Мои яблочные дни

6

– Аманда, это Ришар.

Я сижу за столом, передо мной разложены календари мадам Юг. Посреди них – моя чашка с остывшим кофе.

– Привет, Ришар.

Немного помедлив, замечаю:

– Ты звонишь с телефона Анны.

И чувствую, что привела его в растерянность.

– Она на некоторое время уехала подлечиться.

– Что случилось? Ничего серьезного?

– Последствия. Толком не знаю. Легкая депрессия.

От его севшего голоса у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю тот единственный раз, когда видела Ришара плачущим, ту минуту, когда он сломался после того, как поддерживал меня, взмокшую и задыхающуюся, во время родов.

– Аманда?

– Да-да, я здесь.

Надеюсь, он не попросит меня ее навестить. У меня пока недостает сил покинуть мое логово. Но он этого не делает.

– Янн с Кассандрой временно перебрались к нам. Они передают тебе привет.

Я сглатываю комок в горле.

– И им тоже передай.

Несколько секунд паузы. Я размешиваю остаток холодного кофе на дне чашки.

– Как себя чувствует Кассандра?

Он не обращает внимания на мой бесцветный голос.

– Устала, но держится. С ребенком все в порядке.

– Хорошо.

Мне не хочется продолжать разговор на эту тему, и Ришар, должно быть, это чувствует.

– У тебя еще осталось снотворное?

– Да.

– Тебе что-нибудь надо? Купить что-то для тебя?

– Спасибо, нет. Я завтра сама поеду.

Снова пауза. Я думаю про Анну, она тоже сейчас в одиночестве.

– Туда можно позвонить?

– Куда?

– Анне. Можно ей позвонить?

– Да, но знаешь… Она почти все время спит, до нее трудно дозвониться.

– Ну ладно. Скажешь мне, когда она вернется домой?

– Конечно.

Ришар откашливается. Наверное, собирается закончить разговор.

– Ты должна была получить почту по своему новому адресу.

– Почту?

– Четыре дня назад пришло письмо на твое имя. Я переслал его тебе. Оно должно лежать в твоем почтовом ящике.

– Письмо от нотариуса?

– Нет, не думаю. Конверт надписан от руки, почерк неровный. Мужской.

Короткая пауза выдает мое удивление.

– Пойду посмотрю.

– Хорошо.

– Аманда, если ты хочешь провести у нас несколько дней, предложение все еще в силе. Янн и Кассандра пробудут здесь до возвращения Анны. Мы все будем очень рады тебя видеть.

– Спасибо, Ришар.

– Не сомневайся.

– Хорошо.

Я смотрела в щелочку между ставнями на закат проклятого светила. Пора мне выбираться наружу, прихватив заржавевший ключик от почтового ящика. Я сегодня за весь день ничего не сделала, только читала и перечитывала календари мадам Юг, обдумывая, что я могла бы в свой черед записать: Поменять лампочку в большой комнате. Купить самое необходимое. Перестирать кучу грязного белья, которое копится в корзине в ванной. Назначать себе срок или нет? Тоже купить календарь? Вопросы остались без ответов.

Открыв входную дверь, я бегу прямиком к дороге, туда, где висит на столбе ящик из серебристого металла. Ночь набросила на весь пейзаж темный покров, но мне кажется, что я различаю силуэты. Грузные очертания плакучей ивы и силуэты каких-то плодовых деревьев на другом краю клочка земли. Сад мадам Юг?

Когда я вставляю крохотный ключик в замочную скважину, мне снова чудится, будто я различаю движение чего-то небольшого среди деревьев. Кот? Лиса? Водятся ли здесь лисы? Моего любопытства недостаточно, чтобы дольше об этом раздумывать. Почтовый ящик открывается с ужасным скрежетом, и я вижу самый обычный белый конверт, надписанный неровным почерком, как и сказал Ришар. Забираю его и спешу вернуться в дом, боясь, как бы моя кожа не впитала запахи хвои и смолы. Еще не время.

Запираю за собой входную дверь на два оборота, распечатываю конверт, еще не дойдя до кухни. Из него выпадает сложенный вчетверо листок. Страница из школьной тетради в клеточку, с помарками и орфографическими ошибками.

Сдвигаю брови, не понимая, что это такое, кладу письмо на стол поверх календарей, потом зажигаю дополнительные свечи, чтобы разобрать хромающий почерк.

Я роняю листок на стол. Не понимаю, что я должна сейчас чувствовать. Смеяться. Плакать. Злиться. На кого? На Мику? На Иссама? На парней, которые взрывали петарды? На водителя грузовика, который ехал навстречу и вовремя не затормозил? На Бенжамена, который не сумел выровнять свой мотоцикл? На Праздник музыки, из-за которого ему пришлось ехать на мотоцикле? Или на себя? На ту, которая не дала своему ребенку спуститься, зажала мышцы, боролась со схватками, отказалась рожать без Бенжамена. На ту, которая убила Манон?

На кого злиться? На жизнь?

Я прекрасно помню, как впервые увидела Мику. Мальчик с рыжевато-каштановыми волосами и зоркими зелеными глазами. Роста ниже среднего, тощий, но заводной. Бенжамен часто рассказывал мне про него. Он был ударником в музыкальной группе и ее лидером. Это было в мае, мы с Бенжаменом к тому времени встречались больше года. Я часто заходила за ним после работы, потому что мое расписание было довольно гибким. Я так и осталась для ребят «дамой с благотворительного ужина». Они почтительно со мной здоровались и по-дурацки раскланивались. Бенжамена это смешило. Он прекрасно понимал, что со мной они не чувствуют себя так же свободно, как с ним. И я это знала. У меня не было с ними такого взаимопонимания, как у Бенжамена. Со мной они были вежливы и любезны, а его называли Бенжи и напрыгивали на него сзади вместо того, чтобы окликнуть.

Так вот, дело было в мае, я заглянула в ДМК в конце дня, когда занятия шли полным ходом, и в приемной наткнулась на щуплого мальчишку с ручкой за ухом. Он быстро набирал что-то на своем мобильнике.

Увидев меня, он поздоровался и тут же встал с самым серьезным видом, полностью войдя в роль секретаря.

– Вы хотите записаться? В какой кружок?

Я чуть не рассмеялась, осознав, что мальчик принимает меня за ровесницу. Не знаю, наверное, из-за того, что я маленького роста и натуральная блондинка.

– А где Элия?

Элия – постоянная секретарша.

– Ее нет, ей надо было уйти пораньше. К гинеколопту.

На этот раз у меня рот сам собой стал расползаться до ушей.

– К гинеколопту?

– Да, – совершенно серьезно подтвердил он.

– Понятно… Ладно, на самом деле я просто пришла к Бенжамену.

Он выдернул ручку из-за уха таким профессиональным движением, какому позавидовали бы мои коллеги из мэрии.

– Надо заранее договариваться о встрече. Он сейчас на занятиях. Он сказал мне записывать, но если вам не записаться…

Он вытащил толстую тетрадь и начал ее перелистывать. В холле было слышно, как кто-то стучит мячом, смеются девчонки, за стеной звучит музыка.

– Как ваша фамилия?

В эту самую минуту Бенжамен просунул голову в дверь. Наверное, услышал мой голос.

– Мика, этой даме не надо договариваться о встрече.

– А… – Мика был разочарован и несколько сбит с толку.

– Это моя подруга.

– Твоя подруга?

– Подружка.

Лицо у Мики запылало, а Бенжамен махнул мне, чтобы я заходила.

– Извините, мадам, – сказал Мика и скрылся за стойкой.

– Ничего страшного.

– Называй ее Амандой, этого будет достаточно, – насмешливо прибавил Бенжамен.

На следующей неделе Мика с очень серьезным видом приветствовал меня вежливым «добрый день, мадам». «А что, Элия снова пошла к гинеколопту?» – спросила я, но он не поддержал тему. Профессиональным тоном ответил, что нет, она просто пошла купить кое-что для концерта в выходные.

– А будет концерт?

– Ну да. Нашей музыкальной группы. Знаете, я там ударник. Мы выступаем в субботу вечером.

– Я не знала.

– Ага, вот как… – Он растерялся. – Может, Бенжи нельзя вам про это говорить, в связи с профессиональным секретом или конфиденциальным, я сам не знаю…

Очень трудно было удержаться от смеха.

С Иссамом я познакомилась позже. Он появился в следующем году. Алжирец с веселыми миндалевидными глазами. Он хотел научиться играть на гитаре, но в конце концов всегда оказывался за ударной установкой рядом с Микой. Невезучий ударник. «У моих родителей, мадам, нет места для барабанов».

Они всегда обращались ко мне на «вы» и называли «мадам», все до одного. Бенжамен над ними смеялся.

– Вы побаиваетесь мою жену?

Они клялись, что нет, что никогда женщин не боялись. И все же так и не сумели перейти со мной на «ты».

Сегодня первый день сентября. Осень не за горами. Наконец-то. В лежащем на столе телефоне еще звучит эхо моего разговора с мамой.

– Что там с квартирой?

– Пересдаем другим жильцам.

– Ты все еще скрываешься?

– Я не скрываюсь.

– Когда-нибудь придется выйти из подполья.

– …

– Я говорю это ради твоего же блага, дорогая моя. Чтобы выжить, надо стремиться вперед. Найди что-нибудь, что поможет тебе двигаться дальше, что угодно.

– Не сейчас.

– Не надо с этим тянуть.

– Пожалуйста, не решай за меня.

Я не знала своего отца. Похоже, он всего лишь хотел перепихнуться. Мать изображает его подлецом, но на самом деле она, мне кажется, рада была справляться со всем в одиночку: беременность, мое воспитание, ее работа управляющей ювелирным магазином на полной ставке. Ей всегда нравилось строить из себя сильную и независимую женщину, и она не понимала, почему у меня «напрочь отсутствует боевой дух» – так она это называла.

– А что с работой?

– Я в неоплачиваемом отпуске.

– Тебе не позволят затягивать это на несколько месяцев.

– Тогда мне дадут знать. Пока до этого не дошло.

Отключившись, я все еще продолжаю злиться. Но по крайней мере от этой неприятной обязанности я отделалась и на несколько месяцев избавлена от звонков.

Так вот, сегодня первый день сентября… Я повесила на стену в кухне письмо от «Мики и остальных», а рядом приклеила скотчем белый лист бумаги. Чистый. Я решила, что календаря у меня не будет. Никаких дней, никаких дат, никаких сроков, никаких слишком определенных задач. Мне необходима свобода. Просто белый лист, который будет напоминать мне о моей цели, о том, что надо сделать еще один шаг вперед. Проблема в том, что я еще ничего не решила. Я думала об этом перед тем, как позвонила мама. Я думала об этом сегодня рано утром, втирая в шрам антисептическую мазь. Он становится розовым. Красивый жемчужно-розовый цвет, почти перламутровый. Я смотрю, как он меняется изо дня в день, все меньше выступает, поверхность его становится шелковистой. Мой драгоценный шрам…

Мои мысли снова начинают блуждать. Мне надо вернуться к своей цели. Несколько слов, не больше. Я беру завалявшуюся на кухонном столе ручку, подхожу к листу бумаги. Пишу первое слово: Позволить. Мой взгляд переходит к окну с закрытыми ставнями, со слабой полоской света, которой едва удается просочиться. И добавляю второе слово: Войти. Позволить войти. Фраза ждет продолжения, она повисла. Я не знаю. Позволить войти чему? Впустить – что? Солнце? Жизнь? Я предпочитаю на этом остановиться. Этого вполне достаточно. Просто позволить войти, впустить. Мне необходимо пространство для маневра.

