Мои яблочные дни

5

Сегодня я проснулась от того, что постучали в дверь. Три раза. С тех пор, как стала принимать снотворное, которое привезла Анна, я все время сплю. Тяжелым химическим сном без сновидений. Ненадолго выныриваю, чтобы принять душ, съесть что-нибудь разогретое в микроволновке, и снова погружаюсь в нечто близкое к искусственной коме.

Но сегодня утром – в самом деле утром? не имею ни малейшего понятия – кто-то стучит в мою дверь, и я, с немалым трудом стряхнув с себя действие снотворного, выбираюсь из кровати. Едва удерживая равновесие, шатаясь, бреду по коридору. Перед тем как открыть дверь, расчесываю волосы пятерней и разглаживаю на себе пижаму. Солнце, более мягкое, чем обычно, ударяет мне в глаза, на несколько мгновений я слепну. Передо мной женщина лет сорока с еще молодым лицом, с распущенными по плечам темными волосами, в элегантной тунике.

– Добрый день, я Жюли Юг, дочь прежней владелицы. Месье Варен, агент по недвижимости, дал мне ваш номер телефона, но я так и не смогла дозвониться.

Должно быть, по моему лицу видно, что я в растерянности и силюсь уловить смысл ее слов. Я отупела от снотворного.

– Я в последние дни не включала телефон…

– Простите, что потревожила… – извиняется она и делает шаг назад.

– Нет-нет, ничего страшного.

– Дело в том, что… мне неловко из-за того, что я оставила вам весь этот хлам на чердаке. До сих пор жильцов не было, но сейчас другое дело… Я не спешила его освободить от маминых вещей… Но я вижу, что вы едва проснулись. Я могу дать вам час или два. Я буду в кафе внизу, в деревне. Вернусь в полдень, можно?

Я не отвечаю, только киваю и смотрю, как она возвращается к своей машине, маленькой синей «Твинго».

Жюли Юг. Дочь мадам Юг, бывшей владелицы, дамы с календарем. Та, что живет на другом краю Франции. Я пытаюсь все упростить и разложить по полочкам у себя в голове, чтобы проснуться. Два часа, она вернется через два часа. Мне надо принять душ. Мне надо начать соображать. Холодный душ возвращает мне немного энергии. Я целую вечность мою голову, потом заворачиваю волосы в махровое полотенце, а тело – в халат. На столешнице в кухне валяется мой мобильник, аккумулятор, наверное, давным-давно разрядился. Я медленно вставляю шнур зарядки, но не включаю телефон. Всему свое время. Сначала надо, чтобы в голове немного прояснилось.

Сделать себе кофе. Достать фильтр из шкафчика над мойкой. Руки и ноги у меня отяжелели. Сколько солнц я не просыпалась, не просыпалась по-настоящему? Вопрос испаряется, я уже думаю о другом. Чашка. Они все стоят в раковине немытые. Ополаскиваю одну медленными, неуклюжими движениями.

Кофе уже льется, а я смотрю на окна с закрытыми ставнями. Об этом и речи быть не может. Я сошлюсь на мигрень, скажу, что мне необходима темнота. Я не готова их открыть.

Коробочка со снотворным лежит на столе, уже полупустая. Я сосчитала – там было три блистера по пятнадцать таблеток в каждом. Я легко могла бы себя этим убить. Хватило бы одного из трех блистеров. Вместо этого я себя оглушила и спала целыми днями. Почему я не убила себя?

Вопрос остается без ответа, а я сажусь в полумраке за стол. Передо мной календарь мадам Юг. Я снова и снова перечитываю записи, сделанные ее округлым почерком.

Май. Фотография стебелька ландыша. 3 мая: Посмотреть затмение луны. 10 мая: Привести в порядок летние платья. 12 мая: Починить насест для птиц. 18 мая: День рождения Жюли. Позвонить и послать открытку. 20 мая: Посеять морковь. 21 мая: Жардиньерки для гераней. 25 мая: Черенки.

Лампочка в кухне потрескивает, потом гаснет. Я прекращаю читать, мне остается только смотреть на пылинки, пляшущие в полоске слабого света между планками.

Позже в дверь тихо стучат. Перед тем как идти открывать, я, спохватившись, прячу календарь в ящик с ножами. Беру черный мусорный мешок с остальными вещами мадам Юг. Жюли сможет их забрать.

Она снова здесь, все такая же элегантная и такая же смущенная, что и в первый раз, но моя чистая одежда – бежевые полотняные брюки и белая футболка – и вымытые волосы заставляют ее взглянуть на меня немного по-другому.

– Мне очень жаль, что я утром вас разбудила, – повторяет она в виде вступления.

