Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

П.В. Чесноков. СООТНОШЕНИЕ ЧУВСТВЕННОГО И РАЦИОНАЛЬНОГО (АБСТРАКТНОГО) ПОЗНАНИЯ ПРИ ИССЛЕДОВАНИИ ЯЗЫКА, СООТНОШЕНИЕ ДЕДУКЦИИ И ИНДУКЦИИ

Рассматривая познание как процесс отражения действительности в сознании человека, марксистско-ленинская философия признает чувственные данные первоначальным источником всех наших знаний.

– говорит В.И. Ленин;

Из сказанного следует, что и в области языкознания познавательный процесс должен в конечном счете базироваться на опытных данных. Ими же могут быть лишь восприятие материальных фактов языка и непосредственное «схватывание» соответствующих им (закрепленных за ними) идеальных фактов. Как видим, роль непосредственного отражения при изучении фактов сознания оказывается весьма своеобразной: она состоит во внутреннем переживании этих фактов, чувствовании их как чего-то данного, составляющего основу для их последующего осмысления, подобно тому как чувственные образы предметов действительности выступают в качестве исходного материала для формирования мыслей о них. Иначе и быть не может, ибо нет иного источника получения знаний о фактах сознания как идеальных явлениях.

Никто из лингвистов не сомневается в необходимости познания материальных средств языка через их непосредственное чувственное восприятие. Что же касается идеальных фактов, выражаемых этими средствами, то вопрос о путях их познания и целесообразности их изучения для языкознания оказывается спорным. Представители традиционного языкознания уверены в возможности постигнуть достаточно точно смысловое содержание языковых единиц и их форм путем его непосредственного созерцания и считают это постижение необходимым условием изучения языка. Некоторые сторонники структурной лингвистики вообще отрицают существование каких-либо идеальных фактов, связанных с материальными средствами языка[229]. В этом случае, естественно, полностью устраняется сама проблема познания смыслового содержания языковых единиц. Иные же, признавая реальность связи языковой материи с идеальным содержанием, не верят в возможность более или менее точного постижения содержательной стороны, стоящей за материальными языковыми построениями, и поэтому рассматривают семантический критерий при определении лингвистических явлений как чисто интуитивный, а следовательно, и крайне ненадежный, поскольку

Но если принять точку зрения, согласно которой не существует достаточно определенного и единообразного восприятия языковых значений у различных людей, говорящих на одном и том же языке, в связи с чем исследователь и читатель столь различно оценивают одинаковые семантические факты, то придется согласиться с релятивистской теорией значений единиц языка, отрицающей или, по крайней мере, принижающей возможность взаимопонимания между людьми, которая в свое время нашла весьма яркое выражение в работах В. Гумбольдта[231].

В самом деле, если люди, употребляя одни и те же средства языка, по-разному воспринимают закрепленное за ними смысловое содержание, то они и мыслят при этом не одинаково. Следовательно, не может быть и речи об успешном общении. Однако практика речевого общения между людьми, протекающая в условиях общественно-производственной деятельности, свидетельствует о реальной возможности взаимопонимания. Без достаточно точного обмена мыслями, т.е. при невозможности одинакового «схватывания» значений одних и тех же форм, слов и выражений разными людьми, коллективная трудовая деятельность людей была бы невозможной. Но именно практическая деятельность, коллективная по своей сущности, доказывает идентичность мыслей, возникающих у различных людей при восприятии одних и тех же языковых построений.

Если я, обращаясь к собеседнику, ожидаю от него определенных действий в ответ на мое речевое воздействие и если ответная практическая реакция собеседника соответствует тому, что я ожидал от него, то это является самым верным подтверждением одинакового понимания и мной и собеседником смыслового содержания соответствующих языковых образований, иначе говоря, обнаружением необходимой связи определенных средств языка с некоторым идеальным содержанием, а через него и с объективными фактами. Ведь

Предположим, что один человек обращается к другому с просьбой: Подвинь кирку лопатой, а затем изменяет свою просьбу, говоря Подвинь лопату киркой. Другой человек действительно передвигает в первом случае кирку с помощью лопаты, а во втором – лопату киркой. Разве этот эксперимент недостаточно убеждает нас в том, что оба собеседника воспринимают форму имен кирка и лопата в сложившейся ситуации как выражение орудийного отношения?

