Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

10. Глава. 27 декабря. Третий раз это уже привычка

Третий раз за месяц в темницу, — подумал Максимилиан, — Ладно бы в башню, так в подвал, как какого-то преступника. И что делать?

Дежурного охранника в коридоре не оставили. Тюремщик, пока не ушли конвоиры, пересмотрел все помойные ведра и поставил единственному заключенному то, что получше. Потом зажег в коридоре несколько масляных ламп и тоже ушел.

При тусклом свете ламп Макс сел на каменную табуретку, поднял штанину и отцепил от ноги протез. Хорошо, что от голени осталось достаточно кости и мяса, чтобы опираться на подушку в протезе. А то бы никаких тебе пеших турниров. И так тяжело.

Макс помассировал культю. Протер ее начисто рубашкой. Снял с протеза подушку и тоже хорошо протер ее. Повернул, раскрыл на петлях и снял с протеза деревянный кожух, выполненный по образу и подобию здоровой ноги. Из туфли остался торчать стальной стержень, упиравшийся в сложный шарнир внизу, сбалансированный пружинками.

Из кожуха Макс извлек три тонких стальных детали, из которых сразу свинтил составной ромбический стилет без гарды общей длиной в локоть. Одна грань была заточена, по другой нарезаны зубья как у пилы по дереву.

Взвесил в ладони туго скрученный кожаный мешочек с золотыми дукатами и такой же мешочек с серебром. Дукатов хватило бы на коня и меч, а серебро, хотя оно и больше в объеме, нужно на мелкие расходы там, где золотом не платят. Впрочем, у него забрали меч и кинжал, но не кошелек. Благородный человек вправе улучшать условия своего заключения на возмездной основе.

Еще в протезе нашлась бухта толстого шелкового шнура. Если на нем завязать узелки, то можно спуститься с довольно большой высоты. С одной ногой не стоит прыгать даже там, где стоит прыгать с приземлением на две ноги.

Огниво и трут. Маленький ножик с лезвием едва в три пальца. Хлопковый платок. Им можно проложить подушку, если протез будет натирать культю. Запасной ремешок с пряжкой, если порвется одно из креплений.

Вот самое актуальное. Напильник и пилка по металлу. Возьмут ли они эти прутья? Конечно, возьмет. Скорее всего, здесь мягкое некаленое железо. Достаточно подпилить один прут снизу. Потом приложить усилие, он сломается. Потом загнуть прут кверху, и в дыру может пролезть человек. Может и не пролезть. Лучше подпилить сразу два.

Макс нисколько не сомневался, что оправдательный приговор ему не светит. Можно даже на судебный процесс не надеяться. Придет палач и удавит.

Попытался почесать под левой лопаткой около раны. Если сидеть тут долго, то кто будет менять повязки? Голова и левая рука вроде зажили и не кровоточат. А сегодняшняя рана на спине?

Пилить сейчас или подождать? Заключенных должны кормить. Поэтому лучше подождать, поесть и начинать пилить.

Макс собрал все в протез, оставив под рукой только инструменты по металлу.

— Эй ты, подойди сюда, — сказал он в пустоту.

Вдруг кто-то сидел в пределах слышимости, но за углом коридора. Здесь под землей тихо, и стражник услышал бы даже негромкий скрежет пилы и напильника.

Никто не ответил. Макс покричал в пустоту еще немного, не особенно повышая голос, и пришел к выводу, что ради одного заключенного не стали устраивать постоянное дежурство охраны.

Через некоторое, довольно скучное, время принесли обед. Кусок вареной говядины, хлеб, кружка вина. Тюремщики, по-видимому, еще не определились, как надо кормить заключенного. С одной стороны, это благородный человек, достойный аудиенции у Ее Высочества. С другой стороны, раз он здесь, то его социальный статус несколько снизился.

— Захотите другой еды, любой каприз за Ваши деньги, — сказал тюремщик.

— Хочу уйти отсюда. Сколько с меня? — спросил Макс на всякий случай.

