Мои яблочные дни

2

Я за несколько дней решилась уехать куда-нибудь в глушь. Мне необходимо было сбежать от лета. Мне необходим был покой, чтобы думать. Думать о них. Там это было невозможно. В больнице меня ни на минуту не оставляли одну. Они ни разу этого не сказали, но я догадалась. Они боялись, что я вскрою себе вены. Психолог старался меня разговорить, но почти ничего не добился. Я была в шоковом состоянии и не могла осознать, что мой мир разбился вдребезги. На самом деле. Из больницы Анна привезла меня к ним, в гостевую комнату, ту, которую занимал Бенжамен, когда еще жил с ними. Я не спорила, у меня не было на это сил. У них часто ночевал Янн, брат Бенжамена. Иногда с Кассандрой, иногда без нее. Анна настаивала на том, чтобы мы садились за стол все вместе, даже если никому из нас не хотелось разговаривать. Надо поддерживать друг друга, говорила она. Нас было четверо, и мне казалось, что у них тесно… И потом, дом был слишком светлым. В саду у соседей дети вопили, стреляли из водяных пистолетов. Иногда в столовую просачивался запах жареного мяса, а следом за ним – смех, стук приборов, звон бокалов. Анна притворялась, будто ничего не слышит и ничего не чувствует. А я не могла всего этого выносить.

А потом моя мать прилетела со своего острова. Реюньон. Именно там она решила поселиться, когда я доросла до того, чтобы стать независимой и жить одной. Похоже, она всегда об этом мечтала. Так что она появилась в доме Анны и Ришара через десять дней после похорон.

– Мне очень жаль, но это был первый рейс, которым я смогла вылететь.

Я не поняла, почему Анна предложила ей остановиться у них. Наверное, вообразила, что мне в это трудное время необходима мамина поддержка. Она ошибалась. Я так и не простила матери того, как она прохаживалась насчет Бенжамена.

«Ленивый хиппарь».

Я не простила ей того, что она отстранилась от меня на все время моей беременности. Думаю, я много чего так никогда ей и не простила, и ее отсутствие на похоронах окончательно закрепило мою обиду.

«Я помогу тебе восстановиться, дорогая моя».

Не знаю, как я вытерпела первые два дня. Наверное, все еще не пришла в себя. А на третий день, когда она посоветовала мне не затягивать с возвращением на работу, чтобы «взять себя в руки и не распускаться», я попросила ее уехать. А когда она возмутилась, Анна меня поддержала. Вечно буду благодарна ей за то, что избавила меня от этого. Назавтра мама отбыла обратно на свой остров, а я стала смотреть объявления в интернете. Ключевыми словами были «снять дом в сельской местности». Овернь оказалась среди первых результатов поиска. Я недолго раздумывала. Мне надо было срочно уехать. Я откликнулась на первое же предложение посмотреть дом, собрала чемодан и рванула сюда.

У Бенжамена не было ничего общего с ленивым хиппарем, какого представляла себе моя мать. Конечно, в его темных волосах оставались следы от дредов, с которыми он ходил в юности, они делали его особенным, и мне это нравилось. Мы познакомились в Доме молодежи и культуры в самом центре Лиона, он там работал. Бенжамен носил широкие джинсы и серьгу в ухе и легко сходился с людьми. Его не напрягало общение, неважно с кем. Он не был ни самодовольным, ни слишком болтливым – меня бы это оттолкнуло. Он просто был свободным, раскованным, естественным. И доброжелательным. Он работал воспитателем. Подростки называли его Бенджи. Он был – и навсегда остался – полной моей противоположностью. Высокий, темноволосый – а я маленькая блондинка. Приветливый и открытый – а я сдержанная и недоверчивая. Я работала в мэрии восьмого округа Лиона, и мы планировали устроить благотворительный ужин совместно с различными организациями: объединением прибрежных жителей, клубом пенсионеров, молодежью из Дома культуры. Вот я и договорилась о встрече с директором ДМК восьмого округа, чтобы рассказать о нашем проекте, а тот назначил своим представителем Бенжамена. Я никогда не бывала в таких учреждениях, и в тот день он сделал все, чтобы мне там понравилось. Он улыбался, предлагал мне кофе, от которого я три раза отказывалась, и пригласил после нашей встречи на музыкальную репетицию своих подопечных в соседней комнате. Он вовсе не пытался меня клеить, просто хотел, чтобы я – маленькая нервная блондинка в строгом костюме – немного расслабилась. Но я держала оборону, не отступала от проекта благотворительного ужина, а в ответ на его улыбки смущенно растягивала губы. Я не привыкла общаться с такими типами, как Бенжамен. Я была настороже. Он попросту не принадлежал к моему окружению.

Только после целого месяца посвященных этому проекту встреч ему удалось растопить лед, и между нами установились дружеские отношения. Вечером во время благотворительного ужина, среди запахов вареных овощей и под звуки рок-н-ролла шестидесятых из динамиков, ему каким-то чудом удалось увести меня за главный шатер. Мы пили пиво. Обстановка была праздничная. Когда он попытался меня поцеловать, я не сопротивлялась. В тот вечер я нашла свою половину, которой мне недоставало.

Несколько лет назад, в прежней своей жизни, я прочитала статью, в которой говорилось, что со временем люди перестали соблюдать траур и последствия этого оказались пагубными для них. Раньше траур длился неделями, а то и месяцами. Женщины одевались в черное, чтобы выразить свое горе, закрывали лицо длинной черной вуалью, и были запрещены любые украшения, за исключением сделанных из темного дерева. Мужчины прикрепляли к шляпе черную ленту или носили на рукаве черную повязку. Все развлечения отменялись, люди собирались семьей. Было время для того, чтобы врачевать свою боль, вспоминать, проститься как следует. А сегодня сразу после похорон должна возобновляться повседневная жизнь: работа, оплата счетов… У общества больше нет времени на траур.

