Ленинизм и теоретические проблемы языкознания

Ю.С. Степанов. ПРИНЦИП ДЕТЕРМИНИЗМА В СОВРЕМЕННОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ

Детерминизм понимается материалистами как необходимые (в отличие от случайных), в частности причинно-следственные, связи, свойственные материальной действительности (а не только мышлению и познанию) и являющиеся одной из форм всеобщих связей вещей.

Такое определение принято в философских энциклопедиях, словарях и других справочных пособиях[194]. Правильное по существу, оно, однако, недостаточно, потому что представляет детерминизм как одно из первичных, не определяемых, а лишь разъясняемых философских понятий. Следуя требованию определения теоретических понятий, мы должны представить детерминизм как производное от более основных и первичных научных понятий в ряду понятий о связях, об онтологии (бытии) и гносеологии (познании).

Изучение связей, в настоящее время значительно продвинувшееся вперед благодаря развитию кибернетики, позволяет выделить основные признаки их классификации: связи случайные – неслучайные, связи причинно-следственные, связи последовательные во времени (диахронные) – связи сосуществования (коэкзистенциальные, одновременные, синхронные) и т.д.

В лингвистике разные типы связей хорошо иллюстрируются различными пониманиями «языкового закона». Характерное для языкознания середины XIX в. (например, у А. Шлейхера) понятие «звукового закона» как непреложного, императивного и всеобщего для данной территории и данного исторического отрезка времени предполагает, что в основе закона лежат связи, во-первых, необходимые (поэтому закон императивен и всеобщ), во-вторых, диахронные (поэтому закон констатирует переход от одного звука к другому, принадлежащему другому времени).

У Ф. де Соссюра качества императивности и всеобщности расходятся, а понятие закона раздваивается на закон синхронный и диахронический. Синхронный закон всеобщ, но не императивен:

Здесь констатируются связи:

а) коэкзистенциальные, связи сосуществования,

б) случайные и необходимые.

Дальнейшее развитие это понимание закона получило в лингвистической типологии (см. ниже). Диахронический закон, по Ф. де Соссюру, императивен, но не всеобщ[196], поскольку изменение лишь одного элемента системы языка, например одной фонемы, влечет за собой звуковое изменение множества слов, в которых эта фонема реализуется (репрезентируется), – изменение действительно необходимое, но лишь иллюзорно всеобщее (изменилась-то в действительности лишь одна фонема).

Здесь, очевидно, констатируются связи

а) диахронные и причинно-следственные,

б) необходимые и случайные одновременно: изменение звуков необходимо вытекает из изменения фонемы, но изменение самой фонемы может быть, по Ф. де Соссюру, и случайным, поскольку сама фонема связана с другими фонемами не императивными синхронными законами.

Понимание закона у младограмматиков составляет лишь переходный этап от дососсюровского понимания к соссюровскому, переходный потому, что понятия «императивности звукового закона» и «языка индивида как единственной реальности» сначала сосуществуют, а затем закономерно сливаются в понятии единичности, индивидуальности и изолированности языкового изменения. На первое место здесь выходит констатация связей диахронных и случайных.

В современной лингвистике, вслед за выделением понятия синхронного закона у Ф. де Соссюра, в последнее, или, лучше сказать, в предпоследнее, время предметом изучения стали главным образом коэкзистенциальные связи, или связи параллельного существования взаимосвязанных черт, аспектов одного и того же состояния системы. (Причинно-следственные связи могут до некоторой степени рассматриваться как частный случай связей сосуществования: связь двух явлений характеризуется при этом всеми теми же чертами, что и в случае сосуществования, но еще и фактором времени – одно следует за другим или из другого, – т.е. «включенным временем».) Связи сосуществования являются предметом лингвистической таксономии и типологии[197]. Поскольку, однако, они рассматриваются вне вопроса о необходимости или случайности и вне вопроса о времени, при «выключенном времени», то это направление есть как бы «облегченный вариант теоретической лингвистики».