Неточности, ошибки в познании семантики языковых единиц и их форм, а также роли материальных фактов языка возникают обычно не при их непосредственном восприятии, а в процессе дальнейшей логической обработки знаний, полученных на основе непосредственного контакта сознания с исследуемым объектом[233], при расчленении, синтезировании и обобщении непосредственных данных.

Так, рассматривая сложносочиненные предложения типа Ты нажми кнопку, и свет загорится, исследователи признают иногда союз и выразителем причинно-следственного отношения. Выражение причинно-следственного отношения в разбираемом случае действительно имеет место. Стоит только произнести эту фразу в присутствии лица, желающего зажечь свет, и указать на нужную кнопку, как кнопка будет нажата с единственной целью получить желаемый результат. Однако наличие причинно-следственного отношения еще не говорит о том, что оно обязательно должно быть выражено союзом и, поскольку в приведенном предложении имеются и другие материальные средства, которые также могли бы раскрывать связь причины и следствия (интонация, порядок расположения частей сложносочиненного предложения с определенной лексической наполненностью). При устранении союза и, но сохранении прежнего порядка расположения предикативных частей сложного предложения и прежней интонации значение причинно-следственного отношения сохраняется: такое изменение не устраняет эффекта, вызываемого анализируемой фразой. С другой стороны, изменение порядка частей предложения при сохранении первоначальной интонации приводит к тому, что прежнее отношение между содержанием одной и содержанием другой части перестает мыслиться. Услышав предложение Свет загорится, и ты нажми кнопку, вряд ли кто-либо станет нажимать кнопку с целью включить свет и, тем более, пытаться как-то зажечь свет с целью нажатия кнопки. Слушатель будет ждать включения света, чтобы затем, в соответствии с командой, нажать кнопку. Отношение между содержаниями предикативных частей сложного предложения будет осмысливаться как простая временная последовательность.

Как видим, по отношению к фактам сознания непосредственное переживание идеального содержания играет такую же роль, какую выполняют ощущения по отношению к материальным вещам, в том числе и по отношению к материальным фактам языка. Неверие в возможность более или менее точного схватывания идеальных фактов с помощью их непосредственного переживания подобно неверию в соответствие наших ощущений предметам материального мира. Если во втором случае конечным результатом оказывается отрицание познаваемости (а порой и самого существования) объективного мира, то в первом случае возникает сомнение в возможности познания идеальной сферы, приводящее при определенных условиях к отрицанию существования сознания, т.е., по существу, к тому же агностицизму, ибо ни о каком познании мира не может быть речи, если не признается сознание, без которого нет и не может быть процесса познания.

Отправляясь от непосредственных данных, исследователь языка должен не ограничиваться лишь своим собственным опытом, а стремиться как можно шире использовать опыт других людей (специалистов и неспециалистов), знакомясь с ним через опрос и анкетирование, сопоставляя с ним результаты своих собственных наблюдений. При этом по мере возможности и необходимости следует прибегать к практической проверке опытных данных.

Нет никаких оснований считать результаты непосредственного «схватывания» семантики интуитивными. Интуиция – это специфическая форма теоретического мышления[234]. Результаты же непосредственного переживания фактов сознания представляют собой опытные данные особого рода. Как источник познания они подобны ощущениям и восприятиям (например, ощущениям зеленого цвета или горького вкуса, восприятиям звуковых обликов отдельных слов или целых фраз). Интуиции также присущ момент непосредственного постижения, но эта непосредственность носит иной характер, в связи с чем интуицию нельзя ставить в один ряд с исходными опытными данными.

Таким образом, интуиция всегда связана с выходом сознания за границы данного в опыте, в то время как непосредственное «схватывание» семантики есть не что иное, как особый вид опыта.

Признание, по существу, рациональных явлений (а семантика в своей основе рациональна) фактами опыта не должно вызывать удивления. Опыт – это то, что непосредственно составляет исходный материал для логической обработки (анализа, абстрагирования, обобщения и т.д.), для логических процессов соответствующего уровня. В этом смысле говорят даже об эмпирических данных для философских абстракций и обобщений (об опытной природе философии), имея в виду открытия конкретных наук и реально протекающий процесс познания во всем его богатстве и многообразии, поскольку последние выступают по отношению к философии как некоторая непосредственная данность, не зависящая от философского исследования[236]. Разумеется, основу всего человеческого познания составляет первичный опыт, т.е. чувственное отражение действительности в сознании человека в виде ощущений и восприятий. Но без формирования опытных данных более высоких порядков никакое развитие познания невозможно.