– Ничего страшного.

– Дело в том, что я приехала всего на несколько дней… Я не могла позволить себе это отложить.

– Уверяю вас, ничего страшного.

Она мило улыбается мне.

– Теперь вы сможете использовать чердак по своему усмотрению.

Я не отвечаю. Мне нечего там складывать. Мои личные вещи легко умещаются в тех шкафах, какими я располагаю. Я жестом приглашаю ее войти. Она проскальзывает в коридор как чужая, как будто это на самом деле не ее дом.

– Я все закончу за час, не больше, – прибавляет она.

– Может быть, вам помочь? – вежливо спрашиваю я, чтобы она перестала извиняться за то, что она здесь, и чтобы тоже проявить хоть сколько-то любезности.

– Нет-нет, не беспокойтесь. Считайте, что меня здесь нет.

Сказав это, она снова улыбается и идет в большую комнату.

– Кажется, я оставила его за дверью, – бормочет она, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне.

И в самом деле возвращается, держа в руках длинный шест с крюком на конце.

– Это чтобы открыть люк… – объясняет она.

Толком не знаю, почему продолжаю неподвижно стоять и смотреть на нее. Она тем временем вставляет крюк в петлю на потолке и тянет. Люк открывается со зловещим скрипом. Летят клочья пыли. Она кашляет, я тоже.

– Я так давно туда не поднималась…

Я смотрю, как она опускает люк, так что крышка в конце концов оказывается на уровне наших голов. И тут я замечаю, что к ней прикреплена деревянная лестница. Жюли раздвигает ее, прикрывая нос от пыли.

– Вы уверены, что вам не требуется помощь? – снова спрашиваю я, глядя, как она ставит ногу на нижнюю перекладину.

– Уверена.

Я смотрю, как Жюли исчезает за потолком, потом, медленно переставляя ноги, бесцельно бреду в большую комнату. Сажусь и слушаю, как скрипит пол под ногами Жюли Юг, расхаживающей взад и вперед.

Потом она на цыпочках прокрадывается в кухню и вежливо спрашивает, может ли налить себе стакан воды. И прибавляет:

– Я уже спустила половину коробок.

– Кофе хотите?

– Если есть…

Я наливаю ей большую чашку кофе. Она обводит взглядом уныло пустую, уныло темную комнату. Предчувствуя, что сейчас она спросит про закрытые ставни, я предпочитаю ее опередить, задать вопрос раньше, чем она начнет расспрашивать:

– Вы приехали издалека, только чтобы убрать коробки? Знаете, они мне не мешали…

Она качает головой, пригубливает обжигающий напиток.

– Нет. Не только. У меня, можно сказать, сейчас время перемен в личной жизни…

По глазам видно, что ей грустно, но она покорилась судьбе.

– Ладно, будем называть вещи своими именами. Мы с моим спутником жизни расстаемся.

– Вот как… Грустно это слышать.

– Так бывает. Думаю, я это предчувствовала. Как бы там ни было, мне придется перебраться в собственное жилье, и… я захотела взять с собой семейные вещи. Альбомы, старые папины кепки, мамины скатерти, весь этот хлам с чердака.

Снова пригубив кофе, она прибавляет:

– Пока не знаю, что с этим делать. Вероятно, я сохраню не все, но по крайней мере вам это больше не будет мешать, а мне доставит удовольствие.

Я киваю. Она смотрит на меня с вежливым интересом.

– Вы местная?

– Не совсем. Я из Лиона.

– Я немного знаю Лион. А я живу в Лилле. То есть жила.

– Вы хотите переехать в другой город?

– Мои вещи пока в Лилле, у Тристана. Но я думаю перебраться поближе к Оверни. В конце концов, это мои родные места. Я здесь многих знаю. К счастью, моя профессия не принуждает меня к оседлости. Я менеджер туристической фирмы. Пока что собираюсь поселиться в Клермон-Ферране. Это не так далеко отсюда.

Я киваю, глядя, как она торопливо, мелкими глотками допивает кофе.

– А вы? – спрашивает она, поставив чашку на столешницу. – Вы где работаете?

– У меня сейчас в некотором роде перерыв. Я занималась организацией мероприятий.

– На природу потянуло? – Она лукаво улыбается.

– Вроде того.

Я осознаю, что стараюсь не встречаться с ней глазами, но, к счастью, Жюли больше не расспрашивает.

– Жаль, что у меня не было времени чаще сюда приезжать. Мне поневоле пришлось забросить дом. У мамы в свое время был великолепный сад. Она не только овощи выращивала, за домом была яблоня. Не знаю, дает ли она еще яблоки. И цветы были. Мама очень ими увлекалась и везде их сажала.