— Не, Вы что! Мне еще дорога моя работа и моя голова.

— Двадцать дукатов.

Тюремщик задумался.

— Это твой доход за полгода, — прикинул Макс.

— Нет, мессир. Я из города в жизни не выезжал. Куда мне бежать на старости лет. Да и дохода у меня больше, чем Вы думаете. Еще поделиться надо будет. И потом бежать из Турина. Может, Вас и не догонят, а меня точно догонят. Вас, если догонят, то вернут сюда, а меня, если догонят, то на месте и повесят.

— Пес с тобой.

— Я тоже так думаю, мессир.

— Сегодня еще будут кормить?

— Перед сном.

— А матрас новый?

— Пока не нашли. В городе благородных гостей полно, а перин мало. Все комнаты сняты, все перины раскуплены. Но Вы плохого не думайте. После каникул все разъедутся, и я Вам куплю и перину, и подушку, и одеяло.

— Иди к черту.

— Пойду с Богом, мессир.

Макс внимательно прислушался, как уходил тюремщик. Щелк-щелк. То есть, дверь за углом запирают на замок снаружи. Значит, перед тем как пилить решетку, надо придумать, как открыть эту дверь. Или сразу напасть на стражников, как только они откроют?

Со старшим их приходит двое. Конечно, не те, что стоят за дверью королевы-матери. Просто замковые стражники. Крупные, сытые, но солдаты, а не рыцари. И слуга, который несет поднос с едой. Четыре удара, чтобы никто не успел закричать? Коридор узкий, толпой стоять негде. Первый открывает дверь, второй за ним, третий и четвертый еще дальше. Удар, рывок, удар, удар, удар? Нет, не успеть. Тем более, на одной ноге.

Прошло еще больше скучного времени. Макс даже подремал, лежа на соломенном матрасе. Раздавил несколько блох. Задумался о том, обитает ли в тюрьме конечное количество блох, которых всех можно передавить, или блохи будут воспроизводиться быстрее, чем их давят.

Прохладненько тут. Попросить жаровню? Не задохнусь?

Принесли ужин. Какое-то густое горячее варево с капустой и бобами. Явно не с хозяйского стола, но неплохо. Все-таки, дворня королевы-матери и себя не забывает.

Маловато, конечно. Похоже, здесь порции считают из расчета на среднего простолюдина, а рыцарь ест больше. Интересно, если лежать, не двигаясь, голод усилится или пройдет?

Макс уже засыпал, когда за углом снова заскрежетал замок. Какого черта им надо? Или меня выпускают? Хотят допросить? Казнить?

Нет. За первым стражником шел хорошо знакомый человек. Устин.

— Выбирайте, мессир, — сказал тюремщик по-итальянски.

Устин ничего не понял и остался на месте.

— Говори, переведу, — сказал Макс.

Тюремщик рассказал, в какой камере какие недостатки. Макс перевел и предложил Устину ту, что напротив. Среднюю в левом ряду. Там капает с потолка, но это пустяки. Зато можно поговорить.

Устин зашел в камеру и сел на матрас. Тюремщик и конвоиры развернулись на выход.

— Стой! — приказал Макс, — Лампы не тушите. И принесите ему поесть.

— Ужин сегодня уже был.

— Арестанта приняли сегодня, значит и кормить должны сегодня. Возьмет и пожалуется на тебя. Благородный рыцарь, не хрен собачий. Еще и иностранец.

— Как угодно господам.

Макс подумал, что он выбрал правильный тон. И почему-то тюремщик слишком добрый, даже услужливый. Надо уточнить.

— Эй, ты!

— Да, мессир?

— Кто обычно сидит в этой тюрьме?

— Обычно свои. Рыцари там всякие, не сажать же их в городскую тюрьму к черни. Слуги герцогские, управляющие. Реже те, кого в городскую нельзя. Или ему там слишком хорошо будет, или слишком плохо.

— Это как?

— Ну вот Ночной Король, когда лишнего себе позволит, сидит у нас. В городской он, сами понимаете, король королем бы был. Или вот поймали душителя, так все время, пока пытали, здесь сидел. В городской его бы сразу самого удушили, а тут он много говорил, могилки показывал. Восемь девиц пропавших нашли и по-христиански на кладбище похоронили.

— Понятно. Свободен.

— Я-то свободен, — с ухмылкой проворчал тюремщик, уходя.

— Тебя за что? — спросил Макс.

— За разбитое сердце, — недовольно ответил Устин, — Нехорошо вышло.

Макс не торопил. Устин помолчал еще немного и добавил.

— Господи, вот право слово, как по льду все это время хожу. Когда думаю, что вас понимаю, это будто кажется, что лед толстый. А на самом деле, не видно, толстый лед или тонкий. На каждом шаге угадывать надо. И местные, главное, знают, как правильно. Я сто раз делаю то, чего от меня ждут, и я молодец, меня все любят. В сто первый раз я все делаю по-вашему, и внезапно я собака худая. Стража, подвал. Бежать некуда, жаловаться некому.

— Жизнь как шахматы. Все живут по одним правилам. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, — сказал Макс.

— Знать бы еще, с кем играешь, — ответил Устин, — С кем на самом деле играешь, кто на доске фигура, а кто так, посмотреть пришел. Ты-то сам тут за что?

— За то золото. Или за того рыцаря на мокром поле, — Макс пожал плечами, — Постой, ты не по этому делу?

— Абсолютно нет. Потом когда-нибудь расскажу. Или не расскажу.

Устин обмолвился про «разбитое сердце». Значит, затронута честь дамы, и благородный человек не нуждается укреплять себя клятвой, чтобы не болтать даже друзьям. Но может и сболтнуть, зависит от обстоятельств. В высшем обществе ходит много достоверных историй про прелюбодеяния, о которых не мог рассказать никто, кроме участников событий.

Макс разделся ко сну и задумался, отстегивать ли протез на ночь. Узнает стража — узнают все. Но если спать в протезе, можно натереть ногу. Если не снимать его сутками, испортится не только нога. Подушка завоняет от пота и загниет. И манжета, которая охватывает бедро, тоже завоняет. Поэтому подумал, снял протез и положил его под одеяло. Утром можно и не вылезать из-под одеяла, пока тюремщик не уйдет, или потребовать, чтобы отвернулся, пока рыцарь одевается.

От скуки он попытался вспомнить внутреннее устройство замка и не вспомнил вообще ничего. Королевские покои не в башне. Окна выходят в город, судя по тому, что это окна, а не бойницы. Вверх он поднимался по широкой прямой лестнице, а вниз спускался по узкой винтовой. За стену из замка выхода нет. Есть выходы на стену, во внутренний дворик и в город.

Во внутренний дворик идти бессмысленно. Придется сидеть там до открытия выхода в город у всех на виду, как вот эта блоха, сидящая на столе. Выходы в город должны бы на ночь закрываться и охраняться. Возможно даже, они закрываются на замки и не откроются независимо от того, есть рядом стража или нет. Вот выходы на стену точно на замок не закрываются, потому что там ходят часовые. Скорее всего, они не патрулируют стены, а дрыхнут в караулке и вылезают только чтобы демонстративно отлить со стены.

Или надо пробраться на второй-третий этаж, найти там комнату, где нет людей, открыть окно и спуститься по веревке. Самая сложная часть, это найти пустую комнату.

Или подняться на крышу замка, чтобы спуститься оттуда. Зимней ночью на открытой всем ветрам крыше, скорее всего, никого нет. Спускаться надо наружу, упираясь ногами в стену. В сторону города два этажа с частыми окнами, а в сторону реки редкие бойницы. Но шнура из протеза тогда точно не хватит. Там от силы на пару этажей и вокруг зубца обвязать. Значит, надо добавить веревок. В пустых камерах двери не заперты, и в каждой лежит матрас из холстины.