Говоря о практической проверке наших знаний из области семантики, полученных на основе непосредственного переживания фактов сознания, а также о возможности возникновения ошибок в процессе постижения семантических явлений, мы коснулись взаимодействия опытного и рационального знания в ходе лингвистических исследований. В самом деле, для того чтобы человек мог ожидать определенного воздействия своей речи на сознание других людей и осуществления ими благодаря этому воздействию определенных действий, ему необходимо осознать связь между теми или иными материальными языковыми средствами и соответствующими им фактами сознания, а для этого требуется известное обобщение и абстрагирование, анализ и синтез. Так, уверенность в том, что форма творительного падежа имени вызовет в сознании собеседника идею орудийного отношения, может появиться только тогда, когда значение орудийного отношения в мысли отделено от других значений и противопоставлено им, когда это значение связывается с различными случаями употребления творительного падежа. Ошибочное установление связи значения причинно-следственного отношения с союзом и, а также обнаружение несостоятельности этого заключения являются, как было показано выше, результатом простейших логических операций. Экспериментирование, заключающееся в различных преобразованиях заданной фразы с союзом и, было бы бесполезным без использования определенных логических приемов.

Рассмотренные простейшие случаи познания лингвистических объектов, как и практика лингвистических исследований в целом, свидетельствуют о неразрывной связи непосредственного опытного знания с рациональным, о невозможности как чувственного отражения материальных средств языка, так и непосредственного переживания семантических фактов без их одновременного логического осмысления.

Изучение языка, как и познавательная деятельность человека вообще, есть органическое единство двух противоположных сторон, двух моментов: чувственного (непосредственного созерцания) и рационального (логического мышления)[237]. Это единство ярко выражено в известном высказывании В.И. Ленина:

Взаимоотношение чувственного (непосредственного созерцания, непосредственного переживания) и рационального, роль каждой из этих сторон познания при исследовании языка, как и при изучении любого другого объекта, не есть нечто стабильное и неизменное. Для выяснения характера их взаимоотношения в различных условиях, для раскрытия их роли при различных направлениях познавательного процесса целесообразно предварительно познакомиться с двумя противоположными подходами к изучению языка, которые наблюдаются в современном языкознании. Это необходимо и для того, чтобы понять соотношение ряда других познавательных моментов в лингвистическом исследовании (эмпирического и теоретического, конкретного и абстрактного, индукции и дедукции, рассудка и разума).

Возможность двух противоположных подходов к изучаемому объекту вытекает из диалектики самого объекта, и подобно тому как неразрывно связаны между собой взаимно отрицающие и в то же время предполагающие друг друга, не существующие раздельно стороны объекта, взаимосвязаны и взаимно дополняют друг друга различные подходы к его изучению, хотя они и обладают относительной самостоятельностью в силу абстрагирующего характера человеческого познания.

Выделяя наиболее важную, наиболее существенную черту диалектики, В.И. Ленин писал:

Поскольку единство противоположностей составляет суть диалектики, иначе говоря, суть всего происходящего и существующего в мире, постольку любую закономерность, любое общее положение в науке следует рассматривать в свете этого единства.

Так следует подходить и к тезису о взаимосвязи и взаимообусловленности явлений в природе и обществе. Взаимосвязь и взаимообусловленность явлений не исключает, а, наоборот, предполагает внутреннюю специфику каждого из них, не выводимую из их отношений к другим явлениям, из их положения в системе;

В конечном счете единство специфических особенностей всех компонентов создает основу для свойств системы в целом. Однако, находясь в системе, каждое явление приобретает свойства, являющиеся результатом взаимодействия его внутренних особенностей и особенностей других компонентов системы, т.е. реляционные, системные свойства, не сводимые к его внутренней природе, но проистекающие из нее. Взаимодействуя своими внутренними особенностями, компоненты влияют на систему. Приобретая под воздействием других компонентов реляционные свойства, компонент сам подвергается воздействию системы, определяется ею.

В силу такого диалектического отношения между системой и ее компонентами естественный язык, обладающий системным характером, допускает два противоположных подхода к себе при его изучении:

1) от отдельных языковых фактов к системе языка,

2) от системы языка к отдельным языковым фактам.

