Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

9. Глава. 26 декабря. Один на один

Поскольку Его Величество остановился у дяди в замке Монкальери, то и турнир решили устроить на ристалище при замке. При каждом замке обязательно есть ристалище. Пусть и не внутри стен, и не в шаге от стены, но под рукой. С рассохшимся деревянным барьером, огороженной площадкой для пеших поединков и вытоптанным лугом для пеших и конных бугуртов. Земля там за многие столетия уплотнилась в камень, а вода не скапливается даже в мокрый сезон благодаря правильному выбору места и дренажу.

Парад с проездом по городу проводить не стали. Турин небольшой городок с узкими улочками, не столица и не торговый центр. И оттуда два часа шагом до Монкальери по мокрой зимней дороге. Монкальери и вовсе деревня, где главные строения — мост и замок. Колонне всадников повернуться негде.

Максимилиан активное участие из-за ранений не планировал. Пробитая арбалетным болтом левая кисть еще не зажила. Левая рука становится особенно нужна для управления конем только в бою, когда в правой оружие. Хотя ездить верхом можно и с неподвижными пальцами, намотав уздечку на запястье и управляя конем коленями. Более важно, что не зажила дырка в черепе, и последствия сотрясения мозга все еще давали о себе знать.

Будь Макс здоров, то с ристалища бы не вылезал. Никто не назвал бы его трусом, видя повязку на голове и не левой руке. Никто бы и не удивился, увидев, что рыцарь ранен. Идет война. Многие уважаемые господа приехали в Турин с полей сражений и тоже щеголяли бинтами на видных местах, руками на перевязи и тростями.

Но он обещал поединок доброму сэру Энтони Маккинли. Это святое. Проиграть не позорно, позорно не выйти. Впрочем, даже мысль насчет не выйти у Макса не возникала. Речь не шла о какой-то ставке или обязательствах, которые пришлось бы выполнить в случае поражения. Максимум, шотландец мог бы потребовать прославить свою даму сердца. В этом случае Макс прославил бы любую даму и закончил бы для себя турнир, не привлекая лишнего внимания.

С утра Максимилиан с Шарлоттой и небольшой свитой приехали на турнирное поле. Макс направился к шатру Сансеверино, Поскольку на дворе зима, многие влиятельные сеньоры поставили около ристалища шатры, чтобы там переодеваться к турниру. Там же сразу сложили и доспехи, и копья. Там же и боевых коней с конюхами оставили. Макс своего шатра не привез, и договорился, что Сансеверино даст ему крышу над головой.

Шарлотта пошла за компанию, хотя могла бы сразу свернуть к трибуне для дам, по случаю зимы прикрытой от ветра недавно сколоченным навесом.

Макс поздоровался, выпил теплого вина со специями и начал одеваться при помощи оруженосцев. То есть, Тони Бонакорси и Марио. Обычно у рыцарей есть под рукой больше помощников, но из-за того, что Макс держал в секрете отсутствие левой ступни, одевать себя он доверял только верному Фредерику.

Из Милана в Геную Макс поскакал налегке, а все его немаленькое графское имущество осталось в обозе, который Божией милостью и при посредстве лейтенанта и управляющего смог отступить в Монцу после сдачи Милана. Шарлотта организовала доставку оттуда в Милан самых необходимых по ее мнению вещей, в том числе элеметнов доспешного гарнитура для пешего боя. Легкий трехчетвертной комплект для конного боя, в котором рыцарь отбивался от преследователей до Пиццигеттоне, вывезли организаторы побега. Шустрые ребята из Службы Обеспечения Фуггера вместе с беглецом забрали и его коня, и доспехи, и прочее имущество, включая стальную трость.

Рядом одевались Сансеверино для копейной сшибки и Устин для конного боя на мечах. Русский не рисковал выходить на копьях по европейским правилам, но совсем игнорировать турнир не хотел. Он обещал пару поединков друзьям Сансеверино, которые заинтересовались восточной школой конного фехтования.

