Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

2. Глава. 25 декабря. Коннетабль

На Рождество 1521 года вся собравшаяся в Турине высшая аристократия отправилась на всенощную службу в собор Иоанна Крестителя. Конечно, можно бы было привезти плащаницу и в церковь Монкальери, но туда бы просто не поместились все благородные рыцари и дамы. Кроме того, собор в двух шагах от замка Акайя, где разместилась королева-мать. Если во Франции король еще может быть в каких-то вопросах главнее, то в Савойе он просто сын Луизы.

Слава Богу, что Шарлотта умела ездить в женском седле. Чтобы проехать здесь на карете, никого не обидев и не оскорбив, потребовался бы и талантливый кучер, и лакеи, а возможно даже и несколько друзей благородного происхождения, чтобы убедить уйти с пути себе подобных. Час верхом не так уж и далеко, погода стояла почти безветренная, и дорогу припорошил свежий снежок.

— Нельзя просто пойти и поговорить с королем, — сказал Максимилиан, имея в виду тяжбу за наследство де Круа.

— Можно, если за тебя кто-то замолвит слово, — ответила Шарлотта.

— Кто?

— Коннетабль Шарль де Бурбон, например. Твой хороший друг, раз уж ради него ты взялся за все это дело с золотом.

— Да, но у него та же беда, — вздохнул Макс.

Казалось бы, переход наследства от покойного супруга к живущему — обычное дело. Не прошло и года со смерти Сюзанны де Бурбон, которая оставила мужу, коннетаблю Шарлю де Бурбону, так называемое «наследство Бурбонов», то есть, богатое герцогство в середине Франции и прочие титулы и активы. Муж-наследник поссорился с королевой-матерью Луизой Савойской, которая тоже происходила из рода Бурбонов.

Королева-мать была дочерью Маргариты де Бурбон и внучкой Карла I де Бурбона, а Сюзанна — дочерью Пьера II де Бурбона и тоже внучкой Карла I. Наследников мужского пола по прямой линии в роду Бурбонов не осталось, а салический закон, ограничивающий права наследниц, касался только престолонаследия.

Луиза Савойская заявила, что она, как внучка Карла I, имеет больше прав на наследство, чем вдовец другой внучки. Король не возразил, и суд принял дело к рассмотрению. Как только об этом узнало высшее общество, в суды потянулись жалобщики с делами того же содержания. Прямые потомки против супругов-наследников. В случае де Круа, супругой-наследницей была Шарлотта, а ее второй муж Максимилиан не мог претендовать ни на земли, ни на титул.

Настоящей причиной ссоры между Луизой Савойской и Шарлем де Бурбоном стали, конечно же, не титул и не золото. Много лет они были любовниками. После смерти тридцатилетней Сюзанны, королева-мать, будучи на пятнадцать лет старше, предложила восстановить отношения, но коннетабль ответил отказом. Злые языки говорили, что он и никогда не любил Луизу, но раньше занимал не тот пост, чтобы ей отказать. Впрочем, и будучи коннетаблем, опасно поссориться с королевой-матерью.

Друзья де Бурбона говорили, что он не заводит новые романы, потому что держит траур по супруге. Все дети Шарля и Сюзанны умерли во младенчестве, поэтому священный долг перед предками требовал от коннетабля жениться снова и обзавестись наследниками. Любая семья во Франции посчитала бы за честь породниться с Бурбонами, но коннетабль не спешил. Возможно, и в самом деле держал траур, потому что женитьба бы сильно упростила ему жизнь. Бывшая любовница не стала бы навязываться молодожену так же настойчиво, как навязывалась вдовцу, а влиятельный тесть мог бы помочь уладить вопрос с наследством.

Про возраст бывшей любовницы в данном случае речи не шло. Деревенская поговорка про «ягодка опять» касается, извините за выражение, баб. Королевы же всегда в отличной форме. На текущий момент официальным любовником королевы-матери считался тридцатитрехлетний адмирал Франции Гийом Гуфье де Бонниве. Возраст от даты рождения в то время никого не волновал, а выглядела Луиза Савойская не сильно старше бравого адмирала.

Стоит упомянуть, что адмирал Франции — должность только номинально морская и не дает права и возможности спрятаться в море от любых поручений Его Величества. Адмирал ранее возглавлял посольство в Англию, а в кампанию текущего 1521 года командовал армейским корпусом в походе на Пиренеи. 19 октября корпус взял город-крепость Фуэнтеррабия в провинции Гипускоа.

Шарлотта де Круа с грустью поняла, что исход ее тяжбы с учетом последних аргументов зависит от того, на чью сторону встанет суд по наследству Бурбонов, королевы-матери или коннетабля.

Коннетабля могли бы спасти два варианта. Или маленькая победоносная война, или примирение с королевой. Война уже началась, но шла с переменным успехом, если так можно назвать потерю Милана.

— Ты выполнил миссию, которую на тебя возложил коннетабль в интересах короля, — сказала Шарлотта, — Напомни ему об этом.

— Ты, кажется, выразила сомнения, что я ее действительно выполнил.

— Зато ты никаких сомнений не выразил. Иди, подай эту новость коннетаблю так же бодро, как подал мне.

— Но коннетабль в опале у короля.

— Пусть он с характерным мужским оптимизмом расскажет королю, как под его мудрым руководством золото короля отправилось по назначению. И что ты — верный рыцарь короля.

— Так мы поссорим короля с королевой-матерью. Никто не будет благодарен, что его поссорили с матерью.

— Тогда валите все на казначея де Самблансе. Будто золото украл он, а не королева-мать. А вы с коннетаблем нашли и переправили по назначению.

— Хм… Об этом я еще не думал.

— У тебя есть день, чтобы подумать. Завтра же съезди в Ревильяско якобы к Сансеверино, и вместе с ним иди на доклад к коннетаблю. Ты ведь еще не докладывал ему, как ты выполнил его поручение?

— Нет, но раз он остановился у Сансеверино, то должен знать, что я довез золото до Вогеры. А может и про бой в Парпанезе. И новости из армии ему должны бы докладывать.

— Значит, он знает, что ты что-то сделал. Или что-то хотя бы делал. Просто добавишь подробностей.

Макс подхватил Шарлотту под колени одной рукой, другой обнял ее за талию, аккуратно снял жену с дамского седла и поставил ее на сухое место. Слуги взяли поводья и повели лошадей в переулки подальше от толпы.

Господа собрались на площади, но в собор никто не спешил войти. Ждали короля, чтобы поприветствовать его и не спеша заходить в высокие двери по порядку знатности через подобающие достоинству интервалы.

Почти сразу подошел паж в цветах Сансеверино.

— Ваша милость, Вас желает видеть мессир Галеаццо Сансеверино, — сказал паж Максимилиану, — На пару слов. Вы можете дойти пешком, здесь близко.

Макс задумался, как повести разговор. В Вогере они с Сансеверино расстались на том, что Макс получил предложение, от которого невозможно отказаться. Отряд сопровождения в двадцать три всадника в обмен на двадцать три тысячи дукатов. Никогда еще один день службы тяжелого кавалериста не оценивался в настолько несоизмеримые суммы.

Именно один день. При Парпанезе отряд попал в засаду и почти полностью разменялся на полсотни пехотинцев и арбалетчиков из Пьяченцы. Максимилиан в этом бою был ранен в голову, а золото разбежалось в три стороны. Благодаря добросовестному и удачливому Тодту, одна телега из трех доехала до французской армии в Монце. Вторую между По и Миланом захватили какие-то фуражиры и привели в Милан к Фуггерам. Третья уплыла на пароме с Фредериком, и о ее судьбе Макс пока ничего не слышал, как и о судьбе оруженосца.

С одной стороны, отряд, стоивший безумных денег, не справился с задачей. С другой стороны, всадники были приданы в помощь Максимилиану, и ответственность за провал на переправе лежала на нем, как на старшем. Как ни крути, а ссориться с Сансеверино не хотелось. Лучше уж и не подходить первому, тем более, что тот за разговором с какой-то дамой Макса не узнал.

