Мои яблочные дни

13

Я целыми днями чего-то ждала, что-то высматривала за окном гостиной. Что? Сама не знаю. Солнечный луч, радугу, что-то такое, что выманило бы меня из моего логова, пробудило бы желание восхищаться. А может, и снова чествовать, как знать?

Но ничего не происходит. Серое, непроницаемое, тяжелое небо. В окне ничего не появляется. Время вполне могло бы остановиться, и я бы этого даже не заметила.

А потом однажды жизнь врывается телефонным звонком.

– Алло?

– Аманда? Это Анна…

Тон у нее такой, что я опасаюсь плохих вестей. Я сижу в сером кресле, укрытая пледом, на коленях у меня серый кот. Я дремала и пытаюсь встряхнуться.

– Кассандра едет в больницу.

– Что?

– Ничего страшного. Наоборот. Ребенок на подходе.

– Ой…

Я в своем лесу потеряла счет времени.

– Малышка, скорее всего, родится сегодня ночью.

Мне нечего ответить. Я всегда буду опасаться таких сообщений. Меня тогда заверили, что я до рассвета увижу свою маленькую Манон. Она умерла еще до появления на свет. Так что в этот пасмурный день, придавленная тяжестью серого кота, забившаяся в кресло, я чувствую только тревогу.

– Все будет хорошо, – прибавляет Анна, словно читая мои мысли. – Ты никуда не уходишь? Мы тебе позвоним, скажем, как там и что.

Я невнятно бормочу «угу».

– Хочешь ей что-нибудь сказать?

– Не думаю, что…

Я не договариваю. Неважно, Анна все равно меня не слушает. Я слышу, как они там суетятся. Кто-то стремительно сбегает по лестнице. Наверняка Янн с сумкой, которую заботливо сложила Кассандра. Там должны быть пижамки Манон. Бренчат ключи. Открывается дверь. Кто-то что-то говорит, не разобрать. Наверное, Кассандра там шутит, счастливая и беспечная. Слышу, как она смеется.

– Аманда, мы тебе перезвоним, хорошо?

– Хорошо. Поцелуй за меня Кассандру.

– Обязательно.

Анна отключилась. Я все так же неподвижно сижу в старом кресле, а сердце до странности сильно бьется. Лучше мне не говорить с Кассандрой, пусть она остается подальше от моего страха.

Всего пять часов вечера, но уже темнеет. Я нервничаю, и кот это чувствует – как только подворачивается случай, он выскальзывает наружу. Я смотрю на экран телефона – сколько времени? С тех пор как Кассандра уехала, прошло полчаса. Она уже добралась до больницы? Ее уже разместили в палате вместе с Янном?

Мне надо что-то делать, чем-то заняться, действовать. Надо прогнать тревогу. И тогда я вспоминаю про свой сад, свои озимые овощи. Снег уже сошел, немного потеплело, может, полевой салат высунул нос? А моя капуста? Как она перезимовала?

Я надеваю старый свитер Бенжамена, который давно пора бы постирать, беру фонарь и выхожу в темноту.

Мои садовые укрытия на месте. Я осторожно приподнимаю брезент. Я прекрасно сознаю, что мои ничтожные навыки садовода могли и не принести плодов. И в самом деле, грядка салатного цикория безнадежно пуста. Клочок голой земли. Ни листочка, ничего. Я опускаю брезент, стараясь заглушить разочарование. Весной справлюсь лучше. Повнимательнее перечитаю записные книжки мадам Юг.