Я с этим не справляюсь. Потому и уединилась в Оверни. Мне требуется время.

Мама потом много раз пыталась со мной связаться. Ее сообщения оставались на автоответчике, и я знала, что не стану их слушать. Должно быть, она хочет узнать, как у меня обстоят дела с возвращением на работу. Больше ей незачем мне звонить. В мэрии мне предложили уйти в отпуск за свой счет еще до того, как я успела об этом подумать. Наверное, испугались, что буду без конца брать больничные. Похоже, такое часто случается. Я согласилась уйти в отпуск без оплаты. Мне пока не нужны деньги.

Из-за бессонницы я едва держусь на ногах и почти все время лежу в спальне, закутавшись в одеяла. Смотрю в потолок. Глаза жжет. Мне необходимо поспать и чтобы кошмары оставили меня в покое. Я вижу на потолке пятно сырости. Наверное, где-то на чердаке протекает. Я даю пятну разрастись, заполнить все мое поле зрения, сделаться расплывчатым. И незаметно для себя засыпаю.

Просыпаюсь с приятным ощущением. Я чувствую, что проспала глубоким сном больше трех часов. Может быть, четыре. Не имею ни малейшего понятия: ходики я разбила, а мобильник из сумки не вытаскиваю. Сбрасываю плед на кровать и иду по коридору в дальнюю комнату, в столовую. Там, пригнувшись, выглядываю в щелочку между ставнями. Темно. Уже ночь. Больше того – я понимаю, что идет дождь и что небо затянуто тучами. Ни одной звезды не видно. Я в нерешительности замираю перед закрытыми створками. Это глупо… На минутку-другую, не дольше. Я выхожу под дождь в пижаме, которую не снимала несколько солнц. Может, семь. У меня уже нет ни малейшего представления об этом.

Моросящий дождик лишь слегка осыпает мне волосы, он слишком слаб для того, чтобы промочить пижаму. Пахнет землей, как всегда во время дождя. Сильный запах перегноя. Я осторожно ступаю по скользкой траве. И невольно думаю про Бенжамена там, внизу. Защищает ли его гроб из светлого дерева? Гроб выбирала Анна. Я была в больнице. Той ночью, 21 июня, мне поспешно разрезали живот, шрам получился страшный. Врачи опасались заражения. Меня ненадолго выпустили на похороны, запретив стоять. Гроб был красивый, сливочного цвета, лакированный.

Для нее мне выбирать не пришлось. Она вроде бы не вполне сформировалась. А мне она казалась настоящим, совершенно живым младенцем, который мог бы плакать и сосать грудь. Но она не дышала. Ее сердце слишком долго не билось. Мне объяснили, что мертворожденный плод всегда кремируют. Ее кремировали в тот же день, но прах отнесли в сад памяти лишь через три дня, тогда же, когда тело Бенжамена положили в гроб. Ей-то по крайней мере дождь не страшен, мне не о чем беспокоиться.

Толком не знаю, куда иду, но иду. Глухая ночь, ни луны, ни звезд, я не вижу очертаний дома. В темноте угадываются разве что еловые леса вокруг. И я сосредоточиваюсь на запахах. Земля, дождь, смола и хвоя. Запахи природы никогда не были для меня привычными. Не то что для Бенжамена. Он вырос в горах Юрá. Его родители переселились в пригород Лиона, когда ему было восемнадцать. И у него навсегда сохранилась любовь к природе, к простору. Узнав, что я беременна, он и слышать не хотел о том, чтобы остаться в городе. Он собирался самое большее через год после рождения ребенка бросить работу и перебраться в деревню. Куда? Мы так и не решили. Он смотрел объявления, показывал мне фотографии. Меня все это нисколько не привлекало, восторг я изображала очень плохо, но он не сдавался. «Увидишь, когда мы окажемся там…» Я думала, что, может, он и прав. Мне предстояло многое открыть – я росла в самом центре Лиона и парк «Тет д’Ор» считала чуть ли не заповедником.

Моя мать всегда была человеком совершенно городским. Во всяком случае до пятидесяти лет. В городе она могла постоянно заводить новых подруг, выпивать с ними по вечерам, она вела активную жизнь вне работы, а вот мужа и настоящей семьи у нее никогда не было. Потом я поступила в университет, стала большую часть времени проводить в кампусе, а она сочла, что теперь я могу справиться одна, и решила исполнить свою давнюю мечту: уехать жить на острова. Я могла справиться одна. Но мне не так уж этого хотелось. Я не торопилась.

Но и независимо от матери я всегда любила город, его постоянную суету, ощущение, что там никогда не остаешься одна, тебя всегда окружают люди, ты все время в движении.

Однако сегодня вечером я иду под дождем в далекой овернской деревне, среди еловых лесов. Наверное, Бенжамен выбрал бы для нас не такой дом, как этот, но я уверена, что окрестный пейзаж ему бы понравился. Здесь, среди запахов смолы и влажной земли, я как будто бы отчасти выполнила его план.

Я круглосуточно навожу в доме порядок. Не сказать, что он зарос грязью, и не разбросано здесь ничего, но мне необходимо чем-то себя занимать. Из-за бессонницы время тянется бесконечно. Надо его заполнять, без этого я постоянно возвращаюсь мыслями в тот вечер 21 июня, к безжизненному телу Бенжамена, к окровавленному зародышу. Я так боюсь этих картин, что довожу себя до полного изнеможения, чтобы уже ни о чем не думать. Надраиваю столешницу до тех пор, пока не сотрется губка, расставляю консервные банки по алфавиту. Анчