Мои яблочные дни

14

На могилу Бенжамена этим стылым февральским утром меня привела цепочка стремительно принятых решений. На кладбище никого. Сегодня воскресенье, но еще идет месса, и прихожане сейчас сидят на холодных и жестких церковных скамьях, молитвенно сложив руки. Я одна среди рядов могил. Одна с несколькими зловещего вида воронами. Холодно, я держу в замерзших руках букет морозника. Нежные цветы с бледно-розовыми лепестками в ярко-фиолетовую крапинку.

– Привет, Бен.

Ну вот, первые слова сказаны. Самые трудные.

– Видишь, я хотела тебя удивить. Не турецкие гвоздики, и вообще не гвоздики. В цветочном магазине мне советовали анютины глазки, они хорошо переносят холод, но мне понравились эти. Морозник, вот как они называются. Но я уверена, что ты и раньше это знал. Знал, да?

Никогда не понимала, почему люди обращаются к умершим, стоя перед холодным шершавым камнем слишком резких геометрических очертаний. Почему не разговаривают с ними мысленно, где угодно и когда угодно? До сих пор я именно так и делала. Избегала кладбища, холодного камня, разговаривала с Бенжаменом мысленно у себя в саду или в гостиной, в общем, где придется.

И вот я наконец, как все, несмотря на холод, пришла встретиться с ним в реальности, ну или почти. Стою в зимний воскресный день перед его надгробным камнем с увядшими цветами и несколькими табличками. На одной написано: Моему брату. Это от Янна. Летящая голубка со стебельком ландыша в клюве. Черная табличка с белым рисунком. Мне она не очень нравится. И этот ритуал (посещение кладбища) не кажется особенно приятным. Мне холодно, и ноги уже устали от того, что я стою на гравии, выпрямившись, перед этим белым камнем. Так зачем я сюда пришла? Кладу букет на камень, между двух некрасивых, безликих табличек, и пытаюсь восстановить в памяти события, которые сегодня утром меня сюда привели.

Началось все с Кассандры, которая твердила, что они только меня и ждут, что я могу приехать поездом, они встретят меня на вокзале.

– Аманда, она так быстро меняется. Будешь слишком долго тянуть, у нее все зубы прорежутся и она начнет ходить.

Конечно, мне хотелось приехать, и Кассандра это знала. Проблема была в том, чтобы отправиться в такой далекий путь, выбраться из своего кокона, войти в дверь дома Люзенов, в комнату Бенжамена, в гостиную, где мы год назад сообщили всем о моей беременности.

Кассандра присылала мне фотографии Мэй. Малышку было не узнать. Теперь глаза у нее были широко открытые и темно-синие. Пушок постепенно сменился настоящими волосами, черными и густыми.

А потом и Янн подключился:

– Аманда, ты нужна Кассандре.

Я нужна Кассандре? В самом деле? Мне не верилось, но Янн продолжал более серьезным тоном:

– Ее сестры далеко. Они почти не видятся. Мне кажется, ей требуется женская поддержка. Чтобы кто-то был рядом… Ей надо утвердиться как матери.

Чушь какая-то. Я была уверена, что Янн сам ни одному слову из этого не верит, а еще хуже, что он подготовил эту речь вместе с Ришаром. Подстроили ловушку, чтобы заманить меня сюда, к ним.

А потом у меня дозрела капуста. Неделю назад. Кочан за кочаном. Жюли была в командировке в Гренобле. Она не могла за ними приехать. С кем же мне тогда поделиться? Кому отдать? Гордость своим первым урожаем не шла ни в какое сравнение с желанием угостить других.

Я прекрасно понимаю, что это смешно. Чтобы оказаться у могилы Бенжамена, мне понадобились три кочана капусты. Три кочана капусты и племянница.

– Приезжай в воскресенье, – сказала Кассандра. – Янн будет дома, и Анна с Ришаром тоже. Мы встретим тебя на вокзале.