Очень много, если не большинство, лингвистических универсалий суть не что иное, как связи необходимого сосуществования, принимающие при логическом их формулировании обычно форму импликаций («если A, то B»). Однако логическая импликация представляет собой, по-видимому, все же не вполне адекватную форму выражения коэкзистенциальных связей. Во-первых, импликация не различает необходимых и случайных связей[198]. Во-вторых, так как в импликации есть момент включения, то импликация не устраняет фактор времени, но лишь нестрого преобразует его, заменяя отношение следования отношением включения. Примером импликации может служить следующая (впрочем, не окончательно доказанная универсалия: если язык имеет окситонный ритм (т.е. немузыкальное ударение на последнем такте всякой ритмической фразы), то этот язык имеет также прогрессивный порядок слов (1). Таким языком является французский (доклад Дж. Палермо на X Всемирном конгрессе лингвистов в Бухаресте в 1967 г.). Более точно указанные коэкзистенциальные отношения должны были бы формулироваться одновременно в двух импликациях, причем второй импликацией была бы следующая: если язык имеет прогрессивный порядок слов, то этот язык имеет также и окситонный ритм (2).

Практически, однако, бывает чаще всего так, что лингвист констатирует в языке или языках одну импликацию в более чистом виде, а другую в менее выраженной форме. Вследствие этого автоматически (вернее – случайно), одна из импликаций, именно та, которая является более надежно установленной, приобретает форму однонаправленной временной зависимости и становится причинно-следственным утверждением. Так, в приведенном примере первая импликация засвидетельствована во французском языке для более раннего периода его развития, чем вторая импликация, отсюда окситонизм трактуется как причина исторических синтаксических сдвигов во французском языке.

В самое последнее время для теоретической лингвистики характерно стремление уйти от «облегченных» типологических вариантов теории и вновь соединить, уже на новом уровне, – на основе предварительного четкого различения, – понятия связей сосуществования, связей необходимых и связей диахронных. Остановимся на трех вариантах этого теоретического устремления.

Один из них представлен в работах Е. Куриловича, который, – если говорить о его подходе в свете данной проблемы, – выделяет среди синхронных связей типа импликаций связи однонаправленные (так называемые отношения «основания» – «fondement» или отношения детерминации), а затем рассматривает их в диахронной перспективе. На этом пути получили блестящее решение многие проблемы группофонем, палатализации, аблаута, ударения и др.[199] Импликации (как они формулируются в современной лингвистике) предполагают только коэкзистенциальные связи, без указания временной направленности и, следовательно, без выявления причинно-следственных связей.

Второй вариант – совмещение этих двух принципов (принципа коэкзистенциальных связей и принципа направленных связей, т.е. причинно-следственных) мы находим в работах Г.П. Мельникова[200]. Для данного языка или группы языков устанавливаются все возможные импликации, а затем выявляется материальный, субстанциональный способ, в котором реализуются важнейшие импликации. Установление «материи связи» позволяет во многих, может быть в большинстве, случаев расположить импликации в логическом порядке в синхронии, установить последовательность импликаций во времени, в реальной истории языка в прошлом и высказывать обоснованные суждения о тенденциях развития системы в будущем.

Разграничение и комбинация понятий коэкзистенциальных связей и связей причинно-следственных в концепциях Е. Куриловича и Г.П. Мельникова позволяет подойти и к разграничению случайных и необходимых связей. Но это весьма существенное разграничение возникает в обеих теориях как простое следствие того, что связи сосуществования, сохраняющиеся на длительных отрезках времени, в диахронии, естественно, оказываются в большинстве случаев не случайными, а необходимыми. И все же причинно-следственные связи могут оказаться и случайными: четкого критерия различения связей случайных и необходимых в обеих концепциях еще нет.

Лингвистическая география (третий вариант), определяя язык (диалект) как территориально определенную совокупность изоглосс с известным «разбросом» границ, подводит к пониманию языкового закона, – и синхронного, и диахронического – как статистического закона, действительного для пучка изоглосс, – для класса явлений, но не для каждого явления в отдельности. С этой точки зрения необходимо лишь то, что действительно для класса явлений; а то, что действительно для одного явления (причинно-следственная связь отдельного факта с отдельным фактом) может быть как необходимым, так и случайным.

