Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

1. Глава. 15 декабря. Как вписаться в высшее общество

Разбогатев на две тысячи дукатов и получив приглашение в высшее общество, Устин сразу же озаботился тем, чтобы прилично выглядеть. И начал с доспехов. Не откладывая в долгий ящик, утром в день отбытия из Вогеры, 15 декабря.

— Будь я беден, я бы мог попросить друга о помощи и с великой благодарностью принял бы в дар или во временное пользование коня и доспехи, — сказал Устин, — Но у меня есть две тысячи дукатов. И мне недостойно выходить на ристалище в одолженном, когда я мог бы купить свое. Я бы попросил только о дружеской помощи в подборе доспехов. Ваши кирасы не гибкие, как кольчуги. Наверное, не любая кираса хорошо наденется на любого человека.

— Не беспокойся, — ответил Сансеверино, — Подберем тебе хоть полный комплект. Железо будет сидеть как вторая кожа. На копьях выйдешь?

— Не сочти меня трусом, но я совершенно не готов выступать на копьях по вашему обычаю. Дело не в снаряжении. Этому я не учился.

— Разве копье не самое естественное оружие всадника?

— Лучшее оружие всадника — лук. Потом, при сближении, сулица. По-вашему, кажется, дротик. Легкое копье, чтобы его метнуть. Еще ближе — сабля.

— У вас нет в обычае таранного удара копьем? Как же вы атакуете пехотную баталию?

— Мы не атакуем пехотные баталии. Ни русские князья и бояре, ни татары, ни ляхи не выставляют в поле квадраты пеших воинов в доспехах и с пиками. Между собой и с татарами мы сражаемся только верхом. Пешие воины нужны, чтобы защищать города. Или защищать лагерь, обнесенный стеной из повозок. По-вашему, вагенбург.

— Надо же, — удивился Сансеверино.

— Но у вас в гербе святой Георгий, поражающий змия копьем, — удивился Книжник.

— Дайте мне змия, и я его поражу копьем, — серьезно ответил Устин, — Только не пускайте его верхом, в доспехах и с копьем мне навстречу.

Сансеверино рассмеялся.

— То есть, наши забавы вроде снять копьем кольцо, поразить кочан капусты или «сарацина» тебе по плечу?

— Конечно. И метание копий с седла.

— Дадим тебе такую возможность. Но достаточно ли хороша твоя лошадь для этого?

— Я разбираюсь в лошадях, и она хороша, — уверенно ответил Устин, — Пусть она не пройдет по глубокому снегу и каждую ночь нуждается в теплой конюшне, но она не боится холодного железа и слушается всех моих команд уздой и ногами.

— Это же просто курьерская кобылка с конского рынка. От заводчика-простолюдина.

— Достоинство таких коней в том, что они не только быстрые, но и послушные. В конюшне купца может быть дюжина лошадей, на любой из которых может ездить любой из дюжины всадников. Боевой конь привыкает к одному хозяину. Если конь пережил своего рыцаря, не всегда он покорится даже сыну покойного.

— О, да! — согласился Сансеверино, — Конь для битвы это злой и могучий зверь. Их берут жеребятами и обучают годами. Нельзя просто прийти в большой город и купить боевого коня. Даже если выйти на соборную площадь, поднять над головой кошель и воззвать к продавцам громче иерихонской трубы. Но у нас тут по плану не битва, а турнир. Конь для турнира на копьях более сговорчив. В небогатых семьях на несколько сыновей может быть общий турнирный конь.

— Я купил свою лошадь, выбрав на большом рынке в торговом городе. И она стоит каждого дуката, который я отдал. Быстрая, умная и послушная. Другого коня я покупать не буду.

— Тогда пойдем, подберем тебе доспехи, пока не выехали.

Сансеверино, дожив до седин, собрал хорошую коллекцию доспехов и оружия. Средства позволяли и пробовать новинки, и следовать моде, и держать комплекты на разные случаи.

Устин знал, что доспехи, которые прилично носить рыцарю, стоят очень дорого, и он посчитал, что просить железо попользоваться бесплатно будет позорно для него, а сдавать доспехи в аренду будет неприлично для Сансеверино.

Поэтому он за символическую сумму приобрел у нового друга старомодную миланскую кирасу, сделанную еще в те времена, когда под кирасу не надевали латный горжет. Когда-то этот комплект носил сам хозяин, но за годы он погрузнел и раздался в талии. Набедренники тоже подошли. От защиты ног ниже колена Устин отказался.

