Мистерия в Турине (Плохая война – 6)

2. Глава. 22 декабря. Рождественские традиции католического мира

Выехав из Вогеры утром пятнадцатого декабря, к вечеру двадцать первого Сансеверино со свитой прибыл в Турин. Можно бы было доехать и быстрее, но чем больше свита, тем медленнее движется обоз. Да и нельзя такому уважаемому человеку, сеньору Вогеры и Тортоны, просто проехать транзитом Тортону, Алессандрию и Асти, не посетив званые ужины в свою честь.

В замок Ревильяско въехали до того, как увидели Турин и даже до Монкальери. Во главе обоза с небольшим отрывом — конные рыцари. Перед дорогими гостями торжественно распахнулись ворота. Галеаццо проехал во двор, соскочил с коня и почти вбежал на крыльцо здороваться и обниматься с родственниками. Прежде местных Сансеверино его обнял почетный гость коннетабль Шарль де Бурбон.

— Как я рад вас всех видеть! — сказал Галеаццо, — Позвольте представить моих спутников.

— Господа, вас встречают его светлость Лодовико Сансеверино, хозяин этого замка, и его милость коннетабль Франции Шарль де Бурбон!

Протокольно представив носителей золотых шпор, он остановился перед Устином.

— Мой дорогой гость Юстиниан из Московии, вассал московской ветви Палеологов!

Устин поклонился на местный манер. И ему поклонились вроде так же, как раньше, но он почувствовал, что по-другому. Упоминание Палеологов сразу приблизило его к местному обществу до состояния «один из нас».

— Джанджорджо со своими уже здесь, — сказал кто-то из встречающих, — Остановились в Турине. Просим к столу.

— Уииии!

Не успел Устин войти в зал, как на него набежала свиная голова. То есть, невысокий человек, надевший поверх своей головы свиную. Местные рыцари со смехом увернулись, и Устин за оставшиеся до встречи с головой мгновения подумал, что это какая-то шутка специально для него. Даже не шутка, а испытание.

Уворачиваться от свиной головы он не стал, а встретил ее нисходящим ударом кулака в лоб. Не костяшками, конечно, а по-русски, нижней частью кулака. С поворотом, с вложением веса всего тела, как когда-то батя учил.

Под шкурой наверняка была родная черепушка большого свинтуса. Аж кулак отбил. Свиноголовый рухнул к ногам Устина. Рыцари засмеялись и захлопали.

— Нет, я не побегу, — раздался женский голос.

Рыцари расступились, и Устин увидел хорошенькую француженку, которая зябко завернулась в плащ и держала в руке метлу на длинной палке.

— Вы что, он меня сожжет по пути, — сказала она.

— Мое почтение, прекрасная сеньора, — сказал ей Устин заученную вежливую фразу по-итальянски и сразу перешел на немецкий, — За что мне сжигать такую красавицу? Мы ведь даже не знакомы.

— Меня зовут Колетт. Я шутовка Маргариты Австрийской, — ответила девушка быстрее, чем перевел Книжник.

— Меня зовут Юстиниан, я рыцарь из Московии. Вассал московских Палеологов и гость мессира Галеаццо Сансеверино.

— Очень приятно. Трибуле собирался испугать тебя свиной головой, а я бы проскакала голая на метле.

Устин только сейчас обратил внимание, что из-под плаща виден не подол платья, а голые ноги в туфельках.

— Скачи, милая, он не будет тебя сжигать, — сказал какой-то рыцарь.

— Просим! Просим! — закричали остальные.

— Раз уж вы все просите, — милым голоском сказала Колетт, — Не могу отказать.

Но не успела она скинуть плащ, как над залом прогремел грозный голос нестарого и уверенного в себе человека.

— Как вам не стыдно! Пост на дворе, а вы шутовок голых гоняете?

Это говорил рыцарь в одежде латинского священника. То есть, лицом и осанкой рыцарь рыцарем, но одет в сутану, и сутана намного более нарядная, чем у Книжника.

— Августин, мы же встречаем путников, — сказал хозяин замка, Лодовико Сансеверино.

— Не Августин, а отец Августин.

— Брат, не придирайся.

— Тогда говори «брат Августин». Тебе можно. Остальным нет. И так в канун Рождества устроили тут шут знает что с голыми бабами и свинскими мордами.

— Послушай, брат…

— Брат Августин и никак иначе!

Нарядный монах и правда походил на хозяина замка как родной брат. Разница в возрасте совсем небольшая. Монах даже, наверное, постарше будет. Лицо у него худое, а у Лодовико покруглее. Рыцарь, конечно, больше мяса ест.