Грядка с чесноком тоже ничем не радует, но мадам Юг писала, что чеснок убирают в июне и июле. Репы тоже нет. Слишком рано. Я начинаю отчаиваться, но под черной тканью, которой накрыта капустная грядка, меня ждет приятный сюрприз: вот они, большие зеленые листья с прожилками. Пять кочанов капусты пробиваются к свету, хотят выбраться из земли, тянутся листьями к небу. Я потрясена. Это я совершила. Посеяла семена, возродила жизнь на бесплодной и давно заброшенной земле. Я сумела. Пять кочанов капусты родились. Пять кочанов капусты уже растут. Невольно провожу параллель с Блошкой, которая прямо сейчас рождается на свет в десятках километров отсюда. Решительно, для одной ночи это много жизней. И вдруг мои глаза снова распахиваются от радостного изумления – я вижу, что полевой салат чувствует себя прекрасно. Пышный, роскошный. Три отличных розетки салата, которые я уже сегодня вечером могу снять и съесть, приправив горчичным соусом. И мысли у меня тотчас же разбегаются, как всегда. Жюли. Жюли так обрадуется, когда узнает, что в саду ее матери появились первые овощи. Надо ей позвонить. Пригласить на ужин? Приготовить тартифлет к моему первому полевому салату? Мои вкусовые рецепторы пробуждаются. Рождение моих овощей и перспектива этого ужина приводят меня в такой восторг, что я на время забываю о своей тревоге.

Рысью бегу домой. Мне надо взять нож. И пластиковый пакет для моего салата. Едва не падаю, споткнувшись о кота, который тем временем вернулся в кухню и растянулся там во всю длину.

– Кот, у нас вырос первый салат.

Он все так же невозмутим и равнодушен. Думаю, ему до этого дела нет. Взяв из шкафчика над раковиной все необходимое для сбора моего самого первого урожая, снова выхожу в прохладу конца января.

Опускаюсь на колени, прямо на землю, уже не заботясь об одежде.

– Привет, салатик.

Я едва не визжу от восторга. Мой салат, мой самый первый салат.

– Знаешь, это я тебя посадила.

Подрезаю его у основания и осторожно снимаю. Видел бы меня Бенжамен… Повторяю те же действия с двумя другими розетками и гордо распрямляюсь. Интересно, мадам Юг тоже испытывала такое удовольствие, глядя, как жизнь растет, множится, цветет благодаря ее заботам? Возвращаюсь в дом легким шагом, размахивая пластиковым пакетом. От тревоги и следа не осталось. Теперь я думаю только об одном: как буду мыть и готовить свой первый салат. Нет, еще о Блошке: как сейчас поставлю для нее свечку на подоконник.

Ополаскивая с чрезмерной старательностью зеленые листья своего полевого салата, мыслями я с Кассандрой. На окне подрагивает огонек свечи. Я убедила себя, что это на счастье. И, пока на руки мне льется холодная вода, я стараюсь представить себе личико Блошки. Крохотное, красное, немного помятое. Это точно. Волосики темные и очень тонкие, реденькие. И Янн, и Кассандра темноволосые. Какую из пижамок Манон они выбрали? Ставлю на желтую со смеющимся жирафом. Я бы взяла ее, если бы у меня было время собрать вещи, если бы Бенжамен в тот день не погиб. Выключаю воду, достаю сушилку.

Все время, пока я ужинаю – на ужин у меня только салат и омлет с грибами, – мой телефон молчит. Нежные, бархатистые листья салата тают на языке. Закрываю глаза, чтобы почувствовать, как нёбо пропитывается этим легким ореховым привкусом… Он родился благодаря мне. Я все сделала сама.

Стараюсь не уснуть, допоздна сижу на кухне, переплавляя в новенькие свечки остатки воска от старых. Ароматы розы и апельсина смешиваются с запахом горячего воска. Огонек на подоконнике погас, но я не обращаю на это внимания. В полночь, не дождавшись звонка Анны, заставляю себя лечь в постель. Силюсь заглушить тревогу. Блошка в пути. Ей требуется какое-то время, это вполне нормально. Нет никаких причин для того, чтобы все обернулось плохо. Только не сегодня ночью… У меня есть доказательство… Мой полевой салат полон жизни.

Утром меня будит солнечный луч. У моих ног дремлет серый кот. Телефон на тумбочке показывает три пропущенных звонка и сообщение от Янна. Несколько слов. И фотография. Мэй родилась сегодня в пять утра. У мамы и Блошки все отлично. Целуем тебя. У нее помятая мордашка, черный пушок на головке и темные глаза. Насчет волос я угадала. А насчет пижамки – нет… На ней розовая, с тремя медвежатами.