И речи не могло быть о том, чтобы ехать поездом. С машиной я могла сохранить свободу передвижения, могла уехать, если мне станет слишком тяжело, могла даже в последний момент передумать и остаться дома или развернуться и двинуться обратно, уже добравшись до Лиона. С чего бы я стала так поступать? Я выехала с запасом в два с половиной часа, точно зная, что дороги свободны, и у меня с собой, в багажнике, была музыкальная подвеска, которую я собственноручно смастерила и покрасила в розовый цвет. Никаких вилок, никаких острых предметов, ничего такого, чем Мэй могла бы пораниться. Только деревянные палочки, самые красивые, какие я только нашла, подкрашенные ярко-розовым. Мэй сможет перебирать их своими крохотными ручками и блаженно улыбаться, слушая, как они постукивают одна о другую.

Ришар и Анна собирались пойти к мессе, и Кассандра просила меня приехать не раньше половины первого, но я припарковалась перед их домом в самом начале одиннадцатого. Что делать? Пойти на могилу Бенжамена. Со дня похорон прошло восемь месяцев – давно пора, правда ведь?

– Не знаю, может, я сама себе расставила ловушку, – говорю я безмолвному надгробному камню. – От своего подсознания можно ждать чего угодно, правда?

Как бы там ни было, у меня оставалось два с лишним часа, вполне можно пешком дойти до кладбища. По дороге я зашла в цветочную лавку.

«Вам для чего, сударыня?» – спросил продавец.

– Знаешь, я понятия не имела, что в двадцать первом веке к женщинам все еще так обращаются – «сударыня».

Я уверена, что он улыбнулся бы. Во всяком случае я, стоя в одиночестве перед его могилой, улыбаюсь.

«Это для моего мужа. Какой-нибудь красивый букет. Он любит гвоздики, но на этот раз мне хотелось бы его удивить».

– А когда я попросила что-нибудь, что выдержит холод и мороз, он удивился: «Это на могилу?» Пришлось мне признаться, что да. Зачем мне было ему врать? Но знаешь, мне стало веселее от того, что это было как раньше, когда ты еще был здесь, и я покупала тебе цветы.

На пустынном кладбище тянутся секунды. Из церкви доносятся звуки органа.

– Знаешь, твои родители сейчас там… Да, тебя бы это рассмешило. Они снова стали ходить к мессе. Это отчасти из-за тебя… Они говорят, это помогает им выдержать горе, находить смысл. Но не очень-то смейся, знаешь, им тяжело, и потом, я тоже делаю всякие глупости, чтобы расцветить свою жизнь. Мой дом напоминает хибару безумной старухи, жаждущей внимания. Ой, Бен, а еще у меня теперь есть кот! Это уж точно как у безумной старухи, да?

Мне уже не таким странным кажется обращаться к белому камню. Думаю, я сама себя заслушалась, мне это начинает нравиться. Я тихонько смеюсь, прикрывая рот рукой.

– Господи, Бен, я еще и садоводством занялась, делаю яблочное пюре и пеку татены, отливаю ароматизированные свечи… Так что, как видишь, ходить в церковь в конечном счете не так уж глупо…

Вдалеке старик в черном пальто и серой фетровой шляпе открывает калитку кладбища. Я инстинктивно понижаю голос, хотя старик не может меня оттуда услышать.

– На самом деле я не то чтобы собиралась тебя навещать. Я приехала посмотреть на Мэй. Твою племянницу. Ты так и не узнал, что у тебя будет племянница…

Делаю паузу, будто хочу дать ему время усвоить информацию.

– Ей исполнился месяц. И она так быстро растет… Я уже видела ее на фотографиях, и знаешь, она показалась мне такой большой, с ума сойти. Она такая большая и крепкая по сравнению с Манон. Ты-то не видел Манон. Знаешь, это сильно действовало, она была такая крохотная… Весила всего-то кило двести, и глаза были будто заклеенные. Мэй совсем другая. Настоящий младенец. Ее точно можно взять на руки, не боясь поломать.

Я поправляю ремешок сумки на плече, смотрю на старика, который остановился перед украшенной цветами могилой.

– Мне не терпится посмотреть на Янна с ребенком. Ты же знаешь, он иногда бывает таким неуклюжим… Я уверена, что перед тем, как взять ее на руки, он надевает резиновые перчатки, чтобы ее не поцарапать. Во всяком случае ты именно так сказал бы, чтобы рассмешить меня и позлить его. Ты – другое дело, все считали, что ты отлично управишься с Манон. Достаточно было поглядеть на тебя с твоими ребятами. Они, конечно, постарше, но у тебя этого было не отнять, с детьми ты был в своей стихии. Все говорили, что ты станешь прекрасным отцом. Именно так и сказала твоя мама, когда узнала о моей беременности. У нее глаза были на мокром месте, а ты над ней подшучивал, похлопывая по спине и называя бабулей. И ей даже в голову не приходило тебя одернуть, не до того было, а ты ее дразнил, чтобы не краснеть от ее похвал и чтобы не слишком растрогаться. Да, я это видела. Ришар тоже видел. Мы тебя раскусили, Бен… Знаешь, скоро уже год. Не знаю, быстро или медленно прошло время. Иногда мне кажется, будто прошло много лет, но это потому, что твоя авария выбросила меня в другой мир. Я сменила пространство и время, и даже галактику. А иногда мне кажется, будто это было совсем недавно, так недавно, что я все еще могу почувствовать, как Манон толкается ножкой у меня в животе.

Я глубоко вздыхаю, глядя в пустоту. Хорошо, оказывается, вот так говорить с ним. Не понимаю, почему я раньше этого не делала.

– Знаешь, Бен, к счастью, есть они, все четверо… Твои родители, твой брат, Кассандра… Ты не представляешь, как они меня поддерживают… Я не жалею о том, что мы с тобой поженились, ни за что на свете не отказалась бы от этого. Конечно, для Манон было важно, чтобы у нас троих была одна фамилия, но это важно и теперь, когда тебя уже нет… Благодаря этому я тоже Люзен.

Улыбаюсь сквозь слезы.

– И теперь этого никто у меня не отнимет.

Вскоре я ухожу от белого камня, оставив на нем букет морозника. Месса вот-вот закончится, а мне не хочется встречаться с прихожанами, и еще того меньше – с Анной или Ришаром. Мне хочется пройтись одной, оставить зазор между кладбищем и домом Люзенов. Не знаю, скоро ли я приду сюда снова, но что точно – сегодня с утра мне полегчало, я намного лучше себя чувствую.

Меня с порога встречают запах жаркого с тимьяном из духовки и Кассандра со сдувшимся животом. Ее чудесные синие глаза светятся радостью.

– Аманда, я боялась, что ты передумаешь!

Свежая, отдохнувшая. Как такое возможно с новорожденным? Выглядит повзрослевшей, словно с Рождества лет десять прошло, плечи расправились, и так гордо держит голову. Это все материнство?

– Входи скорее. Янн взял на себя готовку. Малышка все утро требовала грудь!

Она говорит это, застегивая верхнюю пуговицу своей фисташковой блузки. Красивая, стала еще красивее с этой огромной грудью, ослепительно счастливая.

– Аманда, клади пальто сюда.

Кладу пальто на диван, а подарочный пакет с музыкальной подвеской – на стол. Протягиваю Кассандре букет розовых лилий. Я зашла за ним в цветочную лавку, возвращаясь с кладбища. Продавец, похоже, удивился, увидев меня во второй раз за утро, уже без морозника.

– Значит, ему понравилось? – робко улыбнувшись, спросил он.

Я слишком громко рассмеялась, радуясь его шутке.

– Да, понравилось. А теперь мне нужны веселые и нежные цветы. По случаю рождения ребенка. – И прибавила, хотя он ни о чем не спрашивал: – Моей племянницы.

Он с удовольствием составил для меня букет из лилий – нежно-розовых, ярко-розовых и цвета фуксии.

– Анна с Ришаром еще не вернулись. Наверное, после мессы пошли на кладбище. Скоро появятся. Идем, идем, я тебе ее покажу.

Она ведет меня наверх, в бывшую комнату Янна, теперь это их комната.

– Вы окончательно перебрались сюда? – спрашиваю я, поднимаясь по лестнице.

– Не окончательно. Во время моей беременности так было проще, сама знаешь, Анны не было, Ришар оставался здесь совсем один. Когда родилась Мэй, мы хотели вернуться к себе, но Анна уговорила побыть еще немножко. Ей намного лучше от того, что внучка живет с ней…

Киваю, показывая, что это мне понятно.

– Побудем здесь, пока ей не исполнится два месяца, – говорит она. – Анна успеет подготовиться, а мы – отдохнуть. Здесь легче, всегда есть кто-то на подхвате.

Наверху нас встречает Янн, все еще в халате и пижаме.

– Привет, Аманда.

– Ты так и не переоделся? – возмущается Кассандра.

– А который час?

– Час, когда мы принимаем гостью.

– Привет, Янн.

Он целует меня, обрадованный тем, что можно переключиться.

– Ты все-таки поехала на машине?

– Да. И воспользовалась этим, чтобы сходить на кладбище.

Никто на эту тему не высказывается. Через несколько секунд Янн кивает на закрытую дверь и шепчет:

– Она спит. Можешь зайти на нее посмотреть, только не буди, Кассандра тебе этого не простит…

Кассандра берет меня за руку и тащит в комнату.

Там темно, жалюзи опущены, но несколько солнечных лучей, пробравшись сквозь щели, позволяют нам разглядеть детскую кроватку Манон, ставшую кроваткой Мэй, и спящую в ней малышку. Она лежит на спине, животик мерно приподнимается в такт ее дыханию. Сжатые кулачки она держит у личика. Так безмятежно спит… Легко, медленно дышит, веки подрагивают от младенческих снов. Что снится младенцам?

Кассандра смотрит на меня полными любви глазами, ждет, что я скажу. Я улыбаюсь ей. К Мэй притронуться не решаюсь, боюсь ее разбудить. Только смотрю на нее, склонившись над кроваткой.

– Ангельское личико, правда?

Да, Кассандра, конечно, у нее ангельское личико. Кто посмеет возразить?

– Потом подержишь ее на руках, – шепчет она и показывает мне на дверь – пусть ангелочек Мэй поспит спокойно.

Мы спускаемся в гостиную, и тут как раз возвращаются Анна и Ришар. Разрумянившиеся от холода, еще в пальто, они встречают меня с распростертыми объятиями, явно рады видеть у себя дома.

– Это твой букет морозника? – спрашивает Ришар, сдвинув брови.

– Да, мой.

– Говорила я тебе! – восклицает Анна. – Он мог быть только от нее! Цветы совсем свежие. Утренние.

– Очень красивые, – говорит Ришар. – Правда очень красивые. Ты была там во время мессы?

– Да.

Они снимают пальто, переобуваются в тапочки и рассказывают нам про нового священника, он приехал из Парижа и теперь будет служить воскресную мессу.

– Он служил в Нотр-Дам! Можешь себе представить?

Нет, не могу, но киваю. Снова появляется Янн, на этот раз в джинсах, рубашке поло и мокасинах. Безупречный прикид идеального зятя, съязвил бы Бенжамен.

– Садитесь! – распоряжается Анна, хлопнув в ладоши. – Ришар сейчас подаст аперитивы. Аманда, садись в кресло главы семейства…

Она указывает мне на кресло Ришара, тяжеловесное и удобное. Похоже, я сегодня – почетная гостья.

Сидим в гостиной с бокалами мартини, портвейна и сладкого белого вина. Кассандра пристроилась на краешке дивана, будто приготовилась вскочить, как только ребенок заплачет. Ришар выглядит немного утомленным, поблекшим.

– Все хорошо? – осмеливаюсь тихонько спросить я, пока Янн и Анна обсуждают ремонтные работы на улице: он считает, что все закончится к следующей пятнице, она – что к субботе.

– Все в порядке.

Я чувствую, что Ришару не хочется отвечать на вопросы.

– Кажется, я какой-то вирус подхватил. Ничего серьезного.

– Ты был у врача?

– Нет. Незачем. Правда незачем.

Анне лучше. Я даже замечаю, что она снова стала краситься.

– Аманда, как там твой кот? – спрашивает Кассандра.

– Отлично. Набрал уже три кило.

– Три? В самом деле?

– В самом деле.

– Это все, наверное, утренняя овсянка.

– Очень может быть.

Тут к нашему разговору присоединяются Янн и Анна.

– А как там твой сад?

– Сейчас кое-что покажу…

Иду за сумкой в прихожую, они провожают меня взглядом. Достаю из сумки капусту, которую я им привезла. Лучший кочан из трех. Он выпал из пластикового пакета, в который я его завернула, и в сумку просыпалось немного земли.

– Вот это да! – восклицает Кассандра.

– Что это у… – начинает Анна и не договаривает.

– Капуста? – робко предполагает Янн.

Я киваю и протягиваю им свою капусту. Они с бесконечными предосторожностями передают друг другу кочан. Кассандра смотрит на него, будто никогда в жизни такого не видела и глазам своим не верит, Анна – с растроганной улыбкой, наверное, он напоминает ей овощи, которые она выращивала у своего дома в горах. Мужчины держатся более стойко.

– И много у тебя таких? – интересуется Янн.

– Нет, это только самое начало. Еще я сняла урожай салата. С остальным придется потерпеть. Салатный цикорий не выжил, не выдержал морозов. Репа вырастет не раньше начала весны, а чеснок проклюнется в июне.

– О-о-о… – тянет Кассандра, должно быть, она все еще задается вопросом, как мне удалось совершить такой подвиг, вырастить эту кучу листьев.

– Замечательно, – говорит Анна.

Они возвращают мне капусту, но я качаю головой.

– Это вам.

И мою капусту кладут на стол рядом с букетом розовых лилий и красным пакетом, в котором лежит музыкальная подвеска.

Мы не спеша потягиваем аперитив, грызем орешки. Я расспрашиваю, как у кого дела. Я не ошиблась, Анне и впрямь лучше. После зимних каникул она вернулась на работу в школу, на полную ставку. Дети относятся к ней очень чутко и ведут себя спокойно, наверное, узнали обо всем от директрисы. По совету психолога она перестала принимать антидепрессанты. Лучше стала спать. Сейчас она старается полностью сосредоточиться на подготовке к поездке с классом на море в июне.

– Всему свое время. Шажочек за шажочком, так говорит мой психолог.

Значит, Анна движется вперед ради поездки к морю. А остальные? Янн – ради Мэй и Кассандры. Счастье не приходит в одиночку, его назначили на новый проект, но голова у него занята не тем…

– Видела бы ты всех этих макак у меня на работе в их стеклянных клетках, и их дурацкие улыбочки, когда я ухожу домой в пять. Эй, Люзен, сваливаешь пораньше? Эти придурки так развлекаются.

– Но он все равно уходит, – с гордостью прибавляет Кассандра.

Да, Янн каждый день уходит с работы в пять, на два часа раньше обычного, чтобы сменить Кассандру. Купает Мэй, читает горы книг на тему отцовства, готовит ужин. Он изменился. Не одну меня ошеломляет перемена, я вижу, с какой гордостью на него смотрит Анна.

Кассандра могла бы ничего не говорить, я и без того догадалась бы… Она счастлива, ее так и распирает от счастья. Она нисколько не скучает без своей работы, ей весело целые дни проводить с крохотным существом, которому только и требуется, что ее грудь и постоянный физический контакт. Вот уж чего Кассандра никак не ожидала. А что дальше? Она об этом уже подумывает. Хочет перебраться в деревню, завести частную практику. Иметь возможность самой строить расписание, оставлять себе достаточно времени, чтобы растить Мэй.

– В деревню? А куда?

– Не знаю… Куда-нибудь недалеко от Лиона. Может, куда-нибудь в Эне.

Янн идет выключать духовку, сделав нам знак садиться за стол. Я с некоторым трудом выбираюсь из своего кресла. Голова кругом от всего, что я услышала. Ну вот, думаю я, ну вот… Сейчас февраль, после несчастного случая прошло восемь месяцев, и жизнь в конце концов вернулась в свою колею. Анна выкарабкалась, вернулась на работу, снова начала краситься, нянчит внучку. Кассандра расцветает в роли матери, Янн поневоле занял место старшего и стал самым большим источником гордости для матери. Жизнь идет дальше, несмотря на горе, несмотря на ощущение, что ничто и никогда уже не будет таким, как прежде, что мир остановился. Но не у меня… Я осталась вдали от всего, от шума, от суеты, от обычного человеческого существования. Я осталась в своем доме, таращусь на нелепые цели у меня на стене и на мою ярко разукрашенную иву. Это не назовешь нормальной жизнью, это другая жизнь, которую я стараюсь смастерить, подгоняя под себя, под свои неуверенные шаги и оставляя в ней место для двоих, которых больше нет со мной.

А Ришар? Для него жизнь продолжается или нет? Он промолчал, и я не уверена, что он нас слушал…

За столом, само собой, заговорили о Мэй – могло ли быть иначе? О ее сжатых во сне кулачках. О самой первой младенческой улыбке. Мне трудно. Я чувствую себя отделенной от всех. А как же Бенжамен? Прошли времена, когда мы только о нем и говорили. Это эгоизм. Мне трудно сглотнуть, в горле комок.

А потом сверху доносится крик. Кассандра перехватывает мой взгляд, берет меня за руку.

– Пойдем.

Ни о чем не спрашивая, она навязывает мне своего теплого младенца, сует к груди, в мои неумелые руки. Сажусь на кровать Кассандры и Янна, стараясь не уронить Мэй.

– Вот так. Поддерживай головку. Отлично. Ты все отлично делаешь.

Кассандра мне улыбается. А я молчу, я не способна произнести ни слова, сокрушенная всей этой неистовой, как цунами, любовью.

– Она ищет твою грудь.

– Я знаю. Надо… Ты должна ее забрать.

Мне надо прийти в себя. Манон. Тяжесть крохотного безжизненного тела. Мэй, прелестный ангелочек, барахтается у меня на руках. Сердце всмятку. Мне надо глотнуть воздуха.

– Потом я снова тебе ее дам, – говорит Кассандра.

Она забирает у меня Мэй. Я растревожена, меня шатает. Кассандра снова улыбается, расстегивает блузку, выпрастывает из лифчика круглую, налитую грудь и привычно предлагает ее Мэй. Малышка принимается сосать, а она, продолжая улыбаться, ласково кладет руку на ее головку.

– Это больно?

Я заставила себя хоть что-то сказать, чтобы нарушить молчание, чтобы меня перестало трясти.

Смотрю на тонкий луч света, пробравшийся сквозь жалюзи. На супружескую кровать, на краю которой мы примостились. На светящийся зеленым радиобудильник на тумбочке Янна. Слушаю отголоски разговоров внизу. Слушаю, как Мэй причмокивает и тихонько урчит от счастья. Понимаю, что делю с ними обеими момент близости, и не знаю, что сказать.

– О чем ты думаешь?

Вопрос Кассандры застает меня врасплох. Я глуповато пожимаю плечами.

– Ни о чем.

– Ты думаешь про Манон?

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы справиться с собой и ответить.

– Нет… Не сейчас.

Кассандра осторожно поворачивает головку Мэй, чтобы той удобнее было сосать, и мягко продолжает:

– Знаешь, я часто о ней думаю.

И снова мне требуется некоторое время на то, чтобы сглотнуть, продышаться, откликнуться.

– Правда?

– Да. У них была бы разница в пять месяцев. Росли бы вместе. Мы так планировали.

Мне не хочется отвечать. Лучше бы Кассандре не заговаривать об этом. А теперь я слегка разозлилась. На жизнь, на них, на план, по которому ничего не пошло, как было предусмотрено, на всех.

– Я уверена, что Манон была бы более разумной. Мы бы вас с Беном терпеть не могли, потому что у вас был бы идеальный ребенок. Хорошенькая беленькая девочка, послушная и хорошо воспитанная, и все бы ею любовались.

Губы у меня сами собой кривятся в ухмылке.

– Ну и дурища же ты…

Кассандра улыбается, глаза у нее блестят.

– Спорю, в детстве ты была паинькой…

– Угадала.

– Мне кажется, Манон была бы такой же.

– А вдруг она пошла бы в Бена?

Кассандра призадумалась.

– Неустрашимая сорвиголова?

– Ага.