Подведем итог сказанному.

1) Существуют коэкзистенциальные связи явлений, понимаемые вне причинных отношений и вне временных отношений; они могут быть как необходимыми (неслучайными), так и случайными. Лингвистические импликации представляют собой пример таких связей.

2) Существуют необходимые связи явлений, понимаемые как во времени, так и вне времени, точнее в синхронии. Некоторые коэкзистенциальные связи, импликации-универсалии суть примеры таких связей.

3) Существуют причинно-следственные связи, могущие быть как необходимыми (неслучайными), так и случайными, т.е. понимаемые вне необходимых отношений: причинно-следственные связи имеют две существенные характеристики: они

· а) связаны с необратимым направлением времени,

· б) всегда понимаемы только в связи с физическим, материальным действием и воздействием.

4) Существуют детерминированные связи (проявление принципа детерминизма), которые, с одной стороны, есть необходимые связи, а с другой стороны, существуют как диахронно, так и синхронно. Иными словами, принцип детерминизма проявляется в таких причинно-следственных связях, или таких коэкзистенциальных связях, которые одновременно являются также необходимыми связями. Детерминированные связи в общем случае (это их существенная характеристика) должны быть понимаемы как отношения между классами событий или явлений.

Таким образом, современное понимание языкового закона, основанное на принципе детерминизма, предполагает, что закон есть констатация:

а) отношения, связи между классами языковых явлений или событий,

б) отношения, могущего существовать как диахронно, в смысле времени, так и синхронно при неизменном времени (и в этом смысле вне времени), но в последнем случае всегда допускающего ту или иную диахронную переформулировку.

При соблюдении этих условий лингвист гарантирован от того, что сформулированный им закон окажется утверждением о случайном, это будет констатацией необходимых связей, которые сами по себе, как первичное качество, констатации, по-видимому, не поддаются.

Что касается причинности, то это более частный случай детерминированных связей, относящийся лишь к диахронным связям, притом к связям единичным. Конечно, мы встречаемся с утверждениями такого рода:

но здесь слово «причина» употреблено не в научном, терминологическом, а бытовом смысле, и вместо «есть причина» следовало бы сказать «детерминирует», если речь идет о действительно необходимых связях. Думается, что объяснение факторов эволюции языка, и в частности развития языка, может быть достигнуто не на основе понятия «причины», а именно на основе принципа детерминированности, соответствующего общему пониманию этого принципа в современной науке.

Детерминизм как философское онтологическое понятие наиболее четко в современных терминах был сформулирован Лапласом:

В этом первом положении Лапласа идет речь о строении самой действительности, независимо от познания ее человеком. Поскольку идет речь о глубинном и абсолютном строении действительности, это положение является онтологическим принципом детерминизма.

Это положение Лапласа может быть принято и сохранено и сейчас, как общая материалистическая формулировка онтологического детерминизма. Однако современная наука не считает, что это положение имеет общий и универсальный характер и в контексте теории самого Лапласа. Напротив, в теории Лапласа

Самое общее уточнение, которое внесла современная наука в этот контекст лапласовского детерминизма, может быть дано здесь словами одного из знаменитых создателей кибернетики, Н. Винера:

Более детальные уточнения, не колеблющие онтологического принципа детерминизма, были внесены в понимание детерминированных связей с появлением квантовой физики. Они сформулированы, например, известным датским физиком Н. Бором, который указывал, что существенно новая черта анализа квантовых явлений – это введение фундаментального различия между измерительным прибором и изучаемыми объектами. Если в классической физике взаимодействием между объектом и прибором можно пренебречь, или, при необходимости, можно его компенсировать, в квантовой физике это взаимодействие составляет нераздельную часть явления.

Итак, онтологический принцип детерминизма утверждает, что в объективной реальности существуют причинно-следственные связи вещей и событий, всегда определенные, но не всегда одно-однозначные (в этом отличие современного понимания – ср. у Н. Винера – от Лапласа); неоднозначность причинно-следственных связей свойственна одним участкам объективной реальности более, чем другим, она свойственна, в частности, явлениям микромира, изучаемым в квантовой физике; наконец, с достоверностью нельзя судить об однозначном или неоднозначном соотношении причин и следствий в тех участках и явлениях объективного мира, где человек выступает одновременно и как участник и как наблюдатель, причем лишь там, где взаимодействием между человеком-наблюдателем и объектом-событием нельзя пренебречь, или нельзя это взаимодействие компенсировать.