При этом под отдельными фактами понимаются не только единичные явления, но и классы однородных явлений.

При первом подходе в качестве исходного объекта изучения выступают отдельные языковые явления. Отправляясь от их внутренних особенностей, исследователь раскрывает связи и отношения между ними. Конечным результатом выявления этих связей и отношений оказывается установление системы языка. Формализация используется весьма ограниченно: для сокращенного фиксирования результатов исследования, для их согласования между собой и для их взаимного обоснования, но не как средство получения новых сведений о языке, так как для этого необходимо знать некоторые общие закономерности изучаемой системы, которые при рассматриваемом подходе могут быть получены лишь по окончании познавательного процесса.

Первый подход не может не быть семантическим. Поскольку исходным моментом при характеристике языкового факта является не его внешнее отношение, а внутренняя сущность, любой факт языка должен квалифицироваться со стороны его связи с соответствующим фактом сознания, ибо именно в этом состоит внутренняя сущность языковых построений, которые сами по себе какой-либо ценности не представляют. Как уже отмечалось, нет оснований опасаться неточности непосредственного выявления смысловых значений языковых единиц: данные об их значениях, подкрепленные многократным повторением их непосредственного осознания, а также постоянной практикой речевого общения и использования языка в процессе различных видов деятельности человека (прежде всего производственной) становятся достаточно определенными. В конечном счете языковому исследованию при любом подходе приходится прямо или косвенно опираться на эти данные. Даже в случае расшифровки текстов, написанных на незнакомом языке, исследователь должен исходить из некоторых общих связей и отношений, которые известны лишь благодаря предварительному изучению вполне осознаваемых фактов других языков. Описанный подход к изучению языка свойствен тому направлению в языкознании, которое принято называть традиционным.

При втором подходе исследователь исходит не из внутренних особенностей каждого факта языка, а из его отношения к другим фактам, из его места если не в системе языка в целом, то, во всяком случае, в пределах некоторой узкой подсистемы, входящей в общую языковую систему. Следовательно, первоначальным объектом исследования являются некоторые простейшие отношения, которые используются затем для квалификации отдельных языковых фактов и выявления их места в системе, а также для умозрительного построения самих фактов на основе системных отношений (фонологические оппозиции в учении представителей Пражской школы, отношения между единицами языка, устанавливаемые на основе дистрибуции дескриптивистами, отношения, отраженные в правилах порождения по непосредственно составляющим, в правилах трансформационной грамматики, в правилах аппликации, и др.)[241].

Отвлеченные фактически от единиц, соотносящихся между собой соответствующим образом благодаря их особой связи со смыслом (прямой или косвенной), эти отношения могут рассматриваться как признаки языковых единиц независимо от семантики последних (например, в дескриптивной лингвистике). Реляционный подход к явлениям языка позволяет характеризовать их без обращения к семантике, потому что в качестве характеристики выступает отношение одних явлений к другим. И даже при рассмотрении значения языковых единиц появляется возможность проводить анализ, по существу, без обращения к смысловому содержанию: значение одних единиц квалифицируется через его отношение к значению других единиц (различие или тождество значений). Такой способ анализа семантики характерен, в частности, для учения Л. Ельмслева о фигурах плана содержания и теории семантических множителей[242].

Важнейшей особенностью второго подхода является использование формализации как средства изучения языка. В идеале при втором подходе вся лингвистическая теория должна строиться дедуктивно в виде математического исчисления[243]. Из заданной минимальной информации о языке благодаря знанию общих закономерностей системы, основу которых составляют математические понятия, должна выводиться вся система языка.

Второй подход характерен для структурного языкознания, понимаемого в широком смысле этого слова.

При внимательном сопоставлении двух рассмотренных подходов к изучению языка с учетом диалектически противоречивого единства основных сторон языковой системы можно убедиться в том, что эти подходы не исключают, а взаимно дополняют друг друга. При этом традиционно-лингвистический подход образует базу для структурного, ибо только с его помощью могут быть получены сведения об отношениях и некоторых общих классах языковых единиц, составляющие отправную точку для структурного анализа, или та минимальная информация о языке и общих закономерностях его системы, без которой исчисление не вскроет специфики языковой структуры, а будет порождать математически-абстрактные построения, соотносимые с любой предметной областью. Поэтому структурный подход смог возникнуть значительно позже традиционно-лингвистического. И в будущем прогресс структурной лингвистики будет возможен лишь при дальнейшем развитии и обогащении традиционного языкознания, поставляющего ему материал, необходимый для абстрактно-дедуктивных построений. Специфическое соотношение двух подходов обусловлено, опять-таки, диалектикой самого познаваемого объекта – таким взаимодействием внутренних и реляционных свойств элементов языка, при котором первые образуют основу для вторых, но не наоборот. Традиционно-лингвистический подход полезен также и для интерпретации систем, полученных в результате структурно-лингвистического исчисления, и для установления целесообразности замены одной системы другою.

