Мои яблочные дни

4

Анна с Ришаром оставались у меня, пока не убедились, что я не рухну замертво, и расстались со мной очень поздно, в первом часу ночи. Они уехали домой, а я, уже лежа в постели, наконец перестаю сопротивляться. Уступаю. Сдаюсь. И на меня обрушиваются воспоминания.

Первый день лета в этом году пришелся на пятницу. По пятницам мой рабочий день в мэрии всегда заканчивался в три. Я вернулась домой общественным транспортом и решила, пока не пришел Бенжамен, немного прибраться. Было жарко, но беременность нисколько не убавила моей энергии. Мой гинеколог сказал, что все идеально. Я работала на полной ставке, два раза в неделю плавала в бассейне, по воскресеньям ходила пешком на рынок, и мы с Бенжаменом еще очень часто занимались любовью. Я рассчитывала уйти в декретный отпуск как можно позже, чтобы после рождения ребенка подольше с ним побыть.

Бенжамен вернулся в начале шестого. На соседних улицах уже слышалась музыка. Группы настраивали инструменты, репетировали.

– Не хочешь пройтись? – спросил он.

На эспланаде звучал рок, в кафе – джаз, рядом с вокзалом – хор, и повсюду – гитары и аккордеоны. Я кивнула. Да, мне хотелось пойти гулять с Бенжаменом, чувствовать его руку у себя на талии, сидеть в баре, пить лимонад, отбивать такт ногой, смотреть, как платье натягивается у меня на животе, и представлять своего ребенка, убаюканного всеми этими звуками.

– Мы и поесть можем где-нибудь в городе, – прибавил он.

Это было заманчиво. Музыкальным праздником отмечали начало лета. Мне оставалось работать всего месяц. Потом мы собирались на несколько дней съездить в Ланды, ненадолго, мы хотели быть поближе к дому перед рождением Манон. И дальнейшее рисовалось нам таким же простым. Комната была уже готова. Одежда тоже. Мы прилежно посещали курсы подготовки к родам. Бенжамен не пропустил ни одного занятия. Меня ничто не беспокоило. Даже боль.

– Я в душ, хорошо? А потом пойдем гулять.

Он снял футболку и уже направился в ванную, но тут зазвонил его мобильник. Ребята из ДМК. Я поняла это, услышав: «Бенжи, это я…» Речь шла о том, что надо найти ключ от какого-то шкафа в ящичке стойки в приемной и проверить, все ли на месте. Разговор немного затянулся, Бенжамен налил себе стакан воды, дожидаясь, пока они что-то проверят.

– Что случилось? – спросила я, увидев, что он снова надевает футболку.

– Это мальчишки из музыкального клуба.

– Что у них там такое?

– Мика убрал партитуры и инструменты в большой шкаф в музыкальной комнате, в тот, который закрывается на ключ. Но ключи куда-то подевались.

– И ты едешь туда?

– У меня есть запасные ключи. Открою и вернусь.

Я вышла следом за ним в прихожую, встала у двери.

– Возьмешь машину? – спросила я.

– Нет. Там идет подготовка к Празднику музыки, улицы перекрыты, лучше ехать на мотоцикле. Так будет быстрее.

– Хорошо.

Он наскоро поцеловал меня и повторил, что вернется меньше чем через час.

Я приняла прохладный душ, надела белое летнее платье, заплела косу. Заварила свой любимый чай с листьями малины и ждала, пока он остынет, перелистывая каталог товаров для детей. На глянцевой бумаге красовались игрушки для младенцев до трех месяцев. Погремушки, маракасы, прорезыватели для зубов… Яркие, разноцветные. Желтые, красные, синие… Ночники со звуком, игры со светом. Я посмотрела на часы и поняла, что Бенжамен был чересчур оптимистично настроен, уже прошло час десять минут с тех пор, как он уехал. Я отпила несколько глотков чая и перешла к разделу обуви. Присмотрела розовые сандалики и миленькие носочки с головой жирафа. Потом сходила в туалет, посмотрела, как улица заполняется людьми и музыкой, и приступила к страницам с купальниками специально для самых маленьких, обдумывая, смогу ли я ходить с Манон в бассейн, в группу плавания для младенцев. Чай совсем остыл. Мой желудок начал просыпаться. Куда подевался Бенжамен? Позвонили в домофон, я вздрогнула и поспешила нажать на кнопку, даже не сняв трубку, я была уверена, что это он, он часто забывал электронный ключ. Я распахнула дверь и стала прислушиваться к шагам, стучавшим по плитке. Я мимоходом отметила, что там слышен звук шагов двоих, а не одного человека.

