Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

4. Глава. 25 декабря. Шут и шутовка

Рождеством заканчивается Рождественский пост. Самый важный пост в году после Великого. Пост — не самое подходящее время для турниров и прочих увеселений, поэтому все веселые планы переносятся на сразу после Рождества, на две недели, известные, как «каникулы».

Там, где собирается великое множество Благородных Рыцарей и Прекрасных Дам, как-то сам собой неминуемо образуется турнир. На этих каникулах господам было угодно не откладывать свои желания преломить копья и скрестить мечи. Глашатаи уже третий день голосили по улицам Турина и окрестностей, что турнир начнется после заутрени двадцать шестого декабря во дворе замка Монкальери. Герольды же вели запись желающих в Монкальери с двадцать четвертого числа.

Его Величество прибыл в столицу Савойи Шамбери, где его встретил родной дядя Карл Савойский, также известный, как Карл Добрый, и сопроводил через горы до Турина. Точнее, до принадлежавшего савойскому дому замка Монкальери. Королева-мать прибыла раньше и предпочла разместиться у родственников ветви Раккониджи в замке Савойя-Акайя, встроенном в фортификацию города у юго-восточных ворот.

Замечательный епископский дворец на площади Сан-Джованни на этот раз французская королевская семья не почтила своем присутствием. Епископом Турина был Инноченцо Чибо, ранее упомянутый епископ Генуи из рода Медичи. Да, он совмещал должности епископа в епархиях Генуи и Турина.

Было бы несколько бестактно вести войну с Папой Львом Десятым, который в миру Джованни Медичи, и напрашиваться в гости к его племяннику Инноченцо Чибо. Хотя дворец был хорош и достоин принимать королевских особ. Ранее епископ Доменико делла Ровере уступал свои покои регентше Бьянке Монферратской, которая, в свою очередь, уступала замок Акайя французскому королю Карлу VIII во время его похода на Неаполь.

Назначать торжественный прием в честь прибытия дорогого гостя на Рождество не стали. Кому охота соперничать с Иисусом за внимание добрых христиан. Днем раньше Рождества не успели бы, да не было необходимости устраивать развлечения в пост. Поэтому прием назначили на день позже, а турнир на следующий день после приема.

После полудня двадцать пятого декабря в Монкальери потянулись торжественные выезды знатных сеньоров. Все прибыли налегке, с единицами благородных спутников. С минимумом лакеев, конюхов, горничных. И совсем уж без вооруженного эскорта.

За неимением достаточно просторного крытого зала, гостей принимали сразу во дворе. Герольд встречал почтенных сеньоров в воротах и выкрикивал титулы для королевских особ, восседавших на специально сколоченном помосте во главе стола.

Гости подходили, кланялись, произносили вроде бы стандартные протокольные фразы и получали такие же короткие, но емкие ответы. Максимилиану и Шарлотте досталось короткое «графиня де Круа с супругом» от герольда и приветственный жест от Его Величества. Гости, не имевшие хотя бы графского титула, проходили в свитах более титулованных.

Королева Клод ни в какой Турин через всю страну не поехала и осталась во дворце. По своему обыкновению она была беременна. Уже в шестой раз, при том, что четверо из пяти ранее рожденных детей к этому времени еще живы. Немногие из подданных, даже из благородных, могли похвастать такой здоровой супругой, которая приносит таких здоровых детей.

За отсутствием королевы Клод, рядом с королем сидела постоянная фаворитка Франсуаза де Шатобриан, урожденная де Фуа. Франциск не настаивал, но Франсуаза не показала ни тени сомнения, что ей очень нужно в Турин. Может быть, она опасалась, что сердце короля похитят савойские или итальянские прелестницы. Может быть, она боялась, что королева-мать подложит сыну кого-то из своих фрейлин. Может быть, ее беспокоило, что старший брат, французский губернатор Оде де Фуа, виконт де Лотрек, впадет в немилость за сдачу Милана и потянет на дно всю семью.

Как ни странно, чтобы занять это место она не боролась и не интриговала. Также и никто из значимых придворных не подложил ее в королевскую постель. Она с детских лет считалась красавицей. В девять лет она была помолвлена с Жаном де Лавалем, сеньором де Шатобриан. В двенадцать родила от него дочь и вскоре после этого молодые венчались. Несколько лет Франсуаза жила в поместье мужа, не выезжая ко двору. Но слухи о ее неописуемой красоте дошли до короля, а Франциск привык получать то, что хотел.

Было бы несправедливым утверждать, что Франсуаза стала любовницей Его Величества из материальных соображений. Франциск по-рыцарски ухаживал за ней, а он по праву считался одним из галантнейших кавалеров эпохи. Франсуаза влюбилась в короля, и он щедро одарил и фаворитку, и ее супруга, и ее братьев. Упомянутые ответили ему рыцарской верностью. Жан де Лаваль собирал налоги в Бретани, а Оде де Фуа командовал армией в Италии.