Кофе спокойно льется в кофеварке. Я сажусь у окна. Потягиваюсь. Такое сияющее утро. Ярко-синее небо. Первый солнечный день за все эти недели. По случаю 29 января. По случаю рождения Мэй.

Чуть позже мне надо будет позвонить Кассандре и Янну, и Анне с Ришаром тоже. Поздравить их, сказать им, как я счастлива, и еще – до чего же она хорошенькая. Попозже. Не сейчас. Мне надо немного повременить. И я остаюсь сидеть у окна. Поближе к живительному свету. Впервые за столько дней по мне скользят солнечные лучи. Я смотрю на синее небо, на вершины сосен. Ветер теребит ветви плакучей ивы. Да, утро сегодня ветреное, я только теперь это заметила. Качаются сосны и ветви плакучей ивы, подрагивает брезент на моих садовых укрытиях. Сегодня утром жизнь проникает повсюду.

Кофеварка перестает урчать. Кофе готов. Но я не двигаюсь с места. Еще не время завтракать. И не время звонить Кассандре. Сегодня утром родилась Мэй. Сегодня утром внезапно появилось солнце, и небо никогда еще не было таким нахально синим. Сегодня утром ветер заставляет ветки плясать и кружит выцветший розовый зонт мадам Юг. Глядя на эту живую картину, я думаю, что красок в ней маловато. Индуистский обряд приношения. Живые цветы, яркие ткани, пение. Чествование, прославление жизни. Да, красок недостает. Я знаю, что делать.

Врываюсь в спальню, разбудив серого кота. На меня вдруг нашло вдохновение. Сама не очень понимаю, но мне требуется цвет, и только это важно. Открываю тяжелые двери шкафа, выдергиваю что под руку попадется. Голубовато-зеленая простыня, темно-синий пододеяльник, красная наволочка. Забираю все это. Кот удивленно смотрит на меня.

В кухне добавляю к этой груде тряпок линялое оранжевое полотенце. Потом достаю из ящика ножницы и принимаюсь энергично кромсать ткань. На узкие ленточки. Режу, рву, бросаю кучей на стол, снова режу. Кот, как всегда, забирается на холодильник и оттуда обеспокоенно за мной наблюдает. Даже Бен подает голос. Пупсик, что это ты мастеришь?

Я мастерю жизнь, цвет, чтобы отпраздновать рождение Мэй и появление полевого салата. И останавливаюсь только тогда, когда остается лишь жалкий, ни на что не годный треугольничек ткани. На столе высится гора ленточек: голубовато-зеленых, темно-синих, кирпично-красных, светло-оранжевых, и скоро они все запляшут на ветру.

Лестницы у меня нет, приходится влезть на стул. Земля не очень ровная, ямки и кочки моей задачи не облегчают. В теплом пальто, стоя на стуле, я пытаюсь прицепить полоски ткани к голым ветвям плакучей ивы. Не так-то это легко, когда ветер хлещет по лицу и пронизывает до костей, но, к счастью, солнце еще светит и согревает замерзшие пальцы. Я постепенно передвигаю стул, привязываю другие ленточки подальше, вокруг всей ивы. Пупсик, осторожней, здесь яма… Слишком поздно, я ее не заметила. Стул подо мной шатается, когда я на него влезаю, и, как ни стараюсь удержаться, хватаясь за ветки, в конце концов падаю, выставив вперед обе руки. Одна красная ленточка, вырывавшись у меня из рук, улетает, яркая полоска красиво прочерчивает синее небо. Отряхиваю штаны с позеленевшими коленями и вновь принимаюсь за работу. Подумаешь, шлепнулась, меня это не остановит. Мне надо раскрасить дерево Поля.

И только потом, укрывшись от ветра в кухне, я позволяю себе полюбоваться делом своих рук.

Ветки покачиваются. Ленточки порхают. У меня мелькает мысль, что недостает только звука, нежного перезвона колокольчиков, подвешенных на ветках, но сейчас мне не до того. Уже почти полдень. Надо позвонить Кассандре и Янну. Поздравить их с рождением дочери, произнести много ожидаемых и довольно-таки банальных слов, получить в ответ благодарность. Неважно, за окном ленты порхают в ярко-синем январском небе и без слов празднуют рождение Мэй.