Детерминизм как гносеологическое понятие заключается в том, что в каждом отдельном акте наблюдения и познания, и в человеческом познании вообще, всеобщая цепь причин и следствий предстает лишь на ограниченном отрезке, в отдельном своем звене, в связи с чем детерминизм при этом предстает как ограниченный, относительный. Вопрос о том, как объективный детерминизм, формулируемый в виде онтологического принципа, предстает в виде относительного детерминизма в отдельных актах научного наблюдения и познания и в научном познании в целом, – составляет содержание гносеологического принципа детерминизма.

Разделение понятия (и принципа) детерминизма соответственно двум уровням научного знания аналогично разделению истины на абсолютную истину, которая есть полное познание объективной реальности вообще, и относительную истину, представляющую собой лишь более или менее полное приближение к абсолютной истине в отдельном акте познания и в человеческом познании в целом. Нам представляется, что именно такое понимание общего принципа детерминизма соответствует ленинским положениям. Приведем здесь лишь важнейшие из них в данной связи.

Перейдем теперь к более конкретному рассмотрению и формулированию гносеологического принципа. По-видимому, именно Лаплас придал поискам формулировок и гносеологического принципа то общее направление, по которому идут материалистические поиски и теперь: стремление формулировать гносеологический принцип детерминизма в терминах вероятностей. Сам Лаплас применил для формулировки грубую форму простого условного предложения:

Очевидно, что разум каждого отдельного человека-исследователя есть лишь то или иное приближение к этому идеальному разуму, а мера этого приближения и есть мера вероятности его суждения об объективной реальности. Поскольку мера вероятности гораздо гибче, чем констатация предела (предел – это идеальный всеобъемлющий разум), постольку мы и говорим, что общая формулировка Лапласа носит лишь грубый характер, уточнить и разносторонне развить ее и было целью исследователей с тех пор.

Дальнейшие разработки и уточнения указанного принципа со времени Лапласа до наших дней могут быть кратко резюмированы в следующих пунктах (последовательность, в которой мы здесь их перечисляем, не историческая, а логическая; т.е. первым называется то, что с логической точки зрения представляется первичным в современной науке, хотя бы этот вывод и был сделан исторически позднее других).

1) Единая, «монолитная», вероятность, указанная Лапласом («если бы нашелся такой ум, что…»), была расчленена и соотнесена с рядом действительно имеющих место актов человеческого познания. В отдельных познавательных актах (в эксперименте или в опыте, в широком смысле слова) человек наблюдает ограниченное число причин и следствий, их связь для однородных событий есть частота (частота появления одного события после, в связи или по причине другого). Частота, или частотность, очищенная от несущественных материальных параметров событий, и обобщенная на абстрактном уровне, есть вероятность. Таким образом, вероятность так относится к частотности, как любое понятие представляемого, или абстрактного, уровня к своему аналогу на наблюдаемом, или конкретном, уровне, как, например, геометрическая прямая относится к ее изображению мелом на доске. В философских терминах нашего времени это положение может быть выражено так: вероятность должна рассматриваться как непосредственно ненаблюдаемое, «необсервационное (теоретическое) диспозиционное свойство физической ситуации» в его отношении к наблюдаемой «обсервационной относительной частоте событий, на основе которой мы тестифицируем вероятность суждения»[209].

2) В тех случаях, когда вероятность безгранично возрастает, стремится к единице, как своему пределу, связь двух событий как причины и следствия становится одно-однозначной. Таким образом, указанный вначале первый, онтологический принцип детерминизма соотносится со вторым, гносеологическим принципом детерминизма. Иными словами, онтологический принцип детерминизма может быть рассмотрен и «в обратном направлении», как теоретический принцип, представляющий собой дальнейшее теоретическое абстрагирование от понятия безгранично возрастающей вероятности.