Только Луиза Савойская сразу невзлюбила новую фаворитку. Может, из зависти. Может, из-за того, что семья де Фуа возвысилась без благословления королевы-матери.

Кроме короля на помосте восседали гостеприимный хозяин Карл Добрый с супругой, королева-мать Луиза Савойская и, что несколько неожиданно, штатгальтер Нидерландов Маргарита Австрийская.

В молодости про Маргариту Австрийскую говорили, что она красотой затмила всех прочих принцесс христианского мира. Она и сейчас, перешагнув сорок лет, заслуживала такой оценки. Фигура, не испорченная постоянными родами. Белейшее личико, аккуратный носик, губы идеальной формы, высокий умный лоб, выразительные карие глаза.

К сожалению, красота не принесла ей счастья. Помолвку с французским королем Карлом VIII отменил сам жених. Первый муж Хуан, принц Арагонский, умер, оставив жену беременной. Его сын родился мертвым. Второй брак, с герцогом Савойским, по прозвищу Красивый, продлился всего три года. Их называли самой красивой парой Европы, но увы, Господь не дал им ни одного ребенка. Герцог умер очень молодым, в самом расцвете своей красоты. Маргарита долго скорбела о нем и больше в брак не вступала.

Маргарита приходилась теткой императору Карлу. Карл ценил ее мудрость настолько, что назначил несчастную вдову штатгальтером Нидерландов. На этом высоком посту Маргарита прославилась как справедливая правительница, защитница католической веры и покровительница искусств.

Лучшая подруга Маргариты Австрийской, вдовствующая королева-мать Луиза Савойская также носила исключительно черные платья. Также имела репутацию мудрой правительницы. Считалась очень обаятельной собеседницей. В отличие от бесстрастной Маргариты, Луиза, потеряв мужа, сменила нескольких постоянных любовников из высшего света и Бог знает сколько из скромных рыцарей, недостойных дворцовых сплетен. Не так давно она была влюблена в коннетабля Шарля де Бурбона, с которым вела многолетний роман. Весной текущего, 1521 года, Шарль де Бурбон овдовел. Луиза потребовала, чтобы он на ней женился, но Шарль отказался.

Гостей представили и рассадили за столы. Конец декабря — не самое солнечное время. Но солнце еще светит, стены защищают от ветра, многослойные торжественные костюмы не дают замерзнуть снаружи, а горячая еда и горячее вино согревают изнутри.

После второй перемены блюд во дворе появился королевский шут Трибуле. Считалось, что шут — один из самых близких к королю людей. Шуту можно то, за что прочих повесят. Шут вхож к королю почти в любое время. Шут при короле всегда, ему не надо ездить то в родовые владения, то в армию, то в посольства.

Трибуле выглядел лет на сорок. Невысокий, худой и попеременно то ловкий, то неловкий в зависимости от настроения. Большие веселые глаза, большой южный нос с горбинкой, чисто выбритое лицо и постоянно улыбающийся рот. Близкие знали, что он крещен именем Николя, но этим именем его, наверное, называли только родители.

Вместе с Трибуле вышла привлекательная женщина возрастом немного за тридцать, прической и общим стилем одежды подражавшая Маргарите Австрийской.

— Сегодня у нас в гостях несравненная Колетт Австрийская! — провозгласил Трибуле.

Шут отошел от гостьи и с преувеличенным поклоном попросил:

— Спой, птичка!

— Ах, я стесняюсь! — ответила Колетт нежным девичьим голоском, — Здесь столько красивых мужчин!

— Попросим вместе, — повернулся Трибуле к обществу.

— Спой, птичка! — хором повторили дамы и господа.

— Ну, раз вы просите…

Колетт выпрямилась, вдохнула и запела.

— Не осуди любвеобильных дам,

Тех, что тайком рога мужьям взрастили.

Святоши им бы этот грех простили,

Богоугодным радуясь делам.

Благое дело — страждущему дать.

Клеветникам здесь нечего сказать.

Любовную игру, что юность занимает,

Сравни с игрой за карточным столом:

Здесь даму только картой прижимают.

Когда ж, пришпоренный азарта жгучим злом,

В триктрак ты сел, не дуйся напролом,

Будь начеку, иначе станет жарко:

Поманит игрока душа его, дикарка,

Бездумно постигать суть сладостных наук.

Того ж, кто банк сорвет с Венериным подарком,

Ждет скорбная игра напастей, бед и мук.

— Браво! Браво! Великолепно! — зааплодировали рыцари и дамы.

Колетт смущенно покраснела и присела в глубоком реверансе.

— Браво-браво? — спросил Трибуле, — Правда? Благое дело — страждущему дать?

— Да! Благое! — ответили мужские голоса.

Среди них послышался и женский. Мужчины сразу принялись оглядываться и выискивать, кто это сказал.

— Понимаете ли вы, что такое скорбная игра напастей, бед и мук? — спросил шут.

— Что ты так строго про триктрак? — спросил один веселый толстый рыцарь, — Можно и выиграть.

— Можно и проиграть, — ответил Трибуле, — Потому что любовная игра с дамами это вам не триктрак. И приносит при неудаче не облегчение кошелька, а тяжкую Венерину хворь и вытекающие из нее страдания, моральные и телесные. Вы готовы рискнуть?

— А что нам, от старости помирать? — ответил один из придворных, на вид весьма преклонного возраста.

— Конечно нет! Для чего Его Величество постоянно устраивает войны? Конечно для того, чтобы добрым рыцарям не приходилось умирать от старости. От чего еще вы не хотели бы умереть? — Трибуле загнул палец и обратился к сидевшим за столами.

— От неаполитанской болезни!

— От скуки!

— От поноса!

— От поста и молитв!

— От отравы!

— Кто сказал от отравы? — Трибуле строго оглядел публику, — За что во Франции травят мужчин?

— За измену! — выкрикнул женский голос.

— Наоборот! — ответил ей мужской голос, — Это изменщицы нас травят!

— Зачем? — спросила Колетт.

— Чтобы освободить постель любовнику! — ответил тот же голос.

— Чтоб мы их первыми не отравили! — ответил другой.

— Ой-ой, какие рогоносцы нежные, — сказала Колетт, и дамы рассмеялись.

Колетт снова запела.

— Как минется зима, в леса вернутся птицы,

Рогатые мужья собьются в вереницы.

Мой встанет впереди, он знамя понесет,

Твой в арьергарде пузом затрясет.

А мы с тобой придем со стороны

Воззреть на шествие невиданной длины.

Зрители отреагировали умеренным смехом.

— Почему господа рыцари едва хихикают? — издевательским тоном спросил Трибуле, — Неужели здесь больше тех, кто носит рога, чем тех, кто рога наставляет?

— О нет, пожалей их, Трибуле, — попросила Колетт, — Я знаю, ты сейчас попросишь похлопать первых, а потом вторых.

— Как раз собирался.

— А сам-то ты за кого?

— Я промолчу.

— Почему?

— Не могу же я разорваться.

— Ты женат?

— Нет, но у меня есть любовница. И она изменяет мне не только с мужем.

— Вам смешно, да? — спросила Колетт, — Над собой смеетесь. Я сейчас возьму этот кувшин, — она взяла со стола почти полный кувшин вина, — И оболью парочку хорошо известных мне рогачей.

Колетт с кувшином двинулась вдоль стола, и почти все мужчины на ее пути то наклоняли голову, то прикрывались шляпами или плащами.

— Думаете, я иду обливать Вас, мессир? Или Вас? Может, Вас, Ваше Высочество? — смеялась Колетт.

— А Вы, сударь, почему не укрываетесь? — она остановилась напротив молодого оруженосца.

— Я уж точно не рогоносец! — гордо ответил он.

— Почему же?

— Потому что я не женат, и у меня нет любовницы.

— Так Вы девственник? Какой ужас! Дамы, вы слышали? Здесь есть нетронутый красавчик, который точно не занесет на ваше лоно ни известных насекомых, ни что похуже! Посмотри по сторонам, дружок, полюбуйся, с кем ты мог бы быть еще вчера!

Парень повернулся, зацепился взглядом за откровенно нескромные выражения лиц сразу нескольких дам и покраснел.

— Колетт, обрати внимание, — сказал Трибуле, — Вот этот еще более юный герой желает что-то сказать.

Колетт подошла к десятилетнему Бонифацию Палеологу.

— Когда я вырасту, моя жена будет любить только меня, — гордо сказал тот.

Публика вокруг зааплодировала.

— А Вы, Ваша светлость, будете любить только ее? — спросила Колетт.

— Да. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Браво! Вот самый добродетельный мужчина этого дня!

Трибуле отбежал к двустворчатой двери, у которой стояли двое нарядных стражников.

— Поскольку мы с Колетт непревзойденные мастера слова, местный шут решил не позориться и сбежал, куда глаза глядят. Зато наши дорогие гости привезли своих домашних любимцев, чтобы Его Величество не заскучал без любимых собачек и котиков, — объявил он.

— Эй, я про тебя говорю! — крикнул шут королю, — Скучаешь по своим псинам?

— Нисколько! — ответил Франциск Первый.

— А по шлюхам?

— Отдыхаю от них!

— А по жополизам?

Король замешкался, и за него ответила Колетт.

— Конечно, не скучает, они же все здесь.

— Тогда вот вам настоящий медведь из далекой-далекой Польши! — провозгласил Трибуле.

Стражники распахнули створки дверей, и ливрейные слуги выкатили просторную клетку из вертикальных железных прутьев между деревянным полом и деревянной крышей.

В клетке сидел крупный бурый медведь. В окрестных лесах такие не водились, но медведь не самое сложное создание с точки зрения художников, поэтому все присутствующие сразу узнали зверя и нисколько не удивились. Рядом с клеткой выбежал пестро одетый укротитель.

Медведь встал на задние лапы и сердито зарычал. Люди ответили ему одобрительными возгласами.