– Салат? Правда? В мамином саду?

Жюли только что не визжит от радости, услышав эту новость.

– Да. Полевой салат. И скоро можно будет срезать капусту.

– Надо же! Видела бы мама!

Короткая пауза. Представляю себе Жюли посреди ее современной квартиры, в одном из ее элегантных костюмов, еще не сбросившую туфли на каблуках.

– Аманда…

– Что?

– А можно мне приехать на них посмотреть?

– Конечно. Я как раз и позвонила тебе, чтобы пригласить на ужин… Попробовать мой первый салат.

В трубке слышится легкий смех.

– А может, завтра в полдень? Это воскресенье.

Про обед я не думала, но почему бы и нет? Если и завтра будет солнце, мы сможем погулять по саду.

– Давай. Завтра меня устраивает.

– Отлично!

Снова пауза, полная улыбок – во всяком случае так я себе представляю. Потом раздается голос Жюли:

– А я привезу десерт!

– Хорошо.

– Этой зимой у меня новый заскок… После ароматизированных свечек…

– Вот как? И что же это?

– Пироги волхвов. Пеку их десятками. Ты любишь миндальный крем?

На этот раз рассмеялась я, сама удивляясь, как легко мне это далось.

– Обожаю.

Похоже, солнце сразу после рождения Мэй решило снова вступить в свои права. Вот уже который день оно сияет в небе, с каждым днем все больше наливающемся синевой. Разноцветные ленточки вьются на ветру, иногда летают, иногда тихонько покачиваются. Они озаряют мой сад, и даже кот их полюбил. Он может часами сидеть неподвижно и смотреть, как они пляшут. Я не передумала повесить на иву Поля «музыку ветра». Мне хочется музыки – впервые с тех пор, как я поселилась в этом затерянном в глуши доме. Этим я сегодня и займусь. Завтра приедет Жюли, и я хотела бы, чтобы к этому моменту все ожило.

Мне нужны разные материалы, чтобы получались разные мелодии, и я вываливаю все из шкафов и ящиков прямо на пол. Задумываюсь. Сомневаюсь. Не примут ли меня за сумасшедшую, если увешаю дерево вилками? Вероятно, да. И я с радостью замечаю, что мне все равно. Хуже того – я улыбаюсь, одна, у себя на кухне.

Сгребаю в кучу столовые приборы, старые пуговицы от пальто, бесполезные ключи, побрякушки и украшения, которые никогда не надеваю, три ракушки, завалявшиеся на дне моего чемодана, – сувенир из Бразилии, колечки от консервных банок и несколько самих банок. Разглядываю весь этот хлам. Пожалуй, я довольна. Теперь мне остается лишь покрасить свои ударные инструменты. Добавить к дереву Поля немного желтого цвета. Да, желтого и еще розового…

Еду в супермаркет, покупаю масляную краску и все, что мне понадобится завтра для тартифлета. Суббота, вторая половина дня, магазин набит битком, но я, кажется, начинаю снова к этому привыкать…

Возвращаюсь домой, нагруженная пакетами, но на душе у меня легко. Ладно, сыр и сливки вполне могут несколько часов подождать, мне надо сделать музыкальную подвеску.

Кажется, сегодня я напрочь забыла поесть. Во всяком случае не съела ничего более существенного, чем мандарин, на минуту отложив кисть. Я старательно крашу свои вилки, пуговицы, ракушки и прочие импровизированные бубенцы, сушу их на солнце, разложив на крыльце, потом нарезаю веревочки, чтобы их подвесить. Когда я решаюсь прицепить их к веткам ивы, солнце уже потихоньку склоняется к горизонту. Кот возвращается с охоты и садится у моего стула. Таким образом он участвует в создании «музыки ветра».

– Слушай, кот, слушай…

Ветер сегодня вечером слабый. Легкий ветерок. И все же при малейшем дуновении слышится хрустальный звон вилки, ударяющейся о ракушки, и более низкий и мягкий, прекрасно его дополняющий звук, с которым пуговица стукается о консервную банку.