– Ну… Тогда нам всем четверым досталось бы. Но мне кажется, она была бы похожа на тебя. Я думаю, что ребенок ощущает все эмоции матери во время беременности… Что ему передается что-то от ее личности.

– И?

– И ты всегда была образцом спокойствия. Я никогда не видела такой безмятежной и умиротворенной беременной женщины, как ты.

– Я ничего не боялась… Я была полна доверия.

– А я была настоящей фурией. Я впадала в чудовищную ярость из-за трех крошек на ковре и изводила Янна по телефону, если он на минуту задерживался.

– Это все гормоны…

– Гормоны и моя склонность говорить, не подумав. Вот увидишь, Мэй будет с приветом!

– У тебя и беременность была неспокойная… Бенжамен… Анны не было дома… Тебе пришлось нелегко.

– Нет, – решительно перебивает Кассандра. – Нелегко было тебе. Не нам. Мы не имеем никакого права жаловаться.

Я не знаю, что сказать, и потому молчу, а Кассандра прибавляет:

– Для нас эта беременность была самым лучшим, что могло случиться, даже в этой ситуации. Мэй спасла Янна. И отчасти Анну.

Я смотрю, как она отнимает малышку Мэй от груди, возвращает лифчик на место и одной рукой застегивает блузку.

– Это никогда не вернет нам Бена, но это напомнило нам, что жизнь не только забирает, она и дает.

С этими словами Кассандра кладет Мэй мне на руки, и я замираю, думая о словах Кассандры, и о словах Жюли, и об овощах в моем саду, и о компосте, который гниет, чтобы накормить мою землю. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим.

Крохотное тельце тяжелеет, набухает сном. Пальчики Мэй смыкаются на тонкой серебряной цепочке, которую Бен подарил мне в первую годовщину встречи.

Тонкий луч солнца пропадает. Наверное, слабеет свет за окном. Через несколько часов станет темно. Голоса на первом этаже кажутся очень далекими. Может быть, там говорят совсем тихо.

Мэй засыпает, ее ангельское личико совершенно безмятежно.

На обратном пути я думаю про серого кота, наверное, он ждет меня в своем кресле. Совсем стемнело. Меня слепят фары машин. Я думаю про могилу Бенжамена – я возвращалась на кладбище, перед тем как уехать, чтобы рассказать ему о моей встрече с Мэй, о «музыке ветра», которую Кассандра повесила над кроваткой, о пироге с инжиром, который испекла Анна, о том, что Ришар выглядит усталым, но не захотел ничего мне рассказать.

– Постараюсь скоро приехать снова, – пообещала я на прощание.

Ветер поднимается, когда я съезжаю с окружной дороги, и усиливается по мере того, как я удаляюсь от шоссе, от фонарей, от машин и приближаюсь к деревне. Включаю радио, чтобы послушать новости. В регионе Овернь – Рона – Альпы штормовое предупреждение, возможны снегопады. Я думаю о своих садовых укрытиях и о лентах на иве. Эта мысль возвращает меня к моему старому дому, к серому креслу, к кухне, где пахнет кофе, к моей спальне с видом на сосны. И тогда я чувствую, что я уже далеко от дома Люзенов, от этого солнечного воскресенья, от телячьего жаркого, от Мэй… Чувствую, что далеко, но не забываю, что пообещала Бенжамену приезжать на его могилу, чтобы поговорить с ним.

– Привет, старичок!

Серый кот идет мне навстречу по темному коридору. Похоже, он очень рад меня видеть! Он мурлычет, трется о мои ноги, жалобно мяукает, выпрашивая ласку.

– Ты хорошо себя вел?

Не снимая пальто, вхожу в кухню. Оглядываю свою скромную обстановку: старый деревянный стол, четыре стула, раковину с забытой утром немытой чашкой, два больших кочана капусты на решетке, листок бумаги со словом Чествовать на стене. За окном грозно завывает ветер. Я так рада, что вернулась домой. Меня не было всего один день, впервые с тех пор, как я переехала сюда, и я скучала по своему дому. Вечером я засыпаю в чудесном настроении. Мой первый разговор с Бенжаменом, моя встреча с Мэй, мой дом и мой кот, к которым я вернулась. Кое-как подлатанное счастье, но все же счастье.