3) Поскольку такое соотношение гносеологического и онтологического принципов детерминизма как двух ступеней научной абстракции было установлено, были предприняты – совершенно закономерно – попытки исследовать их взаимоотношение с точки зрения общего процесса образования научных абстракций и абстрактных теоретических понятий. Существенной чертой этого процесса является то, что соотношение теоретического понятия и наблюдаемого явления не просто констатируется, а указывается, как именно, каким процессом можно от наблюдаемого уровня перейти к представляемому, как получить соответствующее теоретическое понятие. Эту черту называют конструктивностью, или конструктивизмом[210]. Именно конструктивизм характеризует соотношение гносеологического и онтологического принципов детерминизма на современном этапе.

Превращение частотности в вероятность, а вероятности, стремящейся к своему пределу, в однозначную детерминированность связано с процессом все большего и большего уточнения и ограничения того класса событий, для которого определяется вероятность. Понятно поэтому, что конструктивное развитие гносеологического принципа детерминизма должно опираться на два необходимых дополнительных условия:

1) объективность (а не субъективность, произвольность) выборки тех физических признаков (параметров) ситуации, относительно которых определяется вероятность и, в конечном счете, детерминированность[211],

2) однородность.

Условие однородности выборки является более сложной и окончательно не решенной, а может быть, и окончательно не разрешимой проблемой.

Если результаты научной артикуляции мира, классы событий или фактов,

Таким образом, конструктивный подход к принципу детерминизма приводит к тому, чтобы формулировать гносеологический принцип детерминизма как вероятностное, или статистически-универсальное, суждение, которое, с логической точки зрения не может быть ни окончательно верифицировано, ни окончательно фальсифицировано. Эта трудность не является, однако, решающей и не может препятствовать построению материалистической детерминистской теории, так как окончательным критерием является здесь критерий научной практики. Посмотрим теперь, какое преломление получает указанная логическая проблема в научной, главным образом лингвистической, практике последних лет.

Размеры этой статьи позволяют остановиться лишь на некоторых, возможно важнейших, вопросах, связанных с гносеологическим принципом детерминизма.

Принцип класса и элемента класса в лингвистике. Поскольку (как это следует из предыдущего) наиболее перспективной представляется нам та[213] лингвистика, которая переносит центр тяжести с однозначно детерминированных или будто бы однозначно детерминированных языковых сущностей на изучение неоднозначно детерминированных явлений, постольку в центре внимания этой лингвистики оказывается не проблема языковых единиц, а проблема классов.

Уясним, прежде всего, какая связь существует между проблемой класса и единицы, с одной стороны, и проблемой детерминизма, с другой. Эта связь вскрывается через два последующих логических звена.

1) Как мы видели из разбора принципа онтологического детерминизма, в объективной реальности существуют, во-первых, явления, в которых нет жестко фиксированных, т.е. одно-однозначных, причинно-следственных связей (хотя, конечно, и в этих явлениях есть сама причинно-следственная связь), и, во-вторых, явления, в которых участие человека как одновременно объективного участника и как наблюдателя исключает для него (для человека) однозначное определение причин и следствий, даже если таковая однозначная связь существует. Таким образом, суждения о системе языка в целом и о многих (но не обязательно о всех) его фрагментах и подсистемах могут быть только вероятностно-статистическими.

2) Вероятность же как теоретическое понятие представляемого уровня в отличие от частотности (см. выше) не может быть свойством единичного события, но лишь свойством класса событий. Таким образом, лингвистические законы, в тех случаях (по-видимому, в большинстве основных случаев теории и понятий представляемого уровня), когда они имеют статистико-вероятностную природу, могут относиться лишь к классам событий или элементов.

Интересно отметить также, что есть материалистическая тенденция трактовать и самый онтологический принцип детерминизма в терминах классов:

Ограничимся здесь только одной иллюстрацией к лингвистической проблеме классов и единиц – принципом определения морфемы.