А потом я их увидела. Двоих полицейских в форме. Один, с бегающим взглядом, держался позади, у другого был приятный голос.

– Мадам Люзен?

– Да.

«Что я могла натворить? – подумала я. – Забыла заплатить штраф?»

– Здравствуйте, мы из полицейского участка, инспектор Дюмон и инспектор Флорель. Мы по поводу вашего мужа, Бенжамена Люзена. Можно нам ненадолго зайти?

Я подумала про ребят из ДМК. Наркотики? Драка? Бенжамен задержан? Арестован? Я посторонилась, и они спросили, где у нас гостиная.

Мне было неуютно в белом летнем платье рядом с этими двоими в форме.

– Можно сесть?

Полицейский с приятным голосом показал на диван, и я ответила:

– Конечно.

– И вы, мадам Люзен, пожалуйста, садитесь.

Мне было не по себе, но я села напротив них, одернула подол платья, прикрывая колени. Полицейский с бегающим взглядом уставился на мой живот, он еще старательнее, чем в прихожей, не смотрел мне в глаза. Они сразу перешли к делу.

– Так вот, мадам Люзен, мы пришли к вам с плохой новостью.

Они помолчали. Позже я узнала, что эта формулировка была частью процедуры, позволяющей близким подготовиться психологически, предугадать худшее. Но я все еще думала о драке и о задержании. Я совершенно не предвидела дальнейшего.

– Ваш муж сегодня вечером, в восемнадцать часов десять минут, стал жертвой дорожной аварии на проспекте Жана Мермоза. Прибывшие на место спасатели констатировали смерть в восемнадцать часов восемнадцать минут. Реанимировать его не смогли. Мы искренне сожалеем.

Я плохо помню, что было в следующие несколько секунд. Думаю, у меня был шок, меня затрясло. Помню, что полицейский с бегающим взглядом принес стакан воды, подсунул мне под спину подушку. Помню, что раз за разом повторяла, не в силах поверить, что они сказали правду:

– Он поехал в ДМК… Только туда и обратно… Он скоро вернется.

Они пытались прорваться сквозь мои бессвязные слова, не напирая, не давя на меня. Они хотели, чтобы я поняла, что он умер, что он не вернется. Что за бред, он же был здесь меньше двух часов назад, полный сил. Мы хотели поужинать в городе, послушать музыку. Они говорили:

– Мадам, мы понимаем, как вы потрясены.

И еще другое… Например, что Бенжамен ехал по проспекту Жана Мермоза, широкому проспекту, который ведет к шоссе и к окружной дороге, что скорость там ограничена не до пятидесяти, а до восьмидесяти километров в час. Они говорили, что компании молодежи собирались двинуться в центр Лиона на Праздник музыки, что они толкались, развлекались, взрывая друг у друга под ногами петарды у обочины шоссе. Вероятно, Бенжамен их не видел. У него на голове был шлем, и потом, он, вероятно, смотрел на светофор. Зажегся зеленый, и, поскольку проспект был свободен, он газанул, готовясь на этом участке дороги прибавить скорость до вполне разумных пределов.

– Вероятно, мадам, они не целились нарочно в переднее колесо…

Однако петарда взорвалась именно там. Рядом с передним колесом его мотоцикла. Без предупреждения.

– Свидетели рассказывают, что он от неожиданности резко свернул влево. Он ехал на скорости больше семидесяти километров в час, мотоцикл потерял равновесие. Двигавшийся навстречу грузовик доставщика не смог затормозить.

В этот день, в своей гостиной, где двое полицейских пытаются заставить меня поверить в эту немыслимую историю, я ни о чем не спрашиваю. И все же, хотя я не задаю вопросов, они говорят мне:

– Его мотоцикл попал под колеса. Он не мучился. Он умер мгновенно.

Помню паузу после их слов. Полицейских, которые пристально смотрят на меня. Я, наверное, сильно побледнела, но продолжаю мотать головой.

– Только туда и обратно…

Я твержу все те же слова. Он поехал только туда и обратно… Не могло все случиться так быстро. Так быстро не умирают. Это происходит не так. Он еще совсем недавно был здесь, он должен был вернуться через час, не больше, чтобы мы пошли ужинать. Я только и успела, что принять душ, выпить чай и полистать каталог, и они хотят меня убедить, что он умер за эти несколько минут? Чтобы я поверила, что перед его мотоциклом взорвалась петарда, что Бенжамен резко свернул влево, что мотоцикл упал, что по нему проехал грузовик, что спасатели прибыли, осмотрели Бенжамена, констатировали смерть и вызвали полицию, полицейских, которые сейчас сидят в моей гостиной? И хотят, чтобы я поверила, что меньше чем за два часа мой мир рухнул, когда на улице еще светло, оркестры начинают шествие, а мой чай едва успел остыть?

Они, поддерживая меня, помогли встать. Я не знала, куда мы идем. Они попросили меня взять куртку и мои документы. Снаружи садилось солнце, бросая красивые медные отсветы. Какая-то пара, держась за руки, переходила дорогу. Полицейские устроили меня на заднем сиденье. И только когда машина тронулась, я тупо спросила:

– Куда мы едем?

Мне ответил полицейский с бегающим взглядом, не поворачиваясь и не сводя глаз с дороги.

– Мы везем вас опознать тело.

И я услышала свой бесплотный голос:

– Да, я хочу его увидеть.

Я все еще не верю.

В больнице они ведут меня в подвал. Два подземных этажа. Надпись «Морг» на указателях начинает проникать в мое сознание, которое отказывается допускать происходящее. Меня снова начинает трясти, я дрожу всем телом. Меня тошнит, у меня болит живот. Я спотыкаюсь на каждом шагу. Мы ждем в белой комнате. Входит какая-то женщина. Совершенно не помню ни ее лица, ни голоса. Помню только некоторые ее слова, ее печальный взгляд. Серьезные последствия. Тело повреждено. Тяжелое зрелище.

– Вы не обязаны опознавать его тело, мадам Люзен. Родителям вашего мужа сообщили. Они приедут с минуты на минуту. Они могут взять это на себя.

Она меня предостерегает, но я повторяю, что хочу его увидеть, должна его увидеть. Мой ум начинает понимать. Умер. Он умер. И я этого не признаю. Мне достаточно увидеть его, поговорить с ним, чтобы рассеять это чудовищное недоразумение.

– Мадам Люзен, в вашем состоянии благоразумнее было бы предоставить это вашим свекру и свекрови…

Я ее не слышу. Я снова и снова требую, все более яростно:

– Я хочу его увидеть!

Если я его не увижу, никогда не смогу им поверить.

Совершенно не помню обстановку, расположение морга, были ли там другие тела. Вижу только шлем мотоциклиста, лежащий на полу, и байкерскую куртку на вешалке. Ступни, не прикрытые простыней. Я понимаю, что это он. У него большие пальцы намного длиннее остальных.

– Мадам Люзен, если вам нехорошо…

Я не заметила, что вцепилась в стол, на котором покоился Бенжамен. Я смотрю только на белую корзину, в которой лежат его грубо разрезанные вещи. Белая футболка и джинсы в пятнах крови. Одна кроссовка. Его коричневый веревочный браслет, привезенный из Бразилии, его обручальное кольцо.

– Мадам Люзен? Может быть, сядете?

На меня уставились три пары глаз. Я упрямо мотаю головой. Я отказываюсь видеть кровь на его одежде. Я гоню ее из ума. Я сосредоточена на браслете. У меня такой же на щиколотке. Браслет, бразильский браслет, такой же самый… Чья-то рука приподнимает белую простыню, замирает, в меня всматриваются. Я улыбаюсь. Это совершенно невероятно, но я улыбаюсь, чтобы они продолжали, чтобы показали мне тело Бенжамена, чтобы перестали его от меня прятать, чтобы они не вывели меня обратно в маленький зал ожидания, не дав мне увидеть его собственными глазами. Наконец, я улыбаюсь, потому что совсем потеряла голову.