Идти пришлось недалеко. Соседний дом, окна выходят на площадь. Подходящее место, чтобы строиться уважаемым людям и принимать еще более уважаемых людей.

— Мое почтение, — поклонился Максимилиан, увидев в маленькой комнате и Сансеверино, и, неожиданно, Шарля де Бурбона, коннетабля Франции.

Рядом с тридцатилетним красавцем коннетаблем шестидесятилетний Сансеверино выглядел старым. Последний раз до этого Макс видел его во дворе замка в Вогере. На почтенные года тогда указывала только седая борода. Величественная осанка и командный голос ставят мужчину вне возраста. Но посади того же полководца рядом с ему подобным, только молодым, и станут заметны все морщины, сколько их есть на лице и на руках. И мешки под уставшими глазами. Признаком старости станет та же борода, которая только что была признаком мужественности.

— Рад Вас видеть живым и невредимым, — сказал коннетабль, повернувшись к Максимилиану, — Докладывайте.

— Я довез золото до Монцы. К сожалению, не полностью, — сказал Максимилиан, — Но сохранил все в тайне.

— Я вчера говорил с Лотреком. Он оценивает сумму, которая доехала до армии, как порядка шестидесяти тысяч, не более.

— Я смог отбить у грабителей примерно три четверти из того, что у них было, — бесхитростно признался Макс, — Даже не знаю, взяли они всю сумму или нет. Мы попали в засаду на переправе в Парпанезе. Меня ранили. Я знаю, что мои верные люди треть доставили в армию. Еще треть досталась фуражирам Фрундсберга, и судьба еще одной трети мне пока неизвестна.

— Слишком мало, чтобы ради этого ссориться с Ее Высочеством. Я недоволен. Надеюсь, Вы сохраните тайну, и мое имя нигде не будет произнесено в связи с этим.

— Клянусь, что я ни разу не упомянул Вас, начиная с нашей последней встречи.

— Точно? — коннетабль посмотрел в глаза собеседнику.

— Единственный человек, который что-то узнал от меня, это наш общий друг Галеаццо. Но Вы сами написали ему письмо, которое я передал, не читая.

— Вы провалили почти всё, — строго сказал коннетабль, — Не соблюли секретность. Потеряли большую часть золота. Что мы скажем королю, если он припрет нас к стенке?

Шарлотта, выслушав историю мужа, сутки раздумывала над правильной подачей событий, и теперь Максимилиан гордо использовал домашнюю заготовку.

— Коннетабля Франции он к стенке не припрет. Если только меня.

— Ты скажешь, что действовал по собственной инициативе? — удивился Сансеверино, — Это приведет тебя на плаху.

— Я прибыл в Геную как помощник королевского финансового контролера Пьера де Вьенна с целью найти денежные средства, которые Его Величество выделил для армии в Милане. Де Вьенн их не нашел и уехал в Рим на конклав. А я остался в Генуе, нашел триста тысяч и довез до армии.

— Не полностью. Далеко не полностью. От силы четверть.

— Четверть больше, чем ничего. С учетом того, какими силами располагал я, и какими силами располагали противники. Никто другой и столько бы не довез.

— Ладно бы золото переехало из кошелька королевы-матери в кошелек короля. Не стыдно бы было рассказать Его Величеству и получить заслуженное прощение. Подумаешь, переместили золото из одного места в другое, не сменив собственника. Но вы в процессе перекладывания из кошелька в кошелек утратили три четверти суммы.

— Категорически не согласен. Во-первых, королева-мать утверждает, что не получала этих денег. Поэтому не может пожаловаться королю, что ее ограбили. Во-вторых, не может быть речи о перекладывании средств из кошелька в кошелек, потому что я не грабил королеву-мать. И близко не подходил к ее бюджету.

— Как это?

— Насколько я понял, Банк передал золото под полную ответственность Андре де Ментона. У него золото украли грабители. Возглавлял их, если это важно, Альфонсо Тарди, советник из Банка. Допросите генуэзцев. Они не смогут повесить на меня ограбление. В конце концов, если они пойдут на такую низость, то вся Генуя знает, что в ночь ограбления я со всеми моими людьми пил на свадьбе племянника.

— Этот Тарди, которого ты обвиняешь, жив и даст показания?

— Мертв, но у меня есть свидетель, который видел его на месте преступления.

— То есть, у де Ментона ты золото не отбирал? — уточнил Сансеверино.

— Клянусь, что отбил золото у грабителей. А насчет пропажи золота короля или золота королевы претензии следует адресовать генуэзцам и де Ментону. Это они его утратили из зоны своей ответственности.

— Ты говорил, у тебя состоялась дуэль с де Ментоном, — напомнил Сансеверино.

— Не знаю, причастен ли он к похищению золота, и было ли у него желание найти похитителей, но после того, как я отобрал золото у грабителей, он пошел по моим следам, догнал меня и вызвал на поединок. Я победил и продолжил свой путь в интересах Его Величества.

— Надо полагать, он мертв и не сможет защитить свое доброе имя.

— Он мертв, но я к этому непричастен. У меня есть свидетель, который подтвердит под присягой, что де Ментона убили генуэзцы.

— Кто конкретно убил?

— Люди некоего Фабио Моральи, муниципального служащего.

— Некий Фабио Моралья сможет дать показания?

— Не знаю. Наверное. Но скорее всего, он мертв. Очень неудобный свидетель, если генуэзцы захотят повесить вину на меня.

— Ладно. Но как ты объяснишь, что, отобрав золото у грабителей, не попытался его вернуть непосредственно тем, у кого оно было украдено?

— Потому что Банк дискредитировал себя, столь небрежно отнесясь к золоту Его Величества. Зачем возвращать деньги, выпавшие из дырявого кошелька, обратно в него же? Лучше отправить их по назначению законному владельцу.

— Это все было бы хорошо, если бы ты привез в армию столько же денег, сколько пропало в Генуе. Король спросит, где его четыреста тысяч? Де Фуа отчитается, что получил шестьдесят, а где все остальное?

— У грабителей я отобрал порядка трехсот тысяч. Галеаццо знает, что на наш обоз напали люди епископа Пьяченцы в Парпанезе. Мне пробили голову, и я лежал раненый у Тривульцио в Пиццигеттоне. Шестьдесят мои люди довезли до армии. Еще примерно столько же позже нашлось в Милане, потому что одну телегу моего обоза захватили фуражиры Фрундсберга. Одну телегу задержал на заставе в Борго-Форнари добрый сэр Энтони Маккинли и передал Луи де Ментону. У него эту часть отобрали какие-то разбойники и увезли в сторону Генуи. Еще четверть мы потеряли на переправе, и я не знаю, где она.

— Маккинли? — переспросил коннетабль, — Кто такой?

— Шотландец на службе Его Величества, — ответил Сансеверино, — У него какая-то скромная должность в французской вертикали власти в Генуе. Он верный рыцарь короля, не клиент ни одной из генуэзских семей, ни связан ни с Медичи, ни с Савойским домом, ни с кем. Достойный человек, живет по своим представлениям о рыцарской чести, которые совпадают с общепринятыми.

— Увезли в Геную. Можно считать, что генуэзцы про эту четверть знают.

— Лучше считать, что они знают про все.

— Не про меня. Верно, Галеаццо?

— Верно. Про твою легкую причастность знаем только мы двое.

— Четверть, четверть… — прищурился коннетабль и строго посмотрел на Максимилиана, — Вы специально избегаете называть суммы?

— Понятия не имею, какие там были суммы. Я даже не уверен, что изъял у грабителей упоминаемые всеми триста тысяч. В бочках были монеты, а в ящиках слитки. Я ничего не пересчитывал и не взвешивал, просто раскидал по весу на четыре телеги, положив в каждую примерно четверть всех монет и четверть всех слитков.

— Вы понимаете, что с мертвых грабителей взять уже нечего, а Вы под подозрением минимум на полторы сотни тысяч?

— Но я не принимал ответственность ни на один дукат. Претензии следует предъявлять тем, кто брал эти деньги и не смог их сохранить.

— Официально.

— Да.

— Ты понимаешь, что неофициально, стоит кому бы то ни было всерьез заинтересоваться судьбой этого золота, и минимум половину суммы будут искать у тебя? — сказал Сансеверино, — То, что ты отобрал золото у грабителей, не делает тебя его легальным владельцем…

— Я знаю, — перебил Макс, — Я и вез его в армию, а не к себе домой.

— И легальным перевозчиком тоже не делает. Ты сейчас человек, за которым числится на полторы сотни тысяч дукатов краденого золота, которое не в твоей зоне ответственности только с твоих слов.

— Я отобьюсь.

— Вряд ли, — сказал коннетабль, — Я уверен, что золото ищет и королева-мать при помощь ее братьев, и, обязательно, генуэзцы, которые его потеряли. Вас захватят и будут пытать. Если Вы не сможете отдать им золото или отчитаться за него, Вас будут пытать сильнее. И Вы расскажете про нашу встречу в Марселе.

— Ну, убейте меня сами, — развел руками Макс.

— Я подумаю над этим. Кстати, где оруженосец, который сопровождал нас с вами в тот день?

— Надеюсь, он жив. В последний раз я видел его в Парпанезе.

Коннетабль состроил недовольную гримасу.

— Никому не говорите про эту встречу, — сказал он и вышел из комнаты.

— После службы Вас приглашают Палеологи из Монферрата, — сказал Сансеверино, — Легализуем ваше знакомство с гостем из далекой Московии. Удивлен, что Анна Алансонская знакома с Вашей супругой.

Первым в собор вошли король Франциск Первый и Франсуаза де Фуа в сопровождении гостеприимного хозяина Карла Третьего Доброго с супругой Беатрис Португальской. За ними –вдовствующая королева-мать Луиза Савойская под руку с штатгальтером Нидерландов Маргаритой Австрийской. Далее — герцоги и графы согласно придворного статуса, и первым из них — коннетабль Шарль де Бурбон, наследник славнейшего рода Бурбонов.

Шарлотта де Круа носила, мягко выражаясь, не самый старший титул во Франции. Вместе с мужем она должна была войти, пропустив несколько десятков более знатных персон. Так что, когда вернулся Максимилиан, они нисколько не опоздали.

Всенощная, очевидно, проходит ночью, поэтому супруги де Круа не встретили никого, кто бы их узнал. Ранее они никогда в Турине не были, и никто не ожидал их здесь увидеть.

Туринский собор выглядел намного скромнее, чем соборы в Генуе и Милане, не говоря уже о Нотр-Дам-де-Пари. Его не так давно построили на скорую руку за каких-то пятнадцать лет. На фасаде даже на башни поскупились.

Впрочем, внутри довольно светло, не душно и относительно просторно, учитывая, что прихожан на этот раз меньше обычного.

Ad Missamin Vigilia, то есть всенощную рождественскую службу, полагается служить епископу. Поскольку епископ Турина Инноченцо Чибо уехал на конклав, вигилию служил викарий, заместитель епископа. Симпатичный молодой человек лет едва за двадцать с гладко выбритым лицом.

— Пандольфо Медичи, — шепнула Шарлотта, — Говорят, умный. Но политического опыта у него маловато.

По окончании службы прихожане причастились святых даров и приложились к Святой Плащанице. В серебряном реликварии лежал потемневший лист холщового полотна, на котором Божьей волей на веки вечные отпечаталось тело Христово. Когда-то эту реликвию привез в Савойю славный рыцарь Жоффруа I де Шарни, а где он ее взял, одному Богу ведомо. Плащаница хранилась в Шамбери, но Карл Добрый привез ее в Турин, чтобы произвести впечатление на гостей.