Мои яблочные дни

7

Я впустила в дом бабочку. По ошибке. Я всего-то хотела впустить в дом солнечный луч. Один-единственный. Приоткрыла зловеще заскрипевшие ставни, и бабочка без предупреждения проскользнула в большую комнату.

И теперь я стою неподвижно у окна и не знаю, что делать. Бабочка куда-то улизнула, непонятно куда. Я только и успела заметить пару желтых пятнышек на крыльях. Все остальное, кажется, было рыжевато-коричневым. Или красно-коричневым. Бабочка – это слишком много жизни разом. Движение, цвет, присутствие… Я готова была к встрече с лучом, с одним-единственным лучом проклятого светила, но не с бабочкой, нет… Я стараюсь сохранять спокойствие, унять сердцебиение. Она найдется. Я ее найду. Для начала надо закрыть окно. Не впускать других насекомых. Ставни остались приоткрытыми, в комнату потоком льется свет, но мне сейчас не до того.

Шарю по комнате взглядом, влезаю на диван, передвигаю стулья, открываю шкафы. Это глупо, она никак не могла туда забраться… Мне надо взять себя в руки. Она, наверное, вылетела в коридор. Да, точно. Я включаю мигающую лампочку, не спеша иду по темной плитке, пристально оглядывая стены и потолок. Пусто. Дверь ванной открыта. Эта самая светлая комната во всем доме, и неудивительно: мне так и не удалось полностью загородить окно. Бабочка здесь, неподвижно сидит на зеркале. Я замираю, не смея дышать, сердце колотится. Я разглядываю ее крылья. Они красные, не коричневые. Темно-красные. На каждом по два желтых пятнышка, обведенных коричневым. Открыть окошко, вот что мне надо сделать. Я протягиваю руку – но слишком поздно, бабочка снова вылетает в коридор.

Я не сдаюсь, продолжаю ее преследовать. Размахиваю руками, надеясь ее испугать. Она безмятежно порхает, возвращается в большую комнату, садится на стол. И когда я уже нагоняю ее и готовлюсь взять за крыло, чтобы выпустить наружу, на свободу, она осторожно пристраивается на прилепленном скотчем к стене листке в клеточку, еще хранящем следы сгибов. Злополучное насекомое решило опуститься на последние слова, «и остальные», добавив подпись своего яркого тельца к этим нескольким строчкам от Мики. Я замираю посреди кухни, сдвинув брови. Солнце все равно уже вошло в мой дом. На коричневой с медным отливом плитке лежит золотистый прямоугольник. Я несколько секунд завороженно смотрю на пляшущие в луче пылинки. А когда снова перевожу взгляд на письмо Мики, вижу, что бабочка не пошевелилась. Я сдаюсь.

Я позволила бабочке войти в мой дом.

Окно остается приоткрытым. Не хочу, чтобы она почувствовала себя узницей. Я пытаюсь приготовить еду из купленных накануне свежих продуктов. Все мои вылазки в супермаркет ничем не отличаются от первой. Тщательно подготовленные, рассчитанные по минутам, чтобы как можно скорее с этим покончить. Вчера я поддалась соблазну последних летних овощей. Несколько стручков перца, большой кабачок, ветка томатов, сморщенный баклажан. Я хотела приготовить подобие рататуя, но, поскольку не могу отвести взгляд от бабочки, замершей на письме Мики, плохо слежу за тем, что делаю, и мои овощи превращаются в кашу. Я не рискую спугнуть бабочку, она не двигается с места. Я почти готова поверить, что она наблюдает за мной.

– Черт!

Я порезала большой палец. Так мне и надо. Смотрела бы лучше на доску, вместо того чтобы таращиться на проклятое письмо с насекомым. Я бросаю все: доску, овощи, нож. Не люблю вида крови. Всегда не любила, но стало еще хуже после того, как я увидела безжизненное тело Бенжамена.

Иду в ванную, вываливаю в раковину все, что есть в моей аптечке. Мне кажется, я привезла с собой несколько пластырей. И тюбик геля для дезинфекции. Но где они? Флакон с ополаскивателем для рта закатывается под раковину, ватные палочки падают и рассыпаются, пинцет ныряет прямиком в слив.

– Черт! – повторяю я.

Глубокий ли порез? Не хочу смотреть. Я могу упасть в обморок. Ага, вот он, тюбик. Открываю его зубами, выдавливаю желтоватый гель на весь палец. Другой рукой подхватываю ролик пластыря. Ножниц здесь нет, ну что делать, отрываю липкую ленту зубами. Кровь капает в раковину, растекаясь по белой эмали красными пятнами, смешанными с желтым гелем. Наконец ситуация под контролем, мой большой палец обмотан толстым слоем пластыря. Я возвращаю в аптечку тюбики и бутылочки и поливаю дно раковины водой. Кровь уходит, красные следы пропадают.