Я слишком поздно понимаю, что больше никогда не смогу дать задний ход, что после того, как эта картина отпечатается в моем сознании, именно она и будет днем и ночью меня преследовать. Я буду видеть ее, а не Бенжамена в тот момент, когда я сказала ему, что беременна, или когда мы занимались любовью. Нет, я буду видеть искалеченное, окровавленное тело Бенжамена, его широко открытые глаза.

Лицо, слава Богу, не изуродовано, его защитил шлем. На шее лиловые разрывы, наверное, от ремешка, удержавшего шлем на голове. Одна рука лежит в странном, анатомически неестественном положении, как будто согнута в неправильную сторону. Торс – то немногое, что мне видно, – раздавлен, ребра проломлены, перекошены. Не знаю, уцелел ли хотя бы один орган. Женщина, судмедэксперт, составляет список. Она еще не вскрывала его тело, она сделает это вечером, но по наружным ранам и по цвету кожи в определенных местах она уже составила себе представление о том, что произошло. Селезенка разорвана. Печень раздавлена. Правое легкое, вероятно, пробито ребром.

Меня рвет на белый стол, на тело Бенжамена. Меня поддерживают. Черная дыра.

Несколько минут спустя я прихожу в себя от боли схватки. Не от раствора глюкозы, который ввели мне в вены, и не от прохладных перчаток, которые положили мне на лоб. От сильной боли глубоко внутри у меня перехватывает дыхание. Я на третьем этаже больницы, в отделении гинекологии. Между Бенжаменом и мной пять этажей.

Вроде бы все в порядке, обо мне и о моем ребенке заботятся, схватки спровоцировал сильный стресс, который я испытала, но опасаться нечего, они должны утихнуть. Ребенок не готов родиться, а мне надо отдохнуть и постараться расслабиться.

– Бенжамен…

Чья-то рука у меня на лбу.

– Сейчас придут ваши свекор и свекровь. Сохраняйте спокойствие, мадам Люзен. Думайте о вашем ребенке.

Теперь я молчу, но не потому что я такая уж послушная, а потому что боль снова навалилась и не отступает. Потому что я не могу в это поверить. Бенжамен здесь, а через секунду его нет. Праздник музыки. Поужинать в городе. Пить лимонад. Взрывается петарда. Мотоцикл резко сворачивает. Грузовик. Изувеченное тело. Широко открытые глаза. Мне трудно дышать. Они, должно быть, это замечают, потому что втроем окружают меня и просят успокоиться. Один мужчина и две женщины. Я не могу сейчас рожать, говорят они, ребенок еще лежит головкой кверху, еще не время.

– Понимаете, мадам Люзен? Еще не время. Постарайтесь расслабиться, дышите спокойно. Боль пройдет, и вы вернетесь домой, хорошо?

Однако они обмениваются тревожными взглядами, смотрят на монитор. Я зову Бенжамена, Анну, Ришара, кого угодно, я чувствую – что-то неладно, и мне надо, чтобы они были рядом.

Врачи не в силах меня успокоить. Я начинаю задыхаться. Мужчина повышает голос, чтобы я его услышала.

– Я сейчас схожу за ними, хорошо?

Но он не возвращается. Идут минуты. За окном стемнело. Я считаю. Три. Четыре. Пять. Шесть. Снова шесть схваток. Мне же сказали, что они пройдут… Но все наоборот. Одна из двух женщин уходит, возвращается с более опытным врачом. Он тоже странно смотрит на монитор, хмурит брови.

– Похоже, сердцебиение замедляется…

Я чувствую, как эти страшные слова проникают в меня, будто режут ножом. Я пытаюсь заговорить, но безуспешно.

– Схватки?

– Внезапные, совершенно нерегулярные, но все более частые. Тело не готово. Ребенок лежит головкой вверх.

– А раскрытие?

– Всего на два пальца.