Позже, когда совсем стемнело, я, убрав со стола после ужина, возвращаюсь к своей иве. Этой ночью на небе нет луны, такое иногда бывает под конец ее цикла. Если я ничего не путаю, это называется черная луна. Встаю перед деревом Поля и закрываю глаза. Ветер усилился. Бубенцы, ключи и ракушки играют для меня тихую протяжную мелодию, она поднимается в ночной темноте над вершинами сосен и над овернскими холмами.

Сегодня вечером я чествую ветер. Ветер и мою будущую капусту.

Все готово: к тому времени, как во двор въезжает синяя машина, тартифлет подрумянился, стол накрыт, а я причесана. Кот следом за мной выходит встречать Жюли. Похоже, он перестал быть таким пугливым. У Жюли накрашены губы, в руках громадный букет белых роз.

– Приветствую вас, дамы и господа!

Я едва успеваю ответить – она уже входит в коридор, мимоходом погладив серого кота. Тот не уворачивается. Напротив, закрывает глаза и млеет от удовольствия. Вот предатель…

– Возьми у меня цветы, мне надо забрать из машины пирог.

Я стою с громадным букетом в руках и смотрю вслед Жюли, за которой тянется слабый аромат жасмина.

Она ныряет в багажник, и оттуда до меня долетает ее приглушенный голос:

– Слушай, а мы можем обойти сад до обеда?

Меня, как и в прошлый раз, забавляет эта картинка: каблуки ее элегантных сапожек глубоко уходят в рыхлую землю, но ее, похоже, это нимало не беспокоит, она восторженно кричит:

– Могла ли я подумать, что мамин сад еще послужит! Три года стоял заброшенный! Три года! Только подумай!

Я старательно расправляю брезент. Ночи еще холодные. Я не хочу, чтобы мои драгоценные подопечные погибли.

– Это что, твоя рождественская елка?

Она, смеясь, кивает на плакучую иву, увешанную разноцветными лентами и всевозможными побрякушками.

– Что-то вроде того.

Лучше мне не делиться своими фантазиями. Кто чествует ветер, салат и капусту?

– Ты знала, что это папино любимое дерево?

Я притворяюсь удивленной. Я знаю о ее семье больше, чем мне положено. Об этом я тоже предпочитаю умолчать. Пусть останется моим маленьким секретом.

– Ему эта ива с длинными опущенными ветвями казалась меланхоличной. И напоминала о словах Виктора Гюго: «Меланхолия – это счастье грустить».

Жюли так и сияет, и я улыбаюсь ей.

– Теперь его ива перестала быть такой меланхоличной. Ты ее раскрасила…

По тону ее голоса я чувствую, что она этим довольна.

Мы открываем окна и едим мой тартифлет с салатом под звуки моей «музыки ветра». Жюли рассказывает про свою новую работу: она продает организованные поездки комитетам предприятий региона. Специализируется на Азии.

– Ты уже бывала в Азии? – спрашиваю я.

– Конечно. Я была в Таиланде, Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Остальное у меня в планах.

Проглотив несколько кусков тартифлета, я начинаю расспрашивать ее о том, что меня волнует, а именно – о радостных обрядах, красках, песнях…

– Там я многое узнала об индуизме и буддизме. Да и сама обратилась в буддизм.

Видя, что меня это в самом деле интересует, Жюли начинает рассказывать о цикле новых рождений – не реинкарнаций, потому что для буддистов души не существует, а новых рождений, позволяющих человеку, проживая разные жизни, возвышаться, чтобы достичь Пробуждения, как сам Будда, а затем нирваны, окончательного прекращения всемирного страдания.

Я перестала есть, вилка остановилась на полпути от тарелки к губам.

– Души не существует? В самом деле?

– Нет, души не существует. Это и означает санскритский термин анатман. Отсутствие «себя», эго, души.

– Я не уверена, что вполне тебя понимаю.