Купленная в Генуе лошадь уже слушалась Устина как старого хозяина, с которым пуд соли съели. И вертелась, и прыгала через препятствия, и на задние ноги вставала, и даже боком ходила. Еще один показатель, что этот русский — настоящий рыцарь, а никакой не самозванец. Никакой лошадник-простолюдин не научит коня тому, чему его научит потомственный конный воин.

Их всех троих Макс должен был выходить на ристалище первым. Они с Маккинли договорились отбиться с самого утра, пока рыцари и дамы еще зевают. Ни к чему зрители, если ты ранен, нетвердо держишь меч и чувствуешь вес доспехов.

Максимилиан оделся и вышел. Шарлотта подошла к Сансеверино и тихо сказала:

— Я знаю, что для Вас и коннетабля сделал мой муж.

— Прекрасно, — ответил Сансеверино, — Еще какие-нибудь родственники тоже знают?

— Нет. Я хочу сказать, что мы сделали что могли, и у вас не было рядом других верных рыцарей, которые сделали бы больше.

— Второе верно.

— И первое верно.

— Но есть нюанс. Наши вышестоящие конфиденты испытывают чувства, подобные которым испытывает дама, которую соблазнили, но не удовлетворили надлежащим образом. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — нахмурилась Шарлотта, — Дамы в таком случае могут настаивать на повторном свидании, а могут разочароваться в торопливом любовнике и второго шанса не дать.

— Развивая метафору, — продолжил Сансеверино, — Если дама поймет, что повторного свидания не будет, и это одностороннее решение кавалера, она разгневается.

— И будет мстить, но не вынося свою ярость на публику?

— Именно так. Я смотрю, ко мне пришел очень интересный гость.

У приоткрытого входа в шатер стоял высокий широкоплечий рыцарь. Надо полагать, он видел, что хозяин разговаривает с дамой и счел невежливым прерывать беседу.

Сансеверино махнул рукой, подзывая оруженосца. Оруженосец стоял в противоположном углу шатра, чтобы не подслушивать. Он подошел, и Сансеверино очень тихо сказал Шарлотте.

— Вам стоило бы услышать наш разговор.

— Благодарю, — ответила Шарлотта.

Оруженосец, как бы провожая, вывел ее из шатра. Другой оруженосец впустил рыцаря, завесил за ним вход и встал перед входом как часовой.

Шарлотта предположила, что гость — один из миньонов де Фуа. У всех знатных семей были менее знатные прихлебатели на побегушках. В том числе их использовали как телохранителей или как убийц.

Оруженосец провел ее между шатрами, остановился у задней стенки в месте, которое не просматривалось, и кивнул. Шарлотта кивнула в ответ и встала там же. Оруженосец молча ушел.

Сансеверино протокольно поздоровался. Судя по тому, откуда доносился голос, он переместился к задней стенке шатра.

— Пару слов о де Круа, — сказал гость.

Сансеверино не ответил. Наверное, просто кивнул «слушаю».

— Ваш друг не довез в армию много золота. Надо было довезти четыре четверти, а не одну. Король в случае чего спросит как за четыре. Поэтому нам ничего не присылали, мы ничего не получали. И Вы, кстати, тоже ничего не получали. Кто считает иначе, пусть покажет расписки об отправке и о получении.

— Уже обсуждали. Не довез, потому что враги не дремлют.

— Оде де Фуа, виконт де Лотрек напоминает Вам про Пьяченцу. Он знает от Тривульцио, что Ваши люди сопровождали обоз до Парпанезе. И что один из них проследил до Пьяченцы ту часть золота, которая уплыла на пароме. Некий Фредерик фон Нидерклаузиц сдал епископу Пьяченцы не меньше, чем на полсотни тысяч золота в монетах и слитках. И исчез. Ваш человек вернулся в Парпанезе, оттуда попал к Тривульцио и вынужден был рассказать про Пьяченцу после того, как Тривульцио обозначил, что он знает про золотой обоз.

— Мы это уже обсуждали с Лотреком. Что-то изменилось?

— Лотрек по здравому размышлению считает, что засада на переправе — инсценировка.

— Но зачем надо было везти золото в Монцу, и как четверть золота оказалась в Милане?

— Люди де Круа не знали про засаду. Они верили, что истинный пункт назначения — Монца, Пиццигеттоне или даже Кремона. Ваш отряд смешал им все карты. Ваши люди не знали, что засада не настоящая, а засада сообразила, что охрана обоза сменилась, и это теперь не те, кто должен был сдаться. Самого де Круа ранили, и он потерял управление. Оруженосец, надо полагать, был в курсе, и отвез в Пьяченцу столько золота, сколько получилось. Остальные обозники оказались предоставлены сами себе. Священник-швейцарец чудом встретил наших фуражиров, вторая телега потерялась и была захвачена противником.

— Максимилиан выглядел честным и верным. Даже простодушным. Из-за чего я потерял двадцать отличных парней? — вздохнул Сансеверино,

На самом деле, Максу он верил больше, чем высказанным инсинуациям.

— Медичи нас переиграли.

— Я не верю.

— Лотрек сказал, что если мы прижмем хвост де Круа недостаточно хорошо, и он вывернется, то он побежит за помощью к викарию Турина Пандольфо Медичи. Тогда можете быть уверены.

— Не раньше.

— Но мы собираемся просто ликвидировать этого хитреца, чтобы он уже никуда не побежал.

— Я против. Из соображений справедливости следует дать ему слово.

— Все, что он мог сказать, он уже сказал.

— А все, что он мог привезти, он уже привез?

— Именно так.

— Но коннетабль говорит, что даже четвертью денег и риторикой этого священника он спас нам кампанию. Пахнет черной неблагодарностью, — недовольно сказал Сансеверино, — Мы договаривались в случае чего выгородить де Круа через прекрасную Франсуазу.

— Она уже не согласится. После того, как он обидел ее вчера. И Лотрек больше не считает нужным его выгораживать.

Сансеверино пропустил реплику.

— Понятно, — недовольно сказал гость, — Тогда хотя бы не мешайте.

— Пропавшие четыреста тысяч нельзя просто замести под ковер. И триста нельзя.

— Король отправил в армию еще триста. Он считает, что прошлую выплату перехватили казначей Самблансе или королева-мать, и армия не получила ничего. Если королю докажут, что прошлый платеж неважно через каких посредников попал к рыцарю коннетабля или к рыцарю де Фуа, на нас повесят все пропавшие триста тысяч с таким видом, будто мы их получили и притворяемся бедными. А следующий казначейский обоз он запросто развернет на найм новых швейцарцев. Про которых Вы же и говорили, что будете сопровождать короля на переговорах.

— Что поделать. Когда-нибудь эта история все равно всплывет.

— Лишь бы не прямо сейчас. Если после войны, то всем уже будет плевать.

— Лотрек не вершит правосудие вашими руками, а убирает свидетеля.

— Можно и так сказать. Де Лаваль мертв, Андре и Луи де Ментоны мертвы. Тарди мертв. Де Вьенн надолго застрял в Риме. Остались де Круа и кто еще?

— Генуэзцы.

— Эти промолчат, а допрашивать с пристрастием их не будут.

— Маккинли, — напомнил Сансеверино.

— Кто?

— Шотландец Энтони Маккинли, который в Борго-Форнари задержал телегу золота. Не знал, что де Круа сопровождает целый обоз. И отдал ее Луи де Ментону.

— Откуда знаете?

— Де Круа сам и рассказал. Кстати, Маккинли должен быть здесь. У него назначен поединок с де Круа. Де Круа уже оделся и пошел на ристалище.

— Хорошо. Уберем и его.

— Когда?

— Сейчас, прямо на турнире, пока люди королевы-матери не допросили их с пристрастием. Савойя — ее родная земля. Может быть, генуэзцы или савойцы взяли бы де Круа уже этой ночью, но он удачно прячется под крыло Маргариты Австрийской.

— Кстати, что будем делать с графиней де Круа?

— Все, что она может знать, она может знать с чужих слов. Не будем убивать даму без крайней необходимости. Отправим в какой-нибудь монастырь.

— В монашки?

— Необязательно. Пусть посидит там послушницей, пока эта история не забудется.

— Как хотите, — Сансеверино явно показывал свое неудовольствие, — Но если де Круа попросит у меня доспехов или оружия на бой с вами, я ему не откажу.