К миланскому доспеху прилагались латные руки с локтями на шарнирах и большими наплечниками, а также рукавицы. И закрытый шлем армет с узкими прорезями. Устин не стал это все даже примерять. К шлему с таким обзором надо привыкать месяцами. Как метать копья с таким обвесом на руках? Как махать саблей в стальной рукавице?

Оружейник покопался в своем хозяйстве и выдал руки попроще, где наплечники не закрывали подмышку, а локоть с обеих сторон крепился ремнем и обеспечивал больше свободы действий, чем шарнир. И латные перчатки, где пальцы закрывались стальными чешуйками.

— Я бы не советовал, — сказал Сансеверино, — Хороший удар оставит тебя без пальцев. То есть, пальцы может и не отрубит, но отобьет, и ты уронишь меч.

— Фехтование саблей в первую очередь учит не подставлять пальцы, — ответил Устин, — Я бы и вовсе не брал перчатки, но у вас так не принято.

Шлем тоже подобрали без труда. Из тех новомодных, что известны как «бургиньот», с козьрьком и открытым лицом.

— Такой хорош для легкой кавалерии или для пехоты, — неодобрительно сказал Сансеверино, — Но не для турнира.

— Я не пойду в копейный турнир, — ответил Устин, — А пешим или конным на мечах отлично отобьюсь в легком доспехе.

— Хоть кольчугу пододевай.

— С кольчугой будет тяжело.

— Но у тебя столько уязвимых мест.

— На Руси доспехи еще менее защищают. Нас учат уворачиваться и брать защиты оружием.

— Сегодня уже некогда, но завтра в Тортоне ты мне покажешь свое мастерство.

— Почту за честь.

— И тебе нужно подобрать одежду. У тебя только то, в чем ты приехал?

— Да. Почем у вас одежда?

— Пошить по мерке ты не успеешь. А я не хочу торговать ношеным платьем как старьевщик. Пойдем, подберем тебе что-то из одежды сына, он постройнее меня. В Тортоне портной подгонит.

— Благодарю.

Сын Сансеверино недавно попал в плен, и рисковал просидеть там до тех пор, пока мода не сменится, и лучшие костюмы перестанут быть актуальными в высшем обществе.

Как и следовало ожидать, штанов-шоссов, элегантно облегающих бедра и ягодицы, подобрать не удалось. Они шьются строго по фигуре. Поэтому остановились на паре модных костюмов в имперско-швейцарском стиле, где штаны отдельно, чулки отдельно. У них и дублеты особого прилегания не требовали, так что портному оставалось только ушить их в талии, убрав лишнее в швы. Не сказать, чтобы младший Сансеверино был толст, это Устин за месяцы, проведенные в плену, сильно усох.

Поддоспешный комплект затруднений не вызвал, тренировочные поддоспешники шились как расходники и подгонялись по фигуре шнуровкой. Для турниров богатые рыцари надевали под доспехи дублеты из модных тканей, но небогатые ограничивались гербовой накидкой на кирасу.

В Тортоне к выезду Сансеверино присоединилось еще несколько его вассалов. Город в честь своего сеньора устроил званый ужин. Высшее общество скромной Тортоны не удивило Устина роскошью, но удивило нравами.

За столом господа рыцари рассказывали такие истории:

— В Милане был случай. Один французский рыцарь хотел соблазнить некую местную даму, которая не отвечала ему взаимностью. Дама призналась ему, что отказывает, потому что влюблена в местного, итальянского дворянина, который сам не проявляет к ней интереса, а она не знает, как признаться. Благородное общество в Милане невелико, и все всех знают. Наш друг дал этому итальянцу некоторые советы. Тот им разумно последовал и получил от этой дамы все, что она была готова ему дать. Разумеется, он сообщил об этом своему благодетелю. Тогда наш друг подстриг себе волосы и бороду, оделся так, как обычно одевался этот дворянин, сам в полночь отправился к этой даме и получил от нее то же самое. Дама осталась не в пример более удовлетворенной. Наш друг открылся ей, и она пообещала ему, что отныне больше не будет выбирать себе возлюбленных из числа своих соотечественников и остановит свой выбор на нем.