Исторически первыми в лингвистике были определения блумфилдовского типа:

В этих определениях не различались наблюдаемый и представляемый уровни языка. Различение их привело к разделению понятия морфемы на два: понятие морфа как явления наблюдаемого уровня, с одной стороны, и понятие морфемы как явления представляемого, абстрактного уровня, с другой.

Приведенное определение Л. Блумфилда относится теперь к морфу, а не к морфеме. Необходимость определить все же и морфему, привела далее к существенным противоречиям[216], так как оказалось, что морфы отождествляются и по форме, и по значению, точнее и по означаемому и по означающему, а часто и только по означающему, в то время как морфемы отождествляются только по значению, точнее, по означаемому. Например, морфы английского языка -s, -z, -zz, -en признаются манифестациями одной и той же морфемы множественного числа, вследствие чего сама морфема сводится к значению множественного числа, т.е. к одной стороне знака, к значению, к означаемому, к семе. В соответствии со статистико-вероятностным принципом детерминизма в недискретной лингвистике мы переносим центр внимания на проблему класса, а не единицы. С этой точки зрения морфема определяется как класс взаимозаменяемых морфов[217] и вообще не является единицей в том смысле, как является единицей, единичным и отдельным морф. Это определение намечает и совершенно иную программу исследования грамматики, чем та, которая вытекает из понимания морфемы как единицы, в частности, диктует необходимость исходить не из плана содержания, а из плана выражения. Разумеется также, что при таком подходе полностью сохраняет силу пропорция или аналогия

так как эта пропорция вовсе не указывает на знаковый или незнаковый характер названных явлений, а отмечает лишь одинаковость отношения «класс – элемент» в том и другом разряде.

Остановимся теперь на вопросах иного рода. С точки зрения указанного соотношения принципов онтологического и гносеологического детерминизма некоторые взгляды на проблему детерминизма предстают либо как результат экстраполяции гносеологического принципа в сферу онтологии или, напротив, онтологического принципа в сферу познания, либо как различная комбинация этих двух экстраполяций. Чрезвычайно важно при этом подчеркнуть, что материалистическое, развивающее ленинские мысли и предначертания, понимание вопроса, изложенное в предыдущем разделе, позволяет не только дать наиболее правильную, на наш взгляд, формулировку этого принципа, но и понять рациональное зерно иных концепций, ни в коем случае не отрицая эти иные концепции огульно, а как бы проецируя их на материалистическую плоскость, материалистически прочитывая их, подобно тому, как сам В.И. Ленин, а прежде К. Маркс и Ф. Энгельс материалистически прочли Гегеля. Из других концепций мы остановимся на двух, и наиболее распространенных, и наиболее существенных для понимания положения дел в языкознании.

Первая концепция представлена в философии современного позитивизма, или неопозитивизма. Существо этой концепции сводится к тому, что невозможность констатации полного детерминизма, связанная с ограниченностью отдельного акта познания и человеческого познания вообще, обобщается на онтологическом уровне, проецируется в объективную реальность, которая, таким образом, и предстает как индетерминистская, лишенная объективного детерминизма. С точки зрения данной нами классификации эта концепция может быть охарактеризована как экстраполяция гносеологического принципа детерминизма (т.е. ограниченного, или статистического, детерминизма) в сферу онтологии, а ее представители (а отнюдь не Н. Бор, см. выше) – как истинные индетерминисты. Та же концепция, но с другой стороны, удачно охарактеризована в работе Е. Эйльштейн:

Своеобразный, но во многом близкий к указанному, языковедческий вариант этой общей концепции представлен в работах известного австрийского филолога и языковеда Л. Шпицера, до сих пор имеющих большое научное значение, в особенности в стилистике и литературоведении[219].