– Факт существования в качестве личности – иллюзия ума. Если бы наше «я» действительно существовало – я подразумеваю под этим наше тело, наши ощущения, наши чувства, наше сознание, наши умственные построения, то, что Будда определяет как пять составляющих нас «групп привязанности», мы могли бы сказать: «Пусть мое тело не стареет, не болеет, не умирает!» Однако мы ничем не управляем, наше «я» никогда не подчинится нашей воле. Так ведь?

Я кое-что об этом знаю… Так что я соглашаюсь, и Жюли гордо продолжает:

– Вот почему мы не можем сказать, что это наше тело, наша душа или наша собственная сущность. Понимаешь?

– Кажется, да.

– Буддизм отрицает всякое существование автономного и постоянного эго, а значит, бессмертной души быть не может.

Думаю, на этот раз я и впрямь начинаю улавливать. Жюли дает мне время сделать несколько глотков, потом прибавляет:

– Души не существует, но вообще-то есть нечто, продолжающееся в разных жизнях.

– И что же это?

– Карма. Это понятие можно свести к нескольким словам: мы пожинаем то хорошее или плохое, что посеяли в своих прежних жизнях.

Она все больше оживляется. Оставив в покое карму, с жаром объясняет мне, что такое анитья, концепция непостоянства: ничто не бывает незыблемым или вечным, все стремится исчезнуть или измениться. Страдания мы испытываем именно из-за того, что привязываемся к существующему в этом мире, потому что все это рано или поздно исчезнет. Как говорит вьетнамский дзен-буддийский монах Тхить Нят Хань, жизнь становится возможной именно благодаря непостоянству. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим. Вот видишь, то, что мы называем жизнью, всего лишь череда преходящих событий, брожение непостоянства. Даже солнце, гора, земля, на которой мы живем, непрестанно меняются.

Мы вместе убираем со стола, и я, подумав, спрашиваю:

– А как страдание вписывается в это представление о непостоянстве? Я не уверена, что поняла это…

– Страдание связано с нашим желанием безопасности и постоянства. Принять, что все непостоянно, – первый шаг к прекращению страдания.

Так. Я нахожу все это очень отвлеченным. Я согласна, что смерть – часть жизни и потому мы должны ее принимать. Но как быть с тоской по утраченному? Как ее не испытывать? Считать, что ее не должно быть? К счастью, Жюли внезапно объявляет, тем самым положив конец моим рассуждениям:

– Я тебе кое-что привезла!

И исчезает, оставив меня наедине с полной посуды раковиной. А через несколько минут возвращается с красивым, на вид очень старым альбомом в черной кожаной обложке.

– Что это?

Но я и сама догадываюсь, как только она откидывает пыльную крышку, и передо мной появляется черно-белая свадебная фотография: молодой брюнет с густыми бровями и добрым взглядом и молодая женщина, очень похожая на Жюли.

– Сваришь кофе? А я пока разрежу пирог. Будем есть и смотреть.

Я так рада, что теперь наконец представляю себе, как выглядели прежние владельцы моего дома.

– Как ее зовут? – спрашиваю я, ведя пальцем по длинному шлейфу подвенечного платья мадам Юг.

– Люси.

– Красивое имя.

Люси. Люси. Имя крутится у меня в голове. Оно кажется мне подходящим, оно ей идет. Люси Юг. Дама с исписанными календарями. Люси и Поль Юг.

– Сколько ей здесь лет?

– Двадцать девять. Они довольно поздно встретились и в том же году поженились.

Отпив глоток кофе, Жюли продолжает:

– Мама была портнихой, работала у тетушки Поля, которая держала магазин тканей в Клермон-Ферране. Они несколько раз встречались в магазине. Мама всегда говорила, что ей понравился папин взгляд – удивительно добрый… И немного меланхоличный.

– Как плакучая ива?

Жюли улыбается.

– Вот именно.

Снова глотнув кофе, она переворачивает страницу, и мы видим выходящих из церкви новобрачных, они держатся прямо и немного чопорно.

– Папе всегда нравилось, что мама такая спокойная и что она способна часами колдовать над своими тканями. Она так усердно трудилась…

– А после свадьбы она бросила работу?