— В Париже был случай. Один французский рыцарь завел роман с любовницей самого короля. Однажды ночью, когда сия дама принимала этого рыцаря, к ней без предупреждения пожаловал король. По счастью, дело происходило летом, и в камине были сложены про запас сухие ветки и листья, как это принято во Франции. Дама посоветовала рыцарю зарыться в этот валежник как был, в одной рубашке. Бедняга пролежал, не шелохнувшись, все время, пока король не кончил то, за чем пришел. Придворные дамы говорят, что Его Величество не относится к торопыжкам. Встав с постели, король не пожелал открывать ночной горшок и опустошил свой мочевой пузырь в камин, изрядно оросив дрова и несчастного любовника. Но тот и тогда не шелохнулся. По правде говоря, король мог что-то и подозревать, но не будет же Его Величество своими руками раскидывать дрова в поисках соперника. Когда король ушел, добрая дама нисколько не смеялась над рыцарем, а согрела его и дала ему новую рубашку.

— Про короля Франциска говорят, что однажды он зашел к любовнице, и его встретил ее муж. Король приставил меч к его груди и потребовал пообещать, что он никогда не обидит жену, что бы она ни натворила.

Устин не выдержал. Первые две истории, как и несколько предыдущих, еще более-менее могли бы произойти в Москве, но не третья.

— Не понимаю, — Устин удивленно покрутил головой, — Что ответил муж?

— Поклялся не причинять вреда жене и убрался с дороги. А ты бы что сделал на его месте?

— Будь такое у нас дома, я бы убил хоть самого великого князя, посмей он заявить права на мою жену. Но во Франции… Муж мог бы потребовать поединка со словами, что почтет за честь погибнуть от руки достойнейшего рыцаря из-за прекраснейшей дамы. Все-таки, и король Франциск известен воинской славой, и дама, надо полагать, того стоила.

— Хороший ответ! Великолепный, — Сансеверино протянул руку и чокнулся бокалами с Устином, — В такой далекой стране рыцари думают совершенно как у нас. Надо полагать, образ мышления благородного человека везде одинаков, потому что мы правим миром от Бога.

Устин облегченно выдохнул. Кажется, он начал немного понимать образ мышления французского рыцарства. Или нет? Или случайно угадал, а в следующий раз не угадает?

Вечером после пира он на всякий случай взял с собой Книжника и подошел к Сансеверино со скромным вопросом. Надо сказать, что Сансеверино неплохо понимал по-немецки, а Устин в обществе Максимилиана, Фредерика и Книжника более-менее адаптировал свое произношение к местному.

— Мне кажется, что я хожу по очень тонкому льду, — начал Устин, — Вассалы короля Франциска принимают меня за себе подобного. Это льстит мне, но я не впитал ваши традиции с молоком матери. Я боюсь без плохого умысла совершить ошибку, которая меня обесчестит.

— Например?

— Например, я не понимаю ваши отношения между дамами и кавалерами. Считается, что самому залезть в постель к замужней даме — допустимый для рыцаря поступок. Даже одобряемый, если дама не осталась в обиде. Эти же люди рассказывают, что убить застигнутого с поличным любовника не грех.

— Так не залезай в постели к замужним дамам, — весело ответил Сансеверино, — И к непорочным девицам не залезай. При дворе достаточно откровенных куртизанок, с которыми благородный человек, тем более, неженатый, может невозбранно уединиться.

— Да, но я бы не рисковал.

— Чем? Говорю же, никто не будет устраивать дуэль из-за дамы, которая отвечает взаимностью всем. А если не знаешь, такова ли дама, спроси хотя бы меня.

— Нет. Я про неаполитанскую болезнь и прочие заразы.

— А! Болезни нам посылает Господь, и он же излечивает от них.

— Я бы не хотел давать Господу повод послать мне срамную болезнь.

— Брось, у нас эту ерунду уже научились лечить.

— Но у нас-то на Руси еще нет. А проявляется эта зараза не сразу.

— Ты слишком серьезен в твои-то годы. Но ты прав. Я не посоветую тебе флиртовать с неприступными дамами, ибо ты сам говоришь, что не силен в наших обычаях брать крепости осадой или штурмом. Обрати свой взор на вдов. Наиболее терпимо общество относится к забавам вдов, ибо их жизнь без мужей тяжела и безрадостна.

— Но я же не силен в ваших обычаях.