Традиционное языкознание может существовать независимо от структурного, но последнее помогает ему уточнить многие его понятия, связать воедино отдельные разрозненные факты, лишний раз проверить и подкрепить те или иные положения. Традиционное языкознание также прибегает к дедукции, опираясь на уже достигнутые знания, но эта дедукция не носит характера исчисления.

Различие подходов к изучаемому объекту обусловливает разное соотношение важнейших познавательных моментов в традиционном и структурном языкознании.

Исследовательский процесс в структурном языкознании по своей сущности является рациональным и дедуктивным. С чувственным отражением он связан генетически – через те исходные данные, которые получены за пределами структурного исследования, которые сформировались в недрах традиционного языкознания на основе вполне определенного опыта.

Такая характеристика структурного исследования может показаться странной. В самом деле, как можно проводить анализ текстов и речевых процессов, которому представители структурного языкознания уделяют такое большое внимание, без чувственного восприятия этих текстов и речевых процессов, без непосредственного переживания в сознании их семантической стороны (если представители структурализма все же учитывают и эту сторону)? Дело в том, что структурная теория языка создается не на основе анализа конкретных текстов и речевых потоков, а дедуктивным путем, как об этом говорилось выше. Разбор и описание конкретного текста осуществляется с помощью алгоритмов, основанных на уже существующей теории языка, которые могут выступать как модели анализа лишь постольку, поскольку они заранее отражают некоторые общие отношения между языковыми фактами, имеющие, бесспорно, место и в анализируемых случаях. Так, выделение в тех или иных отрезках речи фонем, морфем и их вариантов с помощью приемов дистрибутивного метода может осуществляться только тогда, когда мы заранее знаем, что представляют собой фонемы, морфемы и их варианты с точки зрения их места в системе языковых единиц, какие общие отношения существуют между ними. Чтобы проводить анализ конкретных предложений с помощью метода непосредственно составляющих или трансформационного метода, нужно заранее знать правила свертывания и развертывания предложений по непосредственно составляющим или правила преобразования одних конструкций в другие. Эти же правила есть не что иное, как отражение общих иерархических отношений между компонентами предложения или общих закономерностей соотношений между структурами различных типов.

Таким образом, структурный анализ речевого процесса представляет собой практическое использование структурной лингвистической теории, которая включает в себя и структурные методы лингвистического анализа, вытекающие из этой теории и не выводимые непосредственно из анализа речи, поскольку никакие исследовательские приемы не могут быть получены с помощью тех же самых приемов. Здесь наблюдается нечто напоминающее практическое применение математики в тех или иных конкретных областях: в каждой отдельной сфере объективного мира действуют общие математические закономерности, и каждую такую область можно изучать со стороны проявления в ней этих закономерностей, но сами математические закономерности выводятся дедуктивным путем, а не выявляются в ходе исследования отдельных материальных сфер.

Как видим, лишь при структурном анализе конкретного языкового материала (но не в процессе формирования структурной теории) выступают в непосредственном единстве чувственное и рациональное отражение фактов языка. Анализируемые и описываемые явления должны быть прежде всего чувственно восприняты, но они должны быть и осмыслены в свете общей лингвистической теории. И средством приложения этой теории к конкретным языковым фактам являются методы лингвистического анализа.

Осмысление непосредственных данных не может осуществляться без форм выводного знания. В марксистско-ленинской философии выводной мыслительный процесс рассматривается как единство и взаимопроникновение двух противоположных форм умозаключения – индукции и дедукции.

Изучая исследовательские приемы К. Маркса, В.И. Ленин подчеркивал взаимосвязь и взаимодополнение индукции и дедукции[245].