— Кто это? — шепотом спросил Устин у Галеаццо.

— Отец Августин, аббат Санта-Мария-ди-Карпиче. Старший брат Лодовико.

Традиционно, руководство церковными активами местного значения принимали выходцы из местных знатных семей. Должность епископа Туринского довольно долго удерживала семья делла Ровере, потомки Папы Юлия Второго, а с прошлого года Медичи поставили епископом своего человека. Пьемонтской аристократии оставались приходы и аббатства.

Лодовико обернулся к Колетт.

— Скачи! Возьму на себя этот грех непосредственно перед Господом через голову его слуг.

Колетт, не дожидаясь, пока ответит аббат, скинула плащ. Мужчины ахнули и присвистнули. За умное выражение лица ей можно было дать лет тридцать, но тело у нее производило впечатление лет на десять моложе. Высокая круглая грудь, тонкая талия, умеренно широкие бедра и длинные стройные ноги.

Колетт оседлала метлу и весело поскакала к Устину. Устин растерялся и даже сделал шаг назад. Не бить же ее кулаком в лоб.

Но шутовка и не пыталась сбить его с ног. Подскакала, поцеловала в щеку и поскакала обратно к брошенному на пол плащу. Остановилась, отбросила метлу и на пару секунд замерла, улыбнувшись и подперев щеку указательным пальцем. Потом повернулась к рыцарям задом, нагнулась, подняла плащ и ловко закуталась в него.

Отец Августин промолчал, а все остальные снова захлопали.

С пола поднялся свиноголовый шутник. В одной руке он держал свиную голову, другой потирал свою.

— Да ты сущий Геркулес! — сказал он, глядя на Устина, — А так по тебе и не скажешь.

— Извини, я думал, этот шлем тебя защитит, — ответил Устин.

— Извини! Все слышали? Это определенно что-то новенькое! Рыцарь извинился перед побитым шутом! — шут, оказывается, тоже понимал по-немецки. Хотя бы основные слова.

Устин пожал плечами.

— Это Трибуле, шут короля Франции, — торопливо подсказал Книжник, — Шуты невежливы, но им можно. Ссориться с шутом не стоит, шутить над ним можно, бить чужого шута нельзя.

— Ты откуда, парень? — спросил шут.

Не особо вежливо, но Устин примерно понял, кто перед ним, и не стал придираться.

— Из Московии.

— Это далеко?

— Подожди, Трибуле, — остановил шута Лодовико Сансеверино, — Господа, прошу за стол, и за столом поговорим, кто откуда и про все на свете.

— А я пока пойду оденусь, — сказала Колетт.

— Сиди так, — предложил Трибуле.

— Плащ упадет. Или я останусь голодная, если буду его держать, — жалобно ответила Колетт.

— У кого-нибудь есть идеи на этот счет?

— Прошу за стол, господа, — повторил Лодовико Сансеверино, — Колетт, оденься. Ты смущаешь дам и брата Августина.

Вот на дам Устин только сейчас обратил внимание. Почему-то общество собралось преимущественно мужское. На полторы или даже две дюжины мужчин наверное четыре или пять дам, и все ведут себя очень скромно, ни одна еще слова не сказала.

За столом Трибуле осыпал гостя из Московии множеством вопросов о жизни в таких далеких краях. Устин при помощи Книжника уже неплохо подстроился под южнонемецкое произношение, понятное многим северным итальянцам. Кроме Трибуле по-немецки понимала добрая половина благородных гостей, включая и коннетабля Франции.

Отец Августин внимательно слушал и задал свой вопрос, когда Трибуле подустал.

— Я понимаю, что ты не католик, — сказал аббат, — Но отмечаешь ли ты Рождество?

— Конечно, — уверенно сказал Устин, — Рождество это всегда Рождество, а Иисус это всегда Иисус. Я бы пошел с вами в собор, хотя я молюсь и крещусь по-другому.

— Папа это всегда Папа, или у вас свой первосвященник? — спросил неугомонный Трибуле.

— У нас главный священник — митрополит Московский и Всея Руси.

— Никто не любит Папу! — воскликнул шут, — А любите ли вы мистерии?

— Что такое мистерии?

— Представления с костюмами и масками. У вас есть такие на Рождество?

— Перед рождественской ночью у нас Сочельник. Самый строгий постный день. Ничего нельзя есть до первой звезды. На Рождество мы идем в церковь, а на следующий день начинаются sviatki. Мы ходим по домам и поздравляем друг друга. Едим мясо и пьем пиво во славу Господа. Поем koliadi. Это такие песенки во славу Господа.