Макс пощупал свой матрас. Даже не холстина, а мешковина какая-то. Должна бы быть крепкая на разрыв. Из шести матрасов можно нарезать много полосок. Только вот времени это займет. Резать, связывать. Можно провозиться до рассвета.

Снова шум за дверью. Ввели еще одного задержанного.

— Только что никого не было, и вдруг трое за день, — недовольно проворчал тюремщик, — Выбирайте, святой отец. Осталось: пол кривой, замок заедает, пованивает и сквозняк.

Святой отец? — Макс сел на кровати.

— Пол, — ответил Тодт.

Нового арестанта завели в третью, последнюю, камеру в правом ряду, через стенку от Макса.

— Тодт, за что ты тут? — спросил Максимилиан.

— Поклонился плащанице на свою голову. Я так понимаю, арестовали меня савойяры?

— Да.

— За то, что вез золото французам. Они союзники или как?

— Савойя не участвует в войне.

— И что на самом деле происходит? Какая-то интрига королевского уровня?

— Именно так. Мы получили это золото не совсем легальным путем, и к нам, то есть, ко мне, есть большие претензии у королевы-матери. Тебя взяли как свидетеля. О причастности Устина они, похоже, не знают, а мы не скажем.

— Не понимаю, — вздохнул Тодт, — Мы спасаем Франции кампанию, и нас бросают за решетку.

— Мы спасаем кампанию Оде де Фуа, виконту де Лотреку. Королева-мать не заинтересована в его успехе.

— Потому что она в ссоре с Франсуазой де Фуа? — спросил Устин.

— Да. Но не только. Савойя желает сохранить свою независимость и не быть вассалом Франции, что неизбежно, если все земли вокруг станут принадлежать Франции. Луиза Савойская поддерживает брата, несмотря на то, что ее сын — король Франции.

— У нас такого не могло бы быть, — сказал Устин.

— Мы попали в жернова высокой политики, — сказал Максимилиан, — Поэтому предлагаю бежать, не дожидаясь суда или удавки.

— Согласен, но как? — спросил Устин.

— У меня есть ножовка по металлу. За пару ночей подпилим прутья. Потом я их выломаю, и мы сбежим. Вылезем на крышу замка и спустимся по веревке, которую нарежем из матрасов.

— Давай. Святой отец, Вы с нами?

— С вами, — ответил Тодт, — Раз мы с парнями служим королю Франциску, а савойяры нет, то не будет нарушением правил войны и солдатского долга покинуть сие узилище нештатным путем с нанесением побочного ущерба.

— Согласен. Я тоже рыцарь короля, а сажал меня сюда не король, — сказал Макс.

— Как у вас хитро, — сказал Устин, — Я в гостях у Сансеверино, который рыцарь короля. И меня сажал тоже не король. Давайте пилить решетку.

Макс сразу взялся пилить прут решетки. Но не допилил и до середины, как за дверью послышались шаги. Макс остановился, спрятал ножовку, сдул опилки.

Клац-клац. Открылся замок на двери за углом. Шаркающие шаги кожаных подошв по каменному полу. Макс услышал звуки, которые человек войны узнает даже сквозь сон. Бульканье перерезанного горла. Еще одно.

Макс отбросил одеяло и натянул штаны. Схватил протез, сунул ногу в манжету. Подумал, не лучше ли разобрать его и достать стилет с пилой. Некогда. Ножовку сунул за ремешок и подтянул чулок. Напротив поспешно одевался Устин. Или не одевался? Что он делает? Скручивает рубашку?

В тусклом свете масляных ламп из коридора появился силуэт в сутане и с мечом на поясе.

— Выходите, мессир, если считаете нужным выходить, — сказал Витторио.

Брат-демоноложец держал в левой руке фонарь со свечой, а в правой — связку ключей. Фонарь не давал достаточно света, чтобы увидеть накрывшегося одеялом с головой Устина в камере напротив и Тодта в последней камере.

— Не ожидал, — удивился Макс.

— Почему? Разве кто-то может сказать, что мы бросаем доверившихся?