Структурная теория языка по своему существу носит дедуктивный характер. Однако при ее практическом использовании, т.е. при структурном анализе конкретного языкового материала, ярко проявляется непосредственная связь дедукции с индукцией. Для последующего осмысления тех или иных языковых фактов требуется не только их выделение, но и известное обобщение, которое невозможно без участия индуктивных умозаключений. Так, например, при сведении языковых единиц в классы с помощью дистрибутивного метода нужно проследить их поведение в одинаковых и различных окружениях, объединить однотипные случаи и разграничить разнотипные, что может быть достигнуто только с помощью индуктивного вывода. Интерпретация же полученных групп путем распространения на них общих положений теории об отношениях языковых единиц может быть осуществлена лишь дедуктивным путем.

Что же касается формирования самой структурной теории языка, то оно в своей основе дедуктивно и рационально и должно быть целиком отнесено к теоретическому уровню знания. Выступая в виде исчисления, процесс построения этой теории идет по пути восхождения от абстрактного в мышлении к конкретному в мышлении. Именно в этом состоит смысл различных порождающих моделей, например аппликативной. Таков, в частности, характер порождения производных символов от исходных по заданным правилам, с помощью которых простые символы осложняются некоторыми заранее известными формальными свойствами[246]. В рационально-дедуктивном характере и сильная сторона структурной лингвистики, и ее слабость. Сильная сторона состоит в бесспорном соответствии выводов исходным положениям, в стройности и внутренней непротиворечивости теории, в экономности исследования и описания. Слабая сторона заключается в односторонности такого подхода, где за исходный пункт изучения берется система и всякий компонент определяется лишь со стороны его места в этой системе; все, что стоит вне системы, все, что определяется фактами, находящимися вне системы, все, что не укладывается в систему, не подлежит объяснению и молча обходится.

Сама структурная теория выступает как система, стройная и строгая. И это необходимо для познания, поскольку придает ему определенность. Но системный подход создает чрезмерную определенность, ибо требует однозначного ответа на все вопросы и не допускает ответа: и да, и нет. Поэтому он игнорирует случаи перехода от одного состояния к другому, рассматривая неоднозначность как признак несовершенства, несостоятельности теории. Так, в частности, расцениваются структурным языкознанием существующие в настоящее время трактовки слова: ведь нет до сих пор таких определений слова, под которые можно было бы подвести все языковые единицы, признаваемые в практике лингвистического анализа словами. Но такого определения и не может быть, потому что в действительности границы между единицами языка (как и границы между любыми явлениями в природе и обществе)[247] подвижны. А это значит, что не может быть такого определения морфемы, под которое безоговорочно можно было бы подвести все морфемы, невозможно дать такое определение словосочетанию, которое охватывало бы без натяжки любые словосочетания, и т.д. В этом смысле большой интерес представляют соображения П.С. Попова о способности языковых единиц быть в разной степени словами[248], многочисленные случаи выявления фактов нечеткости (подвижности) границы между словами и словосочетаниями в различных языках[249], а также обнаружение и разносторонний анализ всевозможных переходных синтаксических конструкций, например структур, занимающих промежуточное положение между двусоставными и односоставными предложениями или между различными типами односоставных предложений[250].

Определение вскрывает специфику лишь типичных, так сказать, центральных случаев, и только эти случаи могут быть однозначно охарактеризованы тем или иным определением. Переходные, промежуточные случаи нуждаются в различных, порой противоположных определениях, взаимно исключающих друг друга с точки зрения системы, а для этого нужно выйти за пределы системы, преодолеть ее. Структурная модель, рассудочная по своему существу, заключает в себе лишь стимулы для изменений, соответствующих ее общим внутренним отношениям (внутримодельным закономерностям), и не содержит стимулов для преодоления самой себя. Для такого преодоления необходимо действие разумного начала, способного пренебречь требованиями системы, если они стесняют мышление в его стремлении глубже и всесторонне познать изучаемый объект. Разум не только позволяет выйти за пределы прежней системы, но и создает простор для формирования новой, более совершенной системы. Так было, например, с возникновением трансформационной грамматики, появившейся после того, как очевидными стали недостатки порождающей модели непосредственно составляющих, ее ограниченные возможности. Обнаружение ограниченности моделей структурной лингвистики побуждает ее создавать новые, более совершенные модели. Но силы, направляющие ее на такой путь, находятся вне структурной лингвистики. Убеждение в ограниченном характере тех или иных структурных систем и в необходимости их замены (или дополнения) новыми вырастает из знаний, полученных методами традиционного языкознания.