— Очень богоугодно, — кивнул отец Августин.

— Не-не-не! — воскликнул Трибуле, — Уверен, что у них и светских забав полно. Простого веселья, не связанного с Господом и святыми.

— Например, дьяблерий? — уточнила Колетт.

— Хотя бы и дьяблерий!

— Что такое дьяблерия? — спросил Устин.

— У вас их нет или называются по другому? — спросил аббат, — Это такая часть мистерии, где участвуют ряженые черти. И их потом посрамляют праведники.

— Ага, — кивнул Галеаццо Сансеверино, — А до этого несколько дней перед мистерией черти бегают по городу, вооруженные кухонной утварью, задирают всех, поднимают шум, орут, богохульствуют. Даже грабят по мелочи.

— Понял, — ответил Устин, — У нас могут рядиться и в чертей, но чаще мы рядимся в звериные шкуры и в маски. Пугаем пугливых, смешим смелых. И так от Рождества до Крещения. До первого января у нас святые вечера, а с первого января до Крещения — страшные вечера.

— Как у нас каникулы?

— Да, как каникулы.

— Как положено добрым христианам.

— А еще какие развлечения?

— Катаемся со снежных гор…

— У вас выпадают горы снега?

— Снег выпадает поровну везде, это мы его сгребаем в горы. Но лучше всего кататься с высокого берега реки.

— В воду? Зимой?

— Нет, реки у нас замерзают, и на льду получаются площади для гуляний шириной в реку.

— Хоть конный турнир устраивай?

— Да хоть скачки вдоль реки. У нас летом река — дорога для кораблей, а зимой — дорога для саней. Города стоят на реках, не заблудишься.

— И вы устраиваете турниры?

— У нас нет вашего обычая конной сшибки. Мы стреляем из луков, бросаем копья, поражаем мишени. И выходим в кулачные бои стенка на стенку.

— Ну, это для простолюдинов, — сказал Шарль де Бурбон.

— Нет, у нас и дворяне так развлекаются. Почему бы не поколотить простой народ кулаками?

— Рыцари бьются с крестьянами на кулаках? — удивился коннетабль.

— Да. Это же весело. Разве у вас рыцари никогда не участвуют в простолюдинских забавах?

— Участвуем, конечно. Особенно, когда с девками, — ответил кто-то из гостей.

— Разве прилично биться на кулаках? — спросил другой.

— Кто нам запретит, если мы захотим? — ответил Устин и посмотрел на Книжника, ища поддержки.

— Иисус выгнал торговцев из храма кулаками, а не мечом, — ответил Книжник, — Он вообще не любил кровопролитие.

— На турнирах мы же бьем руками и боремся, — сказал кто-то из рыцарей.

— Только в железе и с рыцарями, — ответили ему.

— А свадьбы-то, свадьбы! — напомнил Трибуле, — Я знаю, что вытворяют господа рыцари на свадьбах!

— Даааа! Свадьбы! — загудели гости.

Устин облегченно выдохнул. Оказалось, что на время свадебного пира, если не считать совсем уж высшую аристократию, все гости считались как бы равными, и обычай не требовал соблюдать дистанцию ни вверх, ни вниз. Не возбранялось под настроение потузить кулаками и ближнего своего, и неближнего, и вообще незнакомого гостя.

— Было дело, мы на пиру встретили одного краснорожего сутягу, — бодро рассказывал один местный рыцарь, — Малость побили друг друга, а потом повернулись к нему, и так славно угостили тумаками, что мать родная бы не узнала. Под глаза навешали фонарей, поломали зубы, сломали ухо, сломали пару ребер и даже ливер в брюхе так отбили, что кровью ссал.

— А вот у нас был случай…

Трибуле встал и постучал ложкой о бокал.

— Как вы думаете, зачем Его Величество отправил меня вперед? — спросил шут.

Рыцари пожали плечами. Явно же провоцирует реплику, чтобы подколоть ответившего.

— Потому что Его Величество хочет, чтобы в Турине для него поставили мистерию, — продолжил Трибуле, — Он привык в Париже каждое Рождество смотреть мистерии.

— Турин не планировал никаких мистерий на это Рождество, — заявил отец Августин, — Мистерии у нас ставят госпитальеры из Сан-Антонио-ди-Ранверсо, но на это Рождество у них завал с паломниками.

— Так запланируйте! На двадцать седьмое.

— Почему двадцать седьмого? — спросил Книжник.

— Потому что Его Величество хорошо если успеет приехать к Рождеству. Двадцать пятого прием в Монкальери, двадцать шестого — турнир. Дальше двадцать восьмое — день избиения младенцев.

— Что-что? — удивился Устин, — Что вы делаете в этот день?

— Избиваем младенцев, конечно же! — воскликнула Колетт, и рыцари рассмеялись.

— Нет, мы не избиваем младенцев, — поморщился аббат, — Это дурацкий праздник черни в память об избиении младенцев царем Иродом. Во Франции его, кажется, запретили. Но не в Савойе. Потом еще будет первое января. Представляете, день дурака.

— У дураков есть свой день?

— В мире столько дураков, что у нас с вами может быть свой месяц, — гордо ответил Трибуле.

— Но осталось всего пять дней, — тихо сказал аббат, — Если бы Его Величество предупредил нас раньше…

— Сделайте маленькую мистерию. Чтобы уместилась между полуднем и сумерками. И чтобы я был Адамом, а Колетт — Евой.

— Господи! Да про что же я поставлю мистерию? Почему я, в самом деле?

Отец Августин посмотрел на родственников. Те молча показали, что они ни к каким постановкам близко не подойдут.

— Пусть город ставит, как обычно. Каждый цех закажет свой сюжет, построит свою декорацию, поставит своих актеров, — предложил он.

— Город не успеет, — сказал Лодовико Сансеверино, — Они неделю только советоваться будут. А перед этим две недели законники будут искать в законах причину, почему город не обязан ставить мистерию, когда этого хочет государь соседнего государства.

— А мое аббатство почему обязано? — спросил аббат.

— Не аббатство, а местное благородное общество, включая всех присутствующих, — ответил Трибуле, — Не хотите — как хотите. Я так и скажу Его Величеству, что местное рыцарство гордо отказалось, ибо оно не ваши вассалы. Так и скажу, в жопу послали Ваше Величество и в другой орган, где Его Величество не в пример чаще бывает, и еще на третьем органе повертели. Ибо вассалы Вашего дяди не Ваши вассалы. А коннетабль, скажу, слушал и подхихикивал.

В шута запустили сразу несколькими предметами, но он от всех увернулся.

— Что это вы? Шут племянника вашего герцога не ваш шут.

— Да поставьте вы эту чертову мистерию, — сказал коннетабль Шарль де Бурбон.

— И пусть этот чертов король подавится? — продолжил Трибуле.

— За чей счет? — спросил аббат.

— За мой, — сказал коннетабль, — По справедливым туринским расценкам.

Все удивленно посмотрели на него.

— Предлагаю поставить маленькую красивую мистерию за счет наследства Бурбонов, — повторил коннетабль.

— Ах ты хитрюга! — вскричал Трибуле, — Ты хочешь промотать наследство Бурбонов быстрее, чем суд присудит его матушке Луизе?

Коннетабль красноречиво промолчал, и вопрос превратился в риторический.

— А знаете, неплохая идея, — сказал аббат отец Августин и посмотрел на родственников.

— По справедливым-то расценкам, да, — сказал Лодовико Сансеверино.

— Это без денег поставить сложно. С деньгами-то не вопрос, — сказал аббат, — Будут деньги, актеров быстро найдем. Хоть в тот же день. Декорации поставим. Нужен сюжет, идея какая-то.

— Про Московию, — предложил Трибуле.

— При чем тут Рождество? — спросил Лодовико Сансеверино.

— Поставьте про Рождество в Московии.

Аббат посмотрел на Устина.

— Можно, конечно, — задумался Устин, — Я все расскажу. У вас только снега нет.

— Сколотите деревянную горку, накройте холстиной, — предложил коннетабль, — Кстати, можем попросить у Его Светлости медведя. У вас в Московии ведь есть медведи?

— О, у нас полно медведей. На праздниках всегда ходят поводыри с медведями. Медвежата пляшут на задних лапах, а потом обходят зрителей с шапкой.

— Да? Я видел этого медведя, он мне показался большим и злым.

— Медведь на самом деле очень опасный зверь, — согласился Устин, — Взрослый лесной медведь плясать под бубен не станет. Для забав берут маленьких медвежат и учат их с молочного возраста. Как собак. У вас ведь есть ученые собаки?

— Конечно. Нет зверя умнее собаки. Они что только ни делают. Даже загадки отгадывают.

— Почему бы и нет, — сказал Шарль де Бурбон, — Туринское высшее общество за счет наследства Бурбонов поставит для Его Величества маленькую мистерию про Московию.

— Мы? — недовольно загудели рыцари, — Не рыцарское это дело.

— Поставит аббатство, а вы поддержите. На одних только деньгах свет клином не сошелся. Да, отец Августин?

Отец Августин пожал плечами, но не отказался.

— Брат Книжник, возьметесь быстро написать сценарий? — спросил он.

Книжник не ожидал, что запрягут и его, и замялся.

— Думаю, да, — ответил он, — Я записал много из того, что рассказывал наш друг. Вместо медведей возьмем собак. У вас найдется какой-нибудь жонглер с собаками?

— Найдем.

— Маски и шкуры Устин покажет, как надо. У вас есть, кто их быстро сделает?

— Найдем.

— Горку сколотим, холстом накроем. На чем вы со снежных гор катаетесь? — спросил Книжник Устина.

— На санях, на гладких дощечках, на скользких шкурах, а кто и на своем заду.

— На шкурах по гладким доскам должно быть нормально.

— И кулачные бои, — сказал кто-то из рыцарей, — Перед Его Величеством даже я выйду.

— Ты выйдешь, так монахи разбегутся, — со смехом ответили ему.

— Ну ты против меня выйди, если не трусишь.

— И выйду!

— Только давайте в шкурах и в масках, — сказал аббат, — В хороших масках. Чтобы потом никого не узнали и не попрекали. Мало ли поймут неправильно.

— Вот-вот, — сказал Устин, — У нас иногда даже священники бьются. Батюшка наш, отец Иоанн любит молодость вспомнить.

Аббат вздрогнул, будто его выталкивали на ристалище.

— Что, брат, тряхнешь стариной? — спросил его Лодовико, — Помнишь, как в детстве друг друга мутузили? Ты ведь не всегда в сутане ходил? Студентом ты тот еще забияка был.

— А и тряхну, — ответил аббат, — Напротив тебя и встану.

— Давай-давай. Это ты в детстве меня колотил, потому что старше на два года.

— Если что, по русским обычаям кулачный бой это не поединки, — вмешался Устин, — Стенка на стенку это партия против партии.

— Значит, соберем партии, — Лодовико не по-доброму ухмыльнулся, — Партия рыцарства и партия аббатства. Рыцарей пусть будет дюжина, а ты, брат, ставь любое войско. Хоть полк.

— Только обе стороны должны быть инкогнито. В масках, в шкурах, в чем угодно, — добавил коннетабль, — Чтобы на следующий год мордобития между рыцарями и монахами не стали традицией.

— Принято, — сказали рыцари.

Аббат смочил горло вином и резюмировал для коннетабля.

— Мы возьмемся и сделаем. Но не силами одного только аббатства. Нужна будет помощь местного благородного общества.

— В разумных пределах, — сказали рыцари, — Паясничать на сцене не будем.

— Мне нужны все замковые плотники и столяры. Своих не хватит, чтобы быстро сделать все декорации, а городских на каникулах ни за какие деньги не заставишь работать. И портные тоже.

— Пришлем.

— Мне нужны ткани и пиломатериалы. Завтра будет смета. Что есть у вас, приму натурой. Что-то придется купить в Турине, надо будет поехать и купить.

— Дадим.

— Мне нужен реквизит, который остался у туринских цехов от прошлых мистерий. В аренду. За деньги. Завтра будет список, надо чтобы кто-то поехал, договорился и привез. Я сам не смогу, я буду руководить в аббатстве. А монахи не мастера торговаться. Надо, чтобы поехал уважаемый человек, с которым побоятся ссориться, глядя ему в глаза.

— Я поеду!

— И я!

— Ваша милость, господин коннетабль, — аббат вспомнил еще о чем-то.

— Выпишу несколько векселей, лишней монеты не привез, — сказал Шарль де Бурбон, — Если поторопитесь в ближайшие месяц-два, то точно успеете монетизировать.

— Не за полную цену.

— Выпишу с запасом.

— Благодарю. Но я не об этом. Мы затеяли духовное и светское событие королевской важности, не посоветовавшись с викарием. Завтра я поеду за его формальным благословением, и попросил бы Вас подтвердить, что настолько поспешное решение — не мое самоуправство.

— Могу я, — сказал Трибуле.

Рыцари улыбнулись.

— Лучше я, — сказал коннетабль, — Викарий рискнет возразить?

— Думаю, нет. Он здесь человек новый, но не уведомить будет невежливо. И нам нужен будет епископский дворец.

— Дворец?

— Единственное место, где можно поставить мистерию, это площадь между епископским дворцом и замком Акайя в Турине. В Монкальери отродясь ничего такого не делали. Там и площадь с пятачок.

— Ристалище не подойдет?

— Конечно, нет. Двадцать седьмого в полдень начинаем мистерию. Значит, двадцать шестого мы должны будем построить все декорации. А на ристалище двадцать шестого турнир.