Я вспоминаю то 24 декабря, три года назад. Бенжамен решил официально представить меня своей семье в сочельник. Янн, его младший брат – у них разница в два года, он еще студент; Анна, его мать, учительница; Ришар, его отец, столяр.

– Хватит трястись.

Он повторял эти слова и щипал меня за нос, как ребенка. Легко сказать. Никто раньше не знакомил меня с родителями. А моя мать Рождество праздновала на Реюньоне.

– Билеты непомерно дороги, лучше мне приехать с тобой повидаться после праздников.

Я чуть не заплакала от злости. Рождество в одиночестве. До сих пор она мне такого испытания не устраивала. К счастью, Бенжамен решил, что пора мне познакомиться с его семьей и что Рождество для этого подходит как нельзя лучше.

Я помню ледяной ветер, украшенные золотистыми гирляндами деревья на городских улицах, свой шарф, намотанный до самых глаз, и свою руку в варежке Бенжамена. И его перуанскую шапку.

– Мы пришли.

Посмотрев, куда он показывает, я вижу скромный дом с бежевым фасадом. У дверей олень из мигающих синих лампочек.

– Видела бы ты наш дом в горах…

Бенжамен не впервые упоминает про дом в горах, где они были так счастливы.

– Он был больше этого?

– М-м, да, наверное… Но не это делало его особенным.

– А что делало его особенным?

Он открывает калитку, которая ведет в маленький дворик перед домом. Я проскальзываю в нее, стараясь не помять свой большой букет красных амариллисов. У Бенжамена в сумке через плечо бутылка шампанского.

– Он стоял посреди леса.

– Правда?

– Правда. Затерянный среди сосен, и через наш участок протекал ручей. Мы каждое воскресенье удили рыбу. В трех метрах от дома, можешь себе представить?

Я киваю, радуясь его улыбке до ушей.

– А потом я до вечера лазил по горам.

– С Янном?

Он смеется, я толком не понимаю почему.

– Янн – трусишка.

Мы подходим к двери. Я глубоко вздыхаю. Бенжамен гладит меня по щеке.

– Я уверен, что тебе там понравилось бы.

– Мне? В горах?

– А почему бы и нет?

Ответить я не успеваю, он нажимает на кнопку звонка, изнутри доносятся приглушенные восклицания, затем шаги. Дверь открывается, за ней стоит человек лет шестидесяти, высокий, худой, с такими же темными волосами и светло-карими глазами, как у сына. Одет он в самые обычные джинсы и белую рубашку. От него слабо и приятно пахнет ненавязчивой туалетной водой. Больше всего на меня действует его бесхитростная улыбка, от которой становится тепло.

– А вот и наш парнишка!

Я смотрю, как они обнимаются, похлопывают друг друга по спине, потом человек в белой рубашке, у которого такие же глаза, как у моего возлюбленного, поворачивается ко мне.

– Добрый вечер, Аманда… Вас ведь так зовут?

– Да.

– А я Ришар. Рад с вами познакомиться.

Просто и доброжелательно – на такое я и надеялась в это особенное Рождество. Он целует меня, обнимая за плечи, будто хочет подчеркнуть, что это не просто вежливость.

– Входите, Анна еще не сожгла индейку!

Похоже, эта шутка часто повторяется, потому что Бенжамен, закатив глаза, объясняет:

– Нет никакой индейки…

Иду следом за ним по коридору, который упирается в гостиную, украшенную большой елкой. Гирлянда мигает синими, красными, потом зелеными огоньками. Золоченые ангелочки соседствуют с белыми перышками.

– Положите куртки туда. – Ришар показывает на угловой диван.

Стол красиво накрыт. В центре подсвечник на шесть свечей. На каждой тарелке сложенная веером красная салфетка. Бенжамен кладет руку мне на спину, подталкивает в сторону кухни. Это уже ни к чему. Оттуда как раз выходит Анна, разрумянившаяся от жара плиты. Ее каштановые волосы закручены в узел. На ней все еще старый, забрызганный маслом белый кухонный фартук, но под ним угадывается элегантное черное бархатное платье.

– А, они уже здесь…

Она тоже улыбается искренне и ласково. Я смущаюсь. Она целует меня, потом обнимает сына.

– Я так рада, что вы с нами.

Она говорит это, глядя на меня, и я протягиваю ей букет алых амариллисов со словами:

– Спасибо за приглашение.

Она отмахивается от моих слов, как будто за это приглашение совершенно не надо было благодарить.

– Я приготовила для вас комнату.

– Мы на машине, – замечает Бенжамен.

– Да, но я не хочу, чтобы вы уезжали после рождественского ужина с вином.

Бенжамен не настаивает. Он всегда был осторожным и разумным. Он ведет меня в комнату, о которой шла речь, чтобы я бросила там свою сумочку, а он – свою торбу. В комнате, должно быть, ничего не изменилось с тех пор, как он жил в ней подростком. Матрас прямо на полу, черные простыни, на стене огромный постер с портретом Джимми Клиффа. На крохотном письменном столе, за которым Бенжамен когда-то делал уроки, красуется шлем мотоциклиста, покрытый белыми надписями.

– Видишь, ничего не изменилось.

– Вижу.

Он забирает у меня сумочку, обнимает за талию, притягивает к себе, зарывается носом в мои волосы – он всегда так делает, говорит, ему нравится запах моего шампуня.

– Я рад, что сегодня вечером ты здесь.

Он говорит это как бы между прочим, и все же я знаю, что он говорит искренне, и эти слова драгоценны.

– Я тоже рада.

Он целует меня в лоб и отстраняется, потому что хлопнула входная дверь – Янн пришел.

– Пойдем.

Мы возвращаемся в гостиную. Анна успела снять фартук и распустить волосы. Янн стоит в кожаной куртке. Сразу видно, что он – брат Бенжамена. Такое же лицо, такие же волосы, только у него они коротко подстрижены, а глаза немного светлее, зеленые, как у Анны. Но вообще сходство поразительное.

– Привет! – говорит он, затем подходит, чтобы со мной расцеловаться.

– Привет, – отвечаю я.

– Круто, что ты с нами.

Я не знаю, что еще делать, кроме как улыбаться.

– Ты ездишь на мотоцикле? – робко спрашиваю я, показывая на его куртку.

Бенжамена это смешит.

– Янн на мотоцикле?

Янн хмурится, притворяется обиженным. И тоже улыбается.

– Не знаю… – глупо бормочу я.

– Да мне даже на тихоходный скутер так и не удалось заставить его сесть! – продолжает Бенжамен. – Велосипед еще куда ни шло.

Анна улыбается, ласково смотрит на младшего сына.

– Просто Янн осмотрительный, совсем не сорвиголова.

– Слышал, Бенжи? – ликует Янн. – У меня-то голова на плечах.

Они еще не меньше четверти часа будут друг друга подкалывать, и я на собственном опыте пойму, что лучше их не сравнивать, если не хочу, чтобы они потом беззлобно, но бесконечно препирались.

Я помню как сейчас этот сочельник впятером. Долгое застолье при свечах в уютной гостиной, лосось в фольге, приготовленный Анной, и превосходное белое сухое вино, шутки Ришара, всегда неуместные, за которые сыновья дружно его высмеивали, рука Бенжамена на моем колене, гостеприимство Люзенов, которых я видела впервые в жизни. Думаю, в тот вечер семья Бенжамена приняла меня без всяких условий и оговорок. Всей душой. Думаю, и мне в тот вечер захотелось стать частью их клана.

Я помню, что, когда мы легли в черную постель на подростковом матрасе Бенжамена, я ощутила глубокий, непривычный покой. Бен уснул, подложив руку мне под голову, и я молилась, чтобы ничто не менялось, чтобы я всегда сидела с ними за столом, я и все дети, какие у нас будут.

Я поняла смысл слова «семья».