Строго рассудочный характер, обеспечивающий точность и определенность положений структурной лингвистики, обусловливает ее ограниченность и односторонность. В силу того, что любой естественный язык слишком многосторонен и многообразен, полон внутренних противоречий и переходных случаев, разрушающих границы между противостоящими друг другу категориями, его невозможно охватить единой формально непротиворечивой моделью, так как всегда остается огромный материал, не вмещающийся в эту модель, несовместимый с нею.

В качестве исходного момента познавательного процесса в традиционном языкознании выступают чувственное восприятие материальных фактов языка и непосредственное переживание соответствующих им фактов сознания. Именно с этого начинается познание форм выражения и их значений. Но одновременно происходит и осмысление идеальных фактов, а также их связи с определенными материальными средствами, что неосуществимо без абстрагирования и обобщения (без выделения общей формы у ряда материальных образований, без выявления общего значения этой формы и отграничения этого значения от различных индивидуальных значений каждого материального образования). Осознание закрепленности некоторого идеального содержания за известной материальной формой позволяет с высокой степенью достоверности сделать индуктивный вывод о том, что все образования, обладающие данной формой, должны быть связаны с соответствующим ей идеальным содержанием. Именно так (и только так) могло быть первоначально установлено, что основы немецких глаголов, которые способны присоединить к себе суффикс -te, в сочетании с этим суффиксом образуют форму, выражающую идею прошедшего времени, например: sagte, lobte, folgte[251].

Подобные обобщения, опирающиеся непосредственно на опыт и, по существу, лишь подытоживающие, суммирующие и осмысливающие опытные данные, не выходят за пределы эмпирического уровня знания, хотя они при целенаправленном изучении и должны руководствоваться некоторой общей идеей, предшествующей им.

Желая, например, выяснить, как могут сочетаться отношения, возникающие между предикативными частями сложноподчиненного предложения с последовательным подчинением, мы заранее знаем, какие отношения могут устанавливаться между предикативными частями сложноподчиненного предложения, и предполагаем их возможные сочетания. Это предположение становится руководящей идеей в нашем исследовании.

Но изучение языка в традиционном языкознании не ограничивается обобщениями на эмпирическом уровне. На основе данных эмпирического знания, в результате их логической обработки, создаются теоретические построения, идущие дальше простого осмысления непосредственно отражаемых фактов языка (т.е. в основном фактов речи) и вскрывающие сущность языковых явлений. Формирование лингвистической теории осуществляется в процессе дальнейшего абстрагирования и обобщения, с использованием индукции для установления все более и более общих связей между фактами языка и дедукции для подведения вновь обнаруженных связей под уже известные или, по крайней мере, для согласования с ними.

В результате создаются лингвистические абстракции наиболее высоких ступеней, схватывающие наиболее глубокие свойства лингвистических объектов.

Таковы, например, абстракции предельно общих семантических классов слов, общих грамматических категорий, общих синтаксических функций слов и более крупных единиц в составе предложения, общих формальных типов слов и т.п.

Создание предельно высоких абстракций не является самоцелью теоретического уровня познания. Задача теоретического знания состоит в постижении объекта во всем богатстве его содержания, иначе говоря, во всей его конкретности. И поэтому абстрактное выступает лишь как способ, как промежуточный этап в познавательном процессе.

Цель теоретического познания – воссоздание конкретного посредством синтезирующей обработки многих абстракций, т.е. восхождение от абстрактного в мышлении к конкретному в мышлении. Характеризуя этот процесс, К. Маркс писал:

Процесс восхождения от абстрактного к конкретному в теоретическом языкознании хорошо может быть показан на примере образования понятий о частях речи и о так называемых формальных классах слов. Поскольку части речи рассматриваются не как абстрактные чисто семантические группировки слов, а как такие словесные классы, которые характеризуются определенной общей семантикой, определенными грамматическими категориями, формальными особенностями и синтаксическими функциями, постольку понятие о каждой части речи может быть получено в результате органического слияния абстрактных определений всех этих признаков[255]. Попытки построить классификацию слов на одном из них могут быть теоретически полезными, но они всегда будут отличаться недостаточной конкретностью и, следовательно, недостаточной полнотой результата.