Вторая, противоположная, концепция может быть охарактеризована как экстраполяция онтологического принципа детерминизма в гносеологическую плоскость. Сущность ее сводится к тому, что поскольку в объективной реальности действует онтологический принцип детерминированности, причем в этой концепции она понимается как однозначная детерминированность, постольку однозначно детерминирован и каждый отдельный акт познания как объективный процесс (считая извне по отношению к познающему субъекту) и, самое главное, результат этого акта, истина. В языкознании эта концепция своеобразно преломилась в позднем структурализме в теории моделей и в теории порождающих грамматик. Центральным понятием и тех и других теорий является понятие модели как промежуточного звена между объективно детерминированным фактом реальности и актом познания. Наиболее значительные результаты были при этом достигнуты там, где моделируются семиологические структуры, имеющие объективное существование (например, система ударений и ее историческое развитие, система фонем и т.п.). Более спорны результаты попыток моделировать такие языковые явления, которые одновременно являются субъективными актами познания (например, высказывания и предложения), т.е. относящиеся к сфере порождающих грамматик[220].

Характерны полярно противоположные взгляды сторонников той и другой из названных концепций на критерий истинности. По Л. Шпицеру, истинность филологического положения совпадает с психологической убежденностью в том, что оно истинно.

Отсюда – всякое сколько-нибудь действительно значительное филологическое утверждение, будучи истинным, вместе с тем индивидуально и невоспроизводимо другим исследователем: опытность в применении метода

Мы часто сталкиваемся с таким пониманием истинности в литературоведении и стилистике.

В теории порождающих грамматик приняты диаметрально противоположные критерии истинности. Если Л. Шпицер сводит формальное доказательство истинности к психологической убежденности в истинности, то здесь, напротив, пытаются формально определить самую «убежденность в правильности», – прежде всего это относится к «убежденности в грамматической правильности» и понятию грамматической правильности (а понятие грамматической правильности является основой всякого дальнейшего суждения об истинности). Характерно в этом смысле следующее рассуждение Н. Хомского:

(Характерен для указанной второй концепции и заметный в этом рассуждении отказ от статистических представлений о языке.)

В общем, тот же подход к истинности распространяется далее и на положения самой теории порождающих грамматик или теории моделей (что естественно, так как многие положения этих теорий сами являются не чем иным, как «грамматически правильными предложениями метаязыка»). Логическая связь здесь такова: модель предложения есть грамматически правильное предложение метаязыка; если грамматическая правильность хорошо – т.е. формально – определена, то можно легко производить, «порождать», правильные предложения метаязыка, т.е. модели предложений естественного языка. Основным критерием оказывается здесь критерий массовой воспроизводимости явлений, их порождения (опять-таки диаметрально противоположный критерию невоспроизводимости, неповторимости у Л. Шпицера)[224]: если модель «порождает в точности те же самые объекты», что исследуемый механизм, то модель адекватна реальности, а описание истинно[225].

Из двух названных концепций первая представляется все же «профессионально»-философски более обоснованной, чем вторая. Например, содержащееся во второй концепции представление о том, что модель порождает «в точности те же объекты» (в частности, порождающая грамматика порождает в точности те же предложения, что и человек), вряд ли точно в лингвистическом и философском смысле: модель порождает, конечно, не объекты, а структурные аналоги предложений-объектов, т.е. модели же предложений. Различие между реальным предложением-высказыванием и его аналогом – предложением-моделью в порождающей грамматике сводится, по-видимому, в основном к проблеме омонимии: реальное предложение в огромном большинстве случаев имеет два или более смыслов, т.е. омонимично другим высказываниям с той же структурой и вообще тем же по форме (например, У нее кто-то есть в разговорном языке значит

1) «У нее кто-то находится в комнате» и т.п.,

2) «У нее есть любовник».

Модель же порождает лишь структурный аналог либо 1-го, либо 2-го высказывания, т.е. аналог лишь того, что взято здесь в кавычки, но не их отношения омонимии, столь характерные для синтаксиса разговорной речи – недавно и почти внезапно открывшемся для лингвистов новом аспекте языка. Поэтому подлинным антиподом порождающих грамматик является в современной лингвистике описание синтаксиса разговорной речи[226].

В заключение этого раздела нужно подчеркнуть, что названные две концепции нами различались и противопоставлялись – друг другу (а также и сформулированному в первом разделе иному пониманию тех же вопросов) лишь по одному признаку – по их отношению к принципу детерминизма. В то же время по другим чертам и признакам между обеими есть и иные различия и сходства (в частности, общим является гипотетико-дедуктивный метод).