Я думаю про календарь, про записи округлым почерком, и невольно улыбаюсь.

– Для меня это был дом, где жило счастье. Сердце разрывалось из-за того, что все эти годы он стоял пустым. Особенно больно было видеть заброшенный сад. Да ладно… Теперь здесь живете вы.

Она приветливо улыбается мне. Не уверена, что убедительно скалюсь в ответ.

– Ну хорошо, не буду больше вам мешать. Мне еще много надо сделать.

Она хотела ополоснуть свою чашку, но я машу рукой – не надо, я сама. Потом Жюли скрывается, а я остаюсь на месте и слушаю, как она расхаживает у меня над головой.

У нее уходит час, не больше. Коробки выстраиваются в коридоре. Я помогаю ей вынести их на крыльцо, она грузит их в багажник своей машины, на заднее сиденье и на пассажирское место.

– Чуть не забыла, я отложила кое-какие ее вещи, которые нашла в большой комнате… – говорю я.

Протягиваю Жюли черный мусорный мешок. Она заглядывает в него, вздыхает, улыбается.

– Спасибо, но обе книги Золя можете оставить себе. Я мало читаю. Все остальное можете выбросить.

– Хорошо…

В конце концов там, кроме этих двух книг, только старые газеты, дорожные карты и прочие совершенно бесполезные предметы.

– Мама никогда ничего не выбрасывала, – признается Жюли. – Посмотрите, я даже нашла целую коробку старых календарей и записных книжек, которые раздают в церкви.

Она кивает мне на эту самую коробку. Она приоткрыта, и я различаю на самом верху такие же настенные календари, как тот, который недавно спрятала в ящике с ножами. Я уверена, что в них тоже есть записи округлым почерком мадам Юг.

– Вы это выбросите? – спрашиваю я внезапно осипшим голосом.

Жюли, похоже, не замечает перемены тона, снова улыбается – она то и дело улыбается – и кивает:

– Да, я к концу дня заеду, сдам все это в утиль.

Я медлю, снова смотрю на коробку, на верхний в стопке календарь, открытый на январской странице. На фотографии – заснеженная равнина. А потом неожиданно решаюсь:

– Оставьте ее мне, я сама отвезу.

Жюли, кажется, неловко.

– Вы уверены? Не поедете же вы только из-за этого.

– Мне тоже надо много барахла выбросить.

Бессовестно вру. Она все еще мнется, но, поскольку я прибавляю «Вы и так нагружены дальше некуда», в конце концов соглашается с благодарной улыбкой.

– Спасибо.

Она заканчивает перетаскивать вещи в свою машину, а я глаз не могу отвести от коробки с календарями, это уже граничит с помешательством. Я вздрагиваю, когда Жюли возвращается с довольным видом человека, закончившего все дела на сегодня.

– Ну вот, спасибо за помощь.

– Не за что.

– Может быть, мы на днях еще увидимся… Если бойлер сломается или еще что-нибудь такое случится… Не то чтобы я вам этого желала!

Она еще раз улыбается одной из тех легких улыбок, которые появляются так естественно, что ничего не стоят.

– Хорошего вечера.

– И вам тоже.

Помахав мне рукой на прощание, Жюли направляется к своей машине. Дождавшись, пока маленькая синяя «Твинго» скроется из виду, я закрываю дверь.

Стемнело. Я это знаю, потому что свет в щелях между ставнями пропал. Поскольку лампочка в большой комнате утром перегорела, мне пришлось зажечь свечи. Я нашла большой запас под раковиной. Не красивые ароматизированные свечи, нет, самые простые, которые используют, когда отключается электричество. По кухонному столу разбросаны десять лет повседневной жизни мадам Юг. Десять календарей, как я и предчувствовала, исписаны красивым округлым почерком усопшей. Пометки разные, но похожие одна на другую. Сад. Рецепты варенья или пирогов. Простые вещи, которые отдают чудачеством, когда они вот так записаны на бумаге: Восход солнца. Пойти прогуляться. Покрасить зонт от солнца в розовый цвет. Почему в розовый? Или вот еще – Поужинать во дворе дома, в июне, шесть лет назад.

Я отдвигаю календари и открываю записные книжки, которые раздают в церкви. Старомодные, в унылых, шершавых черных обложках с надписью «Приход Святого Георгия». Все страницы исписаны. Ни одного чистого листка не осталось. На одной странице я читаю:

На следующей странице – на этот раз зеленой ручкой – записано, как пересаживать полевой салат:

Дальше – страница, посвященная метеосводке дня:

Почему? Я задаюсь этим вопросом, все быстрее листая страницы до тех пор, пока не перестаю различать написанные буквы. А почему бы и нет? В моей голове больше ничего по-настоящему не имеет смысла. Заполнять страницы записной книжки и календаря кажется мне не менее разумным, чем ездить общественным транспортом, ходить на работу, делать покупки, встречаться с друзьями, вести себя так, как если бы жизнь не была грубой нелепостью.