Я возвращаюсь в кухню, но сколько ни ищу – бабочки нет. Улетела.

Сегодня утром я послала Анне цветы. Заказала для нее красные амариллисы, как в день нашего знакомства. Не знаю, вспомнит ли она про них. Я попросила написать несколько слов на приложенной к букету белой карточке. Скоро осень. Аманда.

Словно обещание, что завтра станет лучше.

22 сентября. Ну вот. Официально – первый день осени. Я открыла все ставни. Уже несколько дней я позволяю солнцу входить в дом. Осеннее солнце прохладнее треклятого летнего светила. Оно бледнее, не такое яркое. Почти приятное.

Впустила я и воздух. И запахи. Сегодня днем я уселась на стул посреди большой комнаты, на самом сквозняке. Поеживаюсь, но не двигаюсь с места. Вдыхаю запахи хвои, смолы и земли. Улавливаю дым дальнего огня, рассеянный в воздухе. Одуванчики. Это и в самом деле пахнет одуванчиками? Травяные нотки с более сладким оттенком, почти медовый аромат. Да я хоть раз в жизни нюхала одуванчики? Нет. Тогда с чего это я только что заявила, что это их аромат? Не имею об этом ни малейшего представления, и все же чувствую, что это в самом деле они, одуванчики, сотни одуванчиков в траве вокруг моего дома. Словно интуитивно это знаю.

Закрываю глаза и позволяю запахам заполнить комнату и остаться на моей коже.

Позже, когда начинает темнеть, я, совсем озябшая, закрываю окна. Сегодня я впустила в свой дом запах одуванчиков.

– Как она?

– Неплохо. В субботу мы все втроем ее навестили.

– Янн, Кассандра и ты?

– Ну да. Она была довольна. Она немного поправилась, цвет лица стал лучше.

– Ей понравились мои цветы?

На том конце короткая пауза.

– Красные? – спрашивает Ришар. – Они были от тебя?

– Да.

– Они стояли в кувшине с водой у окна. Уже увядшие, но никто не решился предложить ей их выкинуть.

Как хорошо услышать эти слова Ришара, а еще лучше – его голос. Не знаю, может быть, меня уже начинает тяготить одиночество или мне попросту именно этот разговор и нужен был. Однако я еще не готова покинуть свой лес, не готова увидеть круглый живот Кассандры, напоминающий мне о моем, пустом и мертвом.

– А ты там как, в своем доме?

– Все хорошо. Я…

Я замялась. Если я это скажу, уже не смогу пойти на попятную. Мне придется это сделать. Так что… сказать или нет?

– Думаю, во второй половине дня выйду погулять… В сад.

Я догадываюсь, что Ришар улыбается.

– Вот и отлично. Сегодня тепло.

Я сглатываю и прислушиваюсь к ударам своего сердца, которыми расплачиваюсь за свое поспешное решение.

– Ты навещаешь его могилу?

Понимаю, что застала его врасплох, сменив тему, но он довольно быстро справляется с собой.

– Да. Я был там вчера вечером.

– Там есть цветы?

– Конечно. Янн каждый вечер туда ходит.

– Ну хорошо.

Мне бы не хотелось, чтобы его могила оставалась голой. Сама я не готова туда пойти, представить себе, как там, внизу, разлагается его тело, но надеюсь, что хотя бы у других на это мужества хватает и они воздают ему почести, как положено.

– Хочешь, чтобы я там что-то положил? – ласково спрашивает Ришар.

– Я… Я не знаю.

– Я могу попросить Янна принести что-нибудь от тебя.

– Угу… Хорошо… Тогда…

Я задумываюсь, пристально глядя на свои бледные руки с обгрызенными ногтями.

– Может, гвоздики… Они ведь не очень боятся холода?

– Попрошу Янна этим заняться.

– Хорошо. Спасибо, Ришар.

И, когда мы уже собираемся попрощаться, я быстро прибавляю:

– Турецкие гвоздики. Он такие любил.