– Нет-нет! Она всю жизнь шила шторы, покрывала на кровати и платья. Поставила свою машинку на чердаке и работала дома. Раз в неделю ездила в город, отвозила в лавки свои творения. И возвращалась с чеком.

Жюли снова переворачивает страницу. Люси и Поль, держась за руки, стоят рядом с красивым старинным автомобилем, это все еще день свадьбы.

– Видишь ее платье? – спрашивает Жюли. – Она сама его сшила.

Я поднимаю брови в знак восхищения.

– Она перестала шить после папиной смерти. И тогда занялась садоводством.

Еще одна страница. Уже не свадьба. Мы видим Люси и Поля перед домом, тем самым, где сегодня сидим. У Люси скромная прическа, у Поля пиджак с подплечниками.

– Они поселились здесь после свадьбы, почти на шесть лет. А потом, когда маме наконец удалось забеременеть – а это было трудно, долго не получалось, они решили перебраться поближе к городу и найти что-нибудь попросторнее.

– И уехали?

– Продали дом и сняли виллу в десяти километрах от Клермона. Мама там так и не прижилась. Всю жизнь ждала возвращения сюда.

– Они предполагали сюда вернуться?

– Папа пообещал это маме: на старости лет будем жить здесь.

Я ловлю каждое слово Жюли. Она рассказывает историю моего дома. Моего дома и тех, кто в нем жил.

– И они его выкупили?

– Погоди, это было не так просто!

– И что же?

– Папа вышел на пенсию весной, а летом связался с владельцами дома. Но те не хотели его продавать. Им здесь было хорошо.

На следующих фотографиях я вижу младенца в белой пеленке. Лысого, с полузакрытыми глазами. Жюли. А в моем доме взрослая Жюли, из плоти и крови, продолжает свой рассказ.

– Папа был в отчаянии. Мама очень расстроилась. Представляешь? Всю жизнь ждали, что вернутся в свой дом, и в конце концов приходится от этого отказаться.

Я киваю, захваченная историей ее родителей.

– Папе оставалось только одно: предложить цену еще выше, чтобы убедить владельцев расстаться с домом. Скажем честно: это был не самый лучший дом… Вид красивый, но здание обветшало, и места было маловато. Владельцы поняли, что им повезло, и покинули дом, выручив за него куда больше, чем могли рассчитывать.

Она переворачивает страницу альбома, но я не смотрю на фотографии, я глаз не свожу с Жюли, а та с улыбкой заканчивает:

– Вот так и вышло, что они снова оказались здесь через тридцать лет после того, как пообещали друг другу сюда вернуться.

Я мелкими глотками допиваю кофе. Чудесная история. Понятно, почему Жюли захотела сохранить этот дом и почему ее так трогает то, что дом ожил.

Мы продолжаем листать альбом. Первые годы совместной жизни Поля и Люси, первые шаги Жюли в этом мире. Похоже, это была дружная пара и счастливая семья.

– Второго ребенка они так и не дождались. Сначала не получалось, а потом возраст был уже не тот. Но я думаю, что для них это не имело значения, даже после того, как я уехала. Им было достаточно друг друга.

Она закрывает альбом, и лицо у нее делается таким печальным, каким я его еще не видела.

– Папа умер всего через год после того, как они сюда вернулись. Проклятая пневмония. Мама, наверное, никогда бы от этого не оправилась, если бы не жила в своем обожаемом доме. Ей удалось выкарабкаться. Благодаря ее саду.

В кухне снова становится тихо. Жюли размешивает остаток кофе на дне чашки. Я с нежностью смотрю на альбом. Мне кажется, теперь, когда я знаю историю любви, жившей под кровом моего дома, я полюбила его еще больше. Вспоминаю младенца с фотографии и смотрю на сидящую рядом со мной Жюли в натуральную величину. Молодая, улыбчивая, энергичная, жизнерадостная, и так счастлива от того, что может поговорить о родителях… И я задумываюсь – а мы с Бенжаменом оставили бы такой же прекрасный след на земле, если бы все обернулось по-другому, если бы Бенжамен и Манон продолжали жить? Мне хочется думать, что да. Конечно, да.