Макс подумал, не спросить ли про друзей в соседних камерах, но решил задать вопрос, когда Витторио выпустит его из камеры. И морально более сильная позиция, и физически можно будет отобрать ключи, если откажет.

Витторио поставил фонарь на пол, чтобы действовать двумя руками. Подобрал ключ и открыл замок. Макс вышел.

Коридор между камерами был неширокий, и двери открывались в сторону тупика. Чтобы арестант шел на выход, не обходя открытую дверь. Витторио открыл дверь и с ней отошел к тупику. Макс вышел в коридор.

— Проходите, мессир, выход видите, — сказал Витторио.

— Погоди, у меня тут друзья.

— Так Вы от двери хотя бы отойдите.

Макс сделал шаг вперед.

— Берегись! — крикнул Устин.

Макс обернулся и упал. Наспех застегнутый протез спас ему жизнь. Он резко обернулся, потерял опору под левой ногой и рухнул на спину, на ладонь разминувшись с треугольным острием генуэзского ножа.

— Кто здесь? — недовольно сказал Витторио, взглянул вправо и только теперь увидел Устина.

В отблесках стоявшего на полу фонаря Устин показался просто силуэтом, от которого непонятно чего ждать. Но за решеткой.

— Предатель, — сказал Макс.

— Наш общий знакомый отпустил мне этот грех, — ответил Витторио, — Прими смерть стоя, рыцарь!

С морально-нравственной точки зрения он не видел разницы, резать стоящего, сидящего или лежащего. Спереди или сзади. Просто неудобно резать человека, который лежит ногами к тебе.

Макс почесал левую ногу, схватился левой рукой за ближайшую решетку и рывком поднялся на ноги. На правую ногу. Кто-то другой на его месте отлично мог бы тянуть время, лежа на спине, отпинываясь и зовя на помощь. Но при всей эффективности, такая тактика выглядела совершенно не по-рыцарски.

Витторио сразу же нанес укол в сердце, но изменил траекторию на полпути и описал круг лезвием. Руки у Макса были не только сильные, но и быстрые, и правой он тут же попытался перехватить монаха за запястье. Витторио, в свою очередь, соображал в фехтовании как бы не быстрее рыцаря, предугадал захват и увернулся.

На самом деле Макс не чесал левую ногу, а вынул из-под ремешка ножовку. И не пытался захватить руку противника, а пытался ее порезать.

Витторио взмахнул ножом, атакуя правую руку рыцаря. Макс отдернул руку из-под удара, отступил на полтора шага, пока левая рука могла держаться за решетку, и метнул ножовку в лицо монаху.

Расчет был, что монах не сможет игнорировать поражение лица и потеряет мгновение, когда Макс рванется всей силой левой руки, схватит его за одежду и переведет фехтовальный поединок в борцовский.

Но Витторио отбил ножовку ножом и сразу контратаковал уколом в голову. Макс чудом остановил свой рывок на полпути и перехватил монаха за рукав.

Монах перехватил нож из правой руки в левую, сделал шаг вперед, поскользнулся и упал. Стукнулся локтем, выронил нож. Устин скрутил рубашку в длинный, от рукава до рукава, жгут, и этим жгутом подцепил ногу Витторио.

Витторио вывернул рукав из захвата Максимилиана, легко высвободил ногу, откатился к противоположной от Устина стене и вскочил вне досягаемости обоих противников. Попытался выхватить меч, но теперь уже Тодт просунул руки сквозь решетку и схватился за рукоять меча.

Макс, хватаясь за решетки то справа, то слева, в три шага сократил расстояние.

Витторио ударил Тодта левой рукой по запястью, сбил его ладонь со своего меча и отскочил к противоположной решетке, понадеявшись, что та камера точно пустая.

Макс нанес прямой удар в голову, но ловкий монах присел под кулаком и по-подлому ударил снизу в пах. От прямого удара гениталии благородного человека невольно защищает модный гульфик. Он и мягкий, и объемный, и достаточно плотный, чтобы держать форму. Но гадский монах ударил именно что снизу, под гульфик.

Макс повалился на спину, схватив Витторио за что попалось под руку, то есть, примерно за ворот сутаны, и потащил за собой. Весил рыцарь много, и монах не устоял. Он бы мог нагнуться и сбросить сутану, но пояс с мечом задержал просторное одеяние настолько, что монах рухнул на рыцаря.

Голова монаха оказалась напротив решетки Устина, и русский обрушил на нее вертикальный удар основанием кулака.

Не помогло. Пусть голова Витторио и не блистала умом, но удары она держала лучше многих других. И монах очень ловко умел освобождаться от захватов. Макс сам не понял, как так. Вроде схватил, а вот он и вывернулся.

Витторио перекатился по полу, проехал на заднице, отпихиваясь от пола ногами, и вскочил. Теперь уже вне коридора с камерами, спиной к выходу из подвала, и никто не смог бы до него дотянуться через решетку. Выхватил меч.

— А, матерь Божья! — воскликнул он.

Перекатываясь по полу, он уронил свой фонарь, проехался спиной по горящей свече, и теперь на нем загорелась сутана. Витторио бросил меч, расстегнул пояс, через голову стянул горящую одежду, вывернув ее наизнанку, и бросил ее в угол, к каменным стенам.

Макс, пропустив удар в пах, совершенно не чувствовал себя бойцом. Но он, лежа на спине, увидел в замке камеры связку ключей, которую оставил Виттори. Выдернул ключ и сунул связку в руки Устину.

Пока Витторио боролся с огнем, Устин подобрал ключ и открыл свою дверь. Когда монах снова схватился за меч, перед ним уже стоял русский. Со связкой ключей на веревочке вместо оружия.

Удар, еще удар. Витторио раньше не встречал такого верткого противника. Хотя надолго его не хватит. Устин тоже раньше не встречал такого ловкого фехтовальщика, и монах загнал его в угол.

— Ай! — сказал Витторио, отступил на шаг и опустил меч.

У него в левом боку торчал нож. Его собственный нож, оброненный в начале драки. Макс перевел дух, собрался с силами и метнул нож неприцельно, просто по силуэту. Рука не подвела, и острый клинок воткнулся примерно в середину ростовой мишени. Рана не смертельная, монах еще мог бы победить, но Устин ударил его в висок сжатой в кулаке связкой ключей.

— Уф, — сказал Устин и перекрестился, — Кажись, убил.

— В сердце потыкай, — сказал Макс, — До чего подлый сукин сын. Свинья собачья! Чертов выкормыш, оборотень в сутане…

— Полегче, мессир, — попросил Тодт.

При свете догорающей в углу сутаны Устин открыл дверь Тодта, а Макс снял протез и очень аккуратно надел его снова.

— Откуда он пришел? — спросил Тодт.

— Не знаю, — ответил Устин, — Уверен, что не через парадный вход.

Замок изначально, по замыслу и по реализации, не предназначен, чтобы кто попало входил и выходил когда захочет. Замок, выстроенный, чтобы охранять ворота в городской стене. Замок, набитый людьми как муравейник. Замок, где живет королева-мать со своей свитой и охраной. Когда и как Витторио прошел сюда? Когда и как он собирался выйти?

— У вас часто монахи носят мечи? — спросил Устин.

— За всю мою жизнь первого такого встретил, — ответил Макс.

— Давно его знаешь?

— С Генуи.

— Он всегда так ходит?

— Обычно да.

— Значит, он очень заметный. Значит, он прошел сюда так, чтобы его никто не видел.

Очевидное заключение. Но очень важное. Путь, которым он попал сюда, можно даже не пытаться искать. Может быть, это потайной ход. Может быть, это сообщник внутри замка. Как тогда выйти?

— Значит, нам его путем не выйти, и мы выберемся по-другому, — сказал Макс.

— Как?

— Как я и говорил. Поднимемся на крышу замка и спустимся по веревкам из матрасов в сторону города. Лестницы наверх должны быть в наружных башнях.

— Как скажешь. Я вашей архитектуры не знаю.

— Тодт, ты пойдешь с нами через крышу? — спросил Макс.

— Иду, конечно, — сказал Тодт, — Парни меня ждут.

— Если лестницы в наружных башнях, то нам не надо спускаться с крыши на землю, — сказал Устин.

— Как это? — удивился Макс.

— Я тоже думал, что мы спустимся вниз снаружи стены, — сказал Тодт.

— Мы выйдем из башни на стену, — сказал Устин, — Уверен, что дверь там не запирается снаружи, а изнутри не заперта на замок с ключом.

— Но нас увидят… — начал Тодт.

— Новолуние, — сказал Макс, — По стене должен ходить часовой, но этой ночью его не будет. Уверен, что стражники не станут стойко стоять на стене под зимним ветром и зорко вглядываться во тьму. Никакие враги не нападут. Ворота все равно открыты. Город набит рыцарями, как кошелек менялы монетами. Но куда мы пойдем со стены?

— Я видел, что со стены можно спуститься по наружной лестнице на площадь, — сказал Устин, — Там сцена, башня и качели, нас не заметят. Куда пойдем потом?

— К моим друзьям, которые живут у ворот Палатин, — сказал Макс. Как раз недалеко.

Напоследок Максимилиан опоясался поясом Витторио с мечом и ножом. Устин снял пояс с одного из убитых монахом стражников, поднял фонарь Витторио и зажег в нем свечу. Тодт не взял никакого оружия.

Макс сбился в подсчете этажей, и беглецы поднялись по винтовой лестнице до самого верха. На крышу замка. Замок почти спал, если не считать характерных звуков романтических отношений на третьем этаже. Повезло, что никто не выбрал для утех холодную темную лестницу.

Как и стоило ожидать, никакие стражники не ходили ночью ни по крыше, ни по стене. По расписанию, наверное, полагался дежурный на башне, но на открытых площадках башен ветер и дождь чувствовались еще сильнее, чем на стене. Вроде не сильно дует и не сказал, что льет, но брррр. Воздух как пронизан мельчайшими каплями холодной воды, которые оседают на руках и на одежде.

Но кромешной тьмы, характерной для новолуния, не наблюдалось. На севере яркое пламя поднималось выше городской стены. Похоже, горело все предместье. Внутри города пылали пожары не меньше, чем в пяти местах. Ближе к огню наверняка шипела вода, трещали доски и орали люди. Но на крыше стояла такая тишина, что можно было услышать негромкий разговор в десятках шагов.

На противоположном краю крыши спиной к беглецам стояли несколько человек.

— Что происходит, Рене? — спросила Луиза Савойская, — Бунт черни? Заговор? Почему пожары в городе и за городом?

— Три пожара из тех, что я вижу в городе, это адреса, где остановились делегации из Генуи, — ответил Рене де Виллар, — Это может быть чья-то частная война, если предположить, что все генуэзцы единым фронтом выступили на одной стороне. Только я не пойму, кто в таком случае вторая сторона.

— Почему тогда горит Гадюшник?

— Он горит каждые несколько лет. У бедняков нет пожарных дружин. Вопрос в том, почему он горит именно сегодня.

— Кто-то хотел поджечь город? Агенты императора? Но Франциск в Монкальери. Или сейчас и Монкальери подожгут?

— Кто бы это ни был, Турин уже не сгорит. Весь город на ногах. И мирные жители, и городская стража, и наши дорогие гости. Надеюсь, они поймают живыми достаточно поджигателей, чтобы мы смогли их допросить.

Беглецы спустились на этаж, со скрипом открыли притертую дверь, вышли на стену и спокойно спустились на площадь. Посмотрев с крыши, Макс запомнил, что один из огней где-то в районе ворот Палатин. Будем надеяться, что горят не Дино и Джино. Интересно, кто зажег город? Марта, у которой задачи наносить побочный ущерб и наводить панику? Или Фредерик, который потом опять скажет, что он по ошибке и просит прощения?

Марта или Фредерик? Фредерик или Марта?