Я встаю, иду со свечкой в руке к своему мобильнику, он уже несколько часов заряжается, но все еще остается решительно выключенным. Я включаю его, и немедленно появляются пропущенные вызовы и сообщение от Анны, она беспокоится и хотела бы узнать, как у меня дела. Я быстро набираю, чтобы уже от этого отделаться: Привет, я сплю лучше. Немного ожила. А вы как? Целую.

Потом просматриваю звонки за последние две недели. Вижу номера телефона Анны, Ришара, Янна и незнакомый номер. Вероятно, именно он мне и нужен. Я думаю о том, чтобы посмотреть на часы, не больше, чем о нелепости ситуации или о том, какие слова мне надо будет произнести. Нажимаю на «перезвонить» и с бьющимся сердцем прикладываю телефон к уху. Не свожу глаз с пламени свечи. С фитиля, который постепенно исчезает, – огонь поглощает его. Гудки следуют один за другим, металлический, неприятный тембр. Затем раздается ясный, хотя и несколько удивленный голос:

– Да, добрый вечер.

Еще один мой нелепый поступок, но не все ли равно. Меня не смущает, что уже полночь, как не смущает и неуместность моего вопроса.

– Добрый вечер, извините за беспокойство… Я позволила себе немножко порыться в коробке перед тем, как сдать ее в утиль. Знаете, в той, с календарями и церковными записными книжками…

В ответ – изумленное молчание. Я начинаю терять терпение.

– Жюли?

Похоже, ее имя, произнесенное мной, выдернуло Жюли из безмолвного оцепенения.

– Да, простите, я слушаю.

– Они все исписаны. Календари. И записные книжки тоже. Списки дел, памятки, маленькие хитрости. И даже сводка погоды в отмеченный день. Вы это знали?

Я слишком быстро говорю. Чувствую, что пугаю ее. Она делает паузу.

– Да, я… Да, у мамы был такой пунктик – записывать все подряд.

– Странно, да?

Она не отвечает. Мне приходит в голову, что она, может быть, лежит в постели или на диване в гостиной, пока ее бывший в спальне, может быть даже я отвлекла ее от спора о разделе имущества. И все же ни одна из этих мыслей не отвлекает меня от моей конечной цели, на которой я зациклилась.

– Вы знаете, почему она это делала? – спрашиваю я. – Знаете, почему она записывала все это?

Фитиль свечки борется из последних сил, чтобы не утонуть в расплавленном воске. Я в безумной надежде цепляюсь за трубку. Я не перенесла бы, если бы она ответила «не знаю». Мне необходимо видеть в этом смысл или его подобие. Жюли откашливается, и я слышу ее звонкий, веселый голос, я почти уверена, что она улыбается.

– Она стала это делать после смерти Поля.

Сердце дробно стучит у меня в груди, в горле пересохло.

– Поля?

– Моего отца. Ее мужа.

Я не отрываюсь от трубки, лихорадочно жду продолжения.

– Он умер за десять лет до нее. У него всегда было слабое здоровье. Жестокая пневмония.

Я пытаюсь собраться с мыслями, произнести положенные слова.

– Сожалею.

Но Жюли мои соболезнования ни к чему, думаю, она и не услышала.

– Она стала делать записи, чтобы не распускаться. Знаете, как это бывает, когда вам уже много лет и вы теряете спутника всей жизни… Многие не могут от этого оправиться…

Я подтверждаю каким-то странным сдавленным звуком.

– Она начала делать записи и тогда же занялась садом. При жизни Поля это был всего лишь огородик с зеленью. Но вы меня извините, я увлеклась, это явно не то, что вас интересует… Что вы хотели узнать?

На этот раз я не знаю, что ответить. Я молчу, так проходит несколько секунд, свечка тем временем умирает.

– Это и хотела… Я из-за этого позвонила…

Жюли от неожиданности начинает смеяться, и я, толком не зная почему, вторю ее смеху, звучащему в трубке.

– Ну хорошо… Тогда желаю вам спокойной ночи, – прибавляет Жюли, и в голосе ее слышится легкое недоумение.

– И вам спокойной ночи.

Я отключаюсь и чувствую что-то странное в груди. Думаю, сегодня ночью мне не уснуть… но бессонница будет приятнее, чем всегда.