— Главное, не предупреждайте.

— Сам догадается. Он не такой простак, каким выглядит, если уж смог выполнить эту миссию.

— Он не выполнил. Выполнили его люди, не полностью и вообще случайно.

— У тебя или твоих друзей есть верные люди, которые довезут семьдесят тысяч золотом, если ты не будешь за ними приглядывать?

Сансеверино сделал паузу, чтобы дать собеседнику ответить, но тот промолчал.

— Даже у меня нет, — сказал старый рыцарь.

— На ристалище ему никакие верные люди не помогут, — ответил гость.

— Вы серьезно думаете убить рыцаря на ристалище? — хмыкнул Сансеверино, — По мне так пустая затея. Ранить еще можно. Но не добить. Герольд сразу бросит жезл.

— Знаю, — весело ответил миньон, — Сначала покалечим, потом долечим. Не первый раз.

Краем глаза Шарлотта заметила какого-то человека, смотрящего на даму, которая зачем-то залезла в проход между шатрами. Она присела и приподняла юбку, как бы собираясь облегчиться. Тот человек ускорил шаг, не желая подглядывать. Шарлотта изобразила, что она как бы только что его заметила и застеснялась. Вскочила и выбежала из прохода в другую сторону.

Поединок с Маккинли должен был состояться по старым простым правилам. На десять ударов. Сначала один рыцарь наносит десять ударов, а второй только защищается. Потом наносит десять ударов другой. Часто оружием для такого поединка выбирают двуручный топор поллэкс, но не этот раз поединщики предпочли двуручные мечи.

Добрый сэр Энтони — опытный боец, — подумал Макс. Шотландец пропустил только один удар, а Макс пропустил три из десяти. Зрители не заинтересовались. Основная публика смотрела на конные сшибки. У ограждения стояли несколько оруженосцев, герольд с помощником и трое рыцарей. Французских рыцарей из Милана, судя по прическам и одежде.

Оруженосцы приняли оружие, помогли поединщикам снять шлемы, подшлемники и латные рукавицы. Дали попить.

Не успели Макс и Энтони сделать по паре глотков, как к ним подошли те трое.

— Господа! Нам кажется, что вы недостаточно добросовестно отнеслись к вашему поединку, — сказал один из них.

— Вы совершенно не старались поразить друг друга, — добавил второй.

— Над вами смеялись даже дамы, — сказал третий.

Макс подумал, что не стоит говорить про забинтованную голову, пробитую руку и хромую ногу. Тем более, что ни первого, ни второго, ни третьего под доспехами не видно.

Маккинли тоже не стал позорно оправдываться и упоминать, что у него под одеждой с дюжину кровавых ран недельной давности, из которых хорошо, если ни одна не разошлась.

Нет ничего особенного в том, что какой-то поединок не вышел красивым. Случается, что предвзятые и недалекие зрители упрекают бойцов в некрасивости поединка. Что бойцы не использовали сложную тактику и технику. Что не держали весь бой максимальную скорость. Что никто не победил нокаутом или нокдауном, не выкинул противника с ристалища, не вмял ему голову в плечи. Что бойцы просто ходили туда-сюда, били друг по другу самыми простыми ударами, которые нарабатывают еще первогодки, и защищались самыми бесхитростными защитами, известными каждому оруженосцу.

Брехливым шавкам не дано понять, что мир крутится не вокруг них с их представлениями о том, как надо. И настоящий, не постановочный, бой может пройти без пустой активности и безрезультатного размена бурными действиями. Десяток-другой бодрых разнообразных парадов и рипостов не обязательно приводит к победе. Суета не нужна. Удар, который противник очевидно отразит, можно и вовсе не наносить. Если бойцы даже просто стоят друг напротив друга, это не значит, что они устали или боятся. Главная составляющая победы — не руки-ноги, а мозги.

Если я его так, то он меня этак? А если так? Шаг, позиция. Как ответил? Здесь можно пробить. Не вышло? Пусть. Второй раз так не делаем. Он бьет, берем защиту, удар в ответ. Отбился, разорвал дистанцию. Не спеша подбирается ключ к защитам, находится уязвимое место. А потом атака, ложный удар, защита, тот самый просчитанный прием — и враг лежит. Или не лежит. Если нашел, чем ответить.

Фехтование требует ума, а работу ума дураку не понять. Дураку надо, чтобы мелькали руки-ноги-клинки. Первое время он и сам, если не струсит взяться за меч, будет то махать в сторону противника с дистанции, с которой заведомо не дотягивается, то переть напролом в ближний бой. Как поумнеет, поймет, что старшие на его три удара в никуда отвечают одним в цель.

Тут, конечно, можно выкатить дилетантский и очевидный ответ, что отсутствие активности в бою не делает бойца даже похожим на мастера. И что мастерство не сводится к одинокому удару. Некоторые мастера могут просчитать поединок на шесть ударов, каждый из которых будет легко парирован и заставит противника чуть-чуть раскрыться, чтобы седьмой безответно прошел в цель.

Надо понимать, что первична в фехтовании работа головы, а не конечностей. Голова должна решать, сколько какой активности надо проявить для победы. Нет единственно верной стратегии против любого врага. Сегодня надо сделать один удар, завтра надо будет загонять темп.

Короче говоря, трое миньонов открыто нарывались. Открыто и невежливо. Потому что турнир есть развлечение, и совершенно незачем ссориться с достойным рыцарем, с которым тебе угодно скрестить мечи или преломить копья.

— Начнем с того, что вы три трусливых поросенка, — сказал Макс, — Вы собираетесь биться со мной всем стадом или по очереди?

— От поросенка слышу, — сказал старший из них, — Мы вызываем вас на бой, тебя и вот этого рыцаря, как там его?

— Добрый сэр Энтони Маккинли, — ответил шотландец, — Трое на двоих или кто-то из вас струсит?

— Трое на троих, если вы найдете кого-то, кто не побрезгует защищать вашу честь.

— Мы найдем и больше, жаль, что вас всего трое, — сказал Макс, — Пешими или конными? Какое оружие?

— Пешими. Поллэкс и копье.

— О! Как в старые добрые времена. Энтони, ты дружишь с поллэксом?

— Оставил свой в Борго-Форнари. Одолжу у кого-нибудь.

— Когда? — спросил Макс.

— Хоть сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

— Принято. Встретимся у герольдов.

Миньоны ушли.

— Кого пригласим? — спросил Маккинли, — Я тут, похоже, никого настолько хорошо не знаю.

— Сансеверино или Устина, — ответил Макс, — Ты не видел тут герба ди Кассано?

— Нет.

— И я не видел. Скорее всего, мессир Доменико воюет за наших врагов, если еще жив.

Не успел Макс дойти до шатра, как к нему подбежала Шарлотта.

— Милый, тебя хотят убить.

— Я знаю. Можешь порадоваться. Тогда тебе не придется идти в монастырь.

— Все равно придется.

— Тогда какая тебе разница, убьют меня или нет?

— Я хочу в хороший монастырь, а не в какой попало.

— Желательно в мужской?

— Желательно в тот из мужских монастырей, куда жены ссылают неверных мужей.

— То есть, на Кипр к иоаннитам? — Макс вспомнил единственную известную ему историю по то, как муж ушел в монастырь при живой жене.

— На Кипр, так на Кипр. Там, наверное, потеплее, чем здесь.

— Если меня не убьют, обещаю, что отправлю тебя на Кипр. Ты довольна?

— Нет. Обещай, что лично отвезешь меня в монастырь и передашь настоятелю из рук в руки.

— Обещаю.

— Даже если придется пересечь море?

— Да.

— На что только не пойдет мужчина ради любимой женщины.

Макс собрался сказать, что больше не любит Шарлотту, но передумал. Это было бы очень некуртуазно и категорически противно духу каникул, турниров и королевского двора. Здесь принято любить всех дам, даже не очень верных.

— На что угодно, — ответил Макс и поцеловал жену.

— Пешим или конным? — спросила Шарлотта.

— Пешим. Трое на трое.

— Ты же говорил, что никто не вызовет на пеший бой хромого.

— Это было про порядочных рыцарей. Меня вызвали непорядочные.