Мне хотелось бы пригласить Ришара на ужин как-нибудь на днях, но я не могу просить его приехать без Янна и Кассандры…

Сегодня и правда тепло, но я закутываюсь в длинное шерстяное пальто. Я отвыкла выходить на воздух, чувствовать прикосновение ветра. Меня осаждают запахи. Ароматы природы. Я замечаю, что трава подросла с тех пор, как я в последний раз быстро пробежалась до машины, чтобы ехать за покупками, она достает мне до икр. Мне приходится идти большими шагами, высоко поднимая колени. Внешний мир навязывается мне в виде ярких, контрастных красок. Зеленый хром сосен, окружающих дом и ближайшие холмы. Лазурь неба над их верхушками. Яркая желтизна одуванчиков на фоне травы. Коричневый цвет прямоугольного участка земли. Линялый розовый – зонта от солнца, забытого под плакучей ивой… Мне вспоминаются несколько слов, прочитанных в календаре мадам Юг: Расставить садовую мебель под деревом Поля. Подхожу к чахнущему дереву. Нет никаких оснований утверждать, что это в самом деле дерево Поля, если не считать зонта с ржавой стойкой. Раздвигаю длинные, до земли склоненные ветки, проскальзываю под их завесу и вижу ствол. И здесь тоже трава поднялась, не увидеть, стояла ли здесь когда-то садовая мебель. Я разглядываю кору. Муравьиная суета. Больше ничего. Нет никаких признаков, которые позволили бы мне называть эту плакучую иву деревом Поля. Ничего не поделаешь, я иду в сторону дома, по направлению к бывшему саду. Грядки заросли сорняками. Чертополох со страшными колючками. Некоторые растения цветут. Поразительно. Я и не знала, что чертополох цветет. Бенжамен точно посмеялся бы надо мной. Но его уже нет, так что… Я могу удивляться… Наклоняюсь, упираясь руками в колени. Разглядываю эти крупные колючие шары с длинными тонкими лепестками. Некоторые красивого ярко-фиолетового цвета, другие глубокого оттенка индиго. Я не тянусь к ним, чтобы потрогать. Но мне хотелось бы. Я засмотрелась на эти насыщенные цвета. И на блестящие щетинки. Если бы не вспорхнувший воробей, я так и не оторвалась бы от созерцания.

Иду вдоль прямоугольника бесплодной земли, огибаю дом. Там, за ним, растут плодовые деревья, которые я уже замечала в ночной темноте. Яблоня, о которой говорила Жюли? Я ускоряю шаг, едва не падаю, споткнувшись о большой камень, который спрятался в высокой траве. Мой пульс учащается. Жюли не обманула. За углом дома не одна яблоня, их две, и яблоки уже созрели. Желтые с красноватым отливом. Они везде – висят десятками на деревьях, лежат на земле вокруг стволов, в траве. Некоторые уже сгнили, другие источены червяками. Понапрасну пропали, думаю я. Поднимаю голову, хватаюсь за ветку, раздвигаю листья. На дереве яблоки красивые, круглые, целые.

Отступаю, чтобы охватить взглядом обе усыпанные плодами яблони. Мои глаза устали таращиться. Я только что увидела яблоню, впервые в своей жизни. И сильно разволновалась.

Когда я возвращаюсь домой, солнце уже садится. В глубине участка я нашла узенькую заросшую тропинку, ведущую прямо в лес. Я не отважилась туда пойти. И без того слишком много было переживаний для одного дня.

На крыльце меня встречает кот. Тощий, уродливый, пепельно-серый, весь в красных бляшках. Блохи? Он не сводит с меня своих зеленых глаз, и мне становится страшно. Машу руками, кричу ему:

– Убирайся!

Снимаю одну кроссовку, тычу ему под нос, даю понять, что могу в него кинуть, если он не уйдет. В конце концов он медленно поднимается и не спеша, мягко ступая, уходит. Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он не исчезает в лесу, потом быстро открываю входную дверь, закрываю ее за собой, запираю на два оборота.

Нет. Никаких котов в моем доме не будет. Я всегда их боялась. И потом, мне вполне хватило и бабочки.

В кухне, снимая пальто, я вспоминаю желто-красные яблоки на дереве, потом другие, уже упавшие, гниющие на земле. Жалко, думаю я. Сажусь за кухонный стол, торопливо роюсь в записных книжках мадам Юг. Все быстрее листаю страницы, мои глаза ищут, всматриваются. Бросаю одну книжку, берусь за другую. Один из календарей падает на пол, я не обращаю на него внимания. Третья книжка тоже ничего полезного не сообщает. И только в четвертой, на девятой странице, я нахожу то, что искала. Следом за Яблочным пюре идет Рецепт яблочного пирога татен.

Все так же лихорадочно хватаю свою сумочку, вытаскиваю из нее блокнот, оставшийся от тех времен, когда я еще работала в мэрии, выдергиваю из него листок, а из прикрепленной к нему петельки – ручку и, прерывисто дыша, со взмокшими ладонями, начинаю писать.