Классификацию полных (знаменательных) слов, предложенную Ф.Ф. Фортунатовым, обычно считают формальной (т.е. основанной на материальных формах слов). Действительно, у Ф.Ф. Фортунатова при делении знаменательных слов на классы на переднем плане оказываются морфологические формы: слова делятся прежде всего на имеющие формы словоизменения и не имеющие форм словоизменения[256]. Слова первой группы далее подразделяются на спрягаемые, склоняемые и слова, обладающие, кроме форм склонения, формами изменения в роде. Однако достаточно задать вопрос «На каком основании производится деление форм?», как сразу станет ясно, что за каждым типом форм стоит определенная семантика и определенная роль в более сложных построениях. Формы словообразования и формы словоизменения различаются и отношением привносимой ими семантики к семантике основы слова, и их участием в соединении слова с другими словами. Семантически неодинаковы также формы спряжения, склонения и родовых изменений, а их различную синтаксическую роль нет смысла доказывать.

Когда подобной классификацией стремятся охватить все слова языка[257], важнейшее место в ней начинает занимать противопоставление изменяемых и неизменяемых слов. Нетрудно убедиться в том. что в основе этого противопоставления опять-таки лежит семантика и функциональная роль форм. Русский предлог о имеет варианты об и обо, английский неопределенный артикль в зависимости от позиции приобретает то вид a, то вид an, французский предлог de звучит иногда как d. Видоизменяться могут многие другие служебные слова. Однако, несмотря на все эти изменения, служебные слова должны все же признаваться словами. неспособными изменять свою форму, так как их изменения не связаны ни с семантикой, ни с функциональной ролью.

Оригинальные и плодотворные в определенных отношениях классификации слов, предлагаемые Ф.Ф. Фортунатовым и его последователями, не являются по своей сущности формальными, но они проводятся не по тем основаниям, по каким осуществляется деление слов на части речи[258]. Понятие же о каждом классе слов, выделяемом в таких классификациях, возникает как результат синтезирования ряда абстрактных определений (формального, семантического и функционального), т.е. как продукт восхождения от абстрактного к конкретному.

Анализ традиционного языкознания с гносеологической точки зрения показывает необходимость традиционно-лингвистического подхода к языку для его действительного постижения. Традиционный подход составляет основу познавательной деятельности в лингвистике, без которой любое исследование повисает в воздухе. Структурное языкознание образует некоторую теоретическую надстройку, опирающуюся на этот базис и невозможную без него[259], поскольку невозможна система отношений без соотнесенных объектов, поскольку неосуществимо познание отношений между вещами без предварительного отражения самих вещей, от которых только и могут быть отвлечены отношения, поскольку даже самые изощренные логические построения прямо или косвенно должны опираться на опытные данные. Поэтому несостоятельно стремление некоторых языковедов представить структурную лингвистику как единственное современное направление в языкознании.

Изображение структурного подхода в качестве единственно научного и универсального метода исследования языка превращает структурную лингвистику в релятивистскую концепцию языковой реальности, основанную на неверном понимании соотношения внутренних и реляционных свойств элементов языка и сводящую сущность языковых единиц к их внешним отношениям[260], в то время как осознание односторонности этого подхода, понимание его лишь как одного из аспектов рассмотрения языка, достаточно четкое представление границ его применения, освобождая науку от теоретических заблуждений, позволяет выявить в нем то действительно полезное, что с успехом может быть использовано в практике лингвистических исследований. Всякие попытки умалить значение развития традиционного языкознания подрывают лингвистическую науку в целом. В конечном счете они оказывают плохую услугу и структурному языкознанию, лишая его новых познавательных источников, не способствуя адекватному отражению реально существующих языков.

Дальнейшее развитие традиционного языкознания требует большей строгости и четкости его теорий, большей системности и внутренней взаимосвязанности теоретических построений, изучения в области семантики не только содержания языковых единиц, но и их формальных значений, т.е. значений их форм, их структур, форм и структур самого идеального содержания.

При этом традиционное языкознание может использовать (и практически использует) в своих целях и методы структурного исследования, в особенности для согласования и взаимоподкрепления различных, но взаимосвязанных положений. Традиционное и структурное языкознание не изолированы друг от друга. Представители структурной лингвистики могут проводить исследования и с помощью традиционных методов, и многие из них действительно внесли значительный вклад в развитие традиционного языкознания. Весьма показательно то, что успехи, достигнутые этими исследователями на пути традиционного изучения языка, порою приписываются структурализму.