— Именно этим ты и хорош. При верной подаче. Ты гость издалека и возбуждаешь любопытство хотя бы только поэтому. От тебя никто и не будет ждать следования нашим обычаям. Просто будь умеренно осторожен и не настаивай сам, но отвечай на шаги тебе навстречу.

Не дамами едиными жив рыцарь. На следующий день Устин обратился за советом к Книжнику по другому важному поводу.

— Ты священник. Хотя и латинский, но священник. Обещай Господу, что не разгласишь того, что я тебе сейчас расскажу.

— Тайна исповеди священна сама по себе и не требует обещаний, — нахмурился Книжник.

— Не хочу тебя обидеть, ты достойный слуга Господа, но не мой духовный отец. Я не приму латинского причастия и не приму латинского таинства исповеди. Все, что я тебе скажу, будет сказано от друга к другу.

— Никто не узнает об этом.

— Все хотят посмотреть на меня, как на диковинную зверушку, — недовольно сказал Устин.

— Как тебе не стыдно, — строго посмотрел на него Книжник.

Устин поднял бровь. Почему ему должно быть стыдно.

— Формально у тебя нет дипломатического статуса, — сказал Книжник, — Но фактически ты, как дворянин и вассал московского князя, представляешь Московию перед лицом благороднейшего собрания Франции, Савойи и ряда других государств.

— Я в их понимании как бы посол?

— У тебя нет прав подписывать документы от имени своего государя. Поэтому ты не посол, а посланник.

— У нас как-то приехал к князю посол Великого Могола, а князь его не принял, потому что не был уверен, что существует такая страна, и что посол — действительно посол, а не самозванец.

— Вот-вот. Я не уверен, что многие здесь знают что-то о Московии. Расскажи им все, что следует знать о твоей стране благородным людям, чтобы не было конфуза, когда к французскому двору прибудет настоящий чрезвычайный и полномочный посол Московии.

— Расскажу.

На следующей остановке, в Асти, спутники Сансеверино за столом разговорили Устина и с удивлением слушали рассказы про далекую Московию. Про страшные зимы, когда реки превращаются в дороги, способные выдержать хоть армию. Про достойных противников — татар, с которыми война ведется совершенно не так, как привыкли воевать во Франции. Про охоту на волка с плетью, на медведя с луком и на лося с копьем.

Устин весь вечер честно выполнял взятую на себя просветительскую миссию, и его с удовольствием слушали, но что-то было не так. Он снова пошел к Сансеверино.

— Мне кажется, что меня слушают как сказочника, — пожаловался Устин, — Неужели у вас не было путешественников, которые бы открыли благородному обществу мою прекрасную страну? Пару лет назад великий князь принимал императорского посла Герберштейна. Он мог бы написать книгу про нас.

— Увы, — пожал плечами Сансеверино, — Московия у нас совершенно не на слуху. Я про нее слышал, что она находится к востоку от Польши, что тамошние христиане чем-то отличаются от католиков, и правит там пресвитер Иоанн. И я бы не советовал поминать императорского посла. Надеюсь, ваш великий князь не союзник императора Карла?

— Великий князь Иоанн — отец нынешнего Василия. И с императором Карлом мы не заключали союза, насколько я знаю. Просто я не хочу быть сказочником. Как я могу доказать, что я рыцарь из Московии, а не самозванец, если Московию у вас не знают?

— Что ты рыцарь, и так видно, — уверенно сказал Сансеверино.

— Может быть, герольды знают хотя бы фамилии и гербы хотя бы вашей правящей династии? — спросил Книжник, — Если вы не католики, то ваш великий князь может быть в родстве с болгарскими, сербскими, греческими, византийскими знатными домами.

— Это верно, — оживился Устин, — Наш великий князь Василий по отцу происходит из Рюриковичей, а его мать — принцесса Софья Палеолог, племянница византийского императора Константина. Я слышал, где-то рядом правит другая ветвь Палеологов?

— Палеолог, — улыбнулся Сансеверино, — Как тесен мир. В Монферрате больше сотни лет сидят Палеологи. Раз фамилия Палеолог императорская, то будь уверен, они все следят за родней и вычисляют, у кого больше прав на корону.

— Не век же Константинополю быть под османами, — сказал Книжник, — Как христиане освободят город, там понадобится новый император.

— Монферрат далеко? — спросил Устин.

— Проедем мимо. Но Джанджорджо будет в Турине, как и все лучшие люди из окрестностей. Я устрою вам встречу.

— Благодарю.