По тону их голосов я понимаю, что все плохо. Я не должна была дать себя одурачить этому первому летнему дню с его солнцем, его легкостью, его обещанием будущего счастья. И двух часов не понадобилось, чтобы уничтожить мой мир.

Я не знаю, что внизу, на минус втором этаже у Анны в этот самый момент паническая атака, что Ришар и судмедэксперт пытаются ее успокоить, что именно поэтому их сейчас здесь нет. Я смотрю на дверь палаты, глаза у меня закатываются от ужаса, я жду, что они войдут.

Монитор пищит, врачи заслоняют его собой от меня. Торопливо шушукаются. Я смотрю на них из бездны глубочайшего отчаяния, в которое погрузилась, я не способна заговорить. И тогда они самым что ни на есть уверенным голосом, с самой успокаивающей улыбкой, сообщают, что мне сейчас введут раствор гормонов, чтобы вызвать роды, что моя девочка скоро родится, сегодня ночью, вероятнее всего, до рассвета.

После инъекции боль становится слишком сильной, я не могу вынырнуть на поверхность сознания. В этом вневременном водовороте передо мной внезапно появляется лицо Ришара. Я цепляюсь за его светло-карие глаза. Я их знаю. У Бенжамена такие же. Я плачу. Я дрожу. Он держит меня за руку. Он просит меня постараться, дышать, слушать указания акушерки.

Перед моими глазами пляшут красные огненные треугольники. Это мое представление о боли, которая меня скрутила. В предельном отчаянии, почти теряя сознание, я зову Бенжамена, а Ришар неустанно твердит, что я должна постараться. Но никакие курсы по подготовке к родам меня к такому не готовили. Он всегда был рядом со мной. Он должен быть здесь. Должен сжимать мою руку и вытирать мне пот со лба. Сегодня вечером он умер, и я не могу этого сделать. Не могу родить. Я запоздало, я слишком поздно это понимаю, когда к тем, кто теснится вокруг меня, присоединяются три встревоженные медсестры.

– Мадам, ребенку плохо. Вы должны сделать небольшое усилие, вы должны помочь ему опуститься. Для начала расслабьтесь и дышите, как вам говорят, хорошо? Если у вас это не получится, нам придется вас разрезать.

Их пустые слова не доходят до моего измененного сознания. Я не могу им помочь. Я не могу родить. Не могу без Бенжамена.

Кажется, Ришар что-то шепчет мне на ухо. Он плачет. У него щеки мокрые от слез. Вокруг меня стало еще больше людей. Мне кажется, что за окном светает, и кажется, что этого попросту не может быть. Я утратила всякое представление о времени.

Ришар распрямляется, врач кладет руку ему на плечо, мягко подталкивает к выходу. Его уводят. Я не знаю почему. Я вижу его сгорбленную спину, вижу, как за ним закрывается дверь, потом – шприц с местным анестетиком.

Сердце Манон остановилось.

Необходимо было как можно скорее извлечь ее из моего живота. Так они мне объяснили. Они разрезали мою кожу как попало, но я не злюсь на них за это. Надо было действовать срочно.

Когда они ее вытащили, я ничего не смогла увидеть. Они тут же ее окружили. Вокруг моей кровати, вокруг моего разрезанного, измученного тела была суета. Думаю, они долго пытались ее реанимировать. Во всяком случае позже я так поняла. Все было напрасно. Ее маленькое тело еще не вполне сформировалось. Ему недоставало двух месяцев для того, чтобы оно готово было встретиться с внешним миром, оно не могло бороться. И потом, слишком много времени прошло с момента остановки ее сердца. Минута пятьдесят две секунды – для недоношенного плода это приговор.

Ее положили мне на грудь. Спросили меня, хочу ли я все же дать ей имя. Укрыли ее, как будто она могла простудиться. Ее крохотное тело было все в крови и какой-то странной белой жидкости. Пушка на голове не было. А что касается глаз – я не смогла узнать, угадали ли мы с Бенжаменом. Они были закрыты.

Потом ко мне пришел Ришар и оставался со мной до тех пор, пока у меня не забрали моего ребенка. Мою маленькую Манон. Мертворожденную 22 июня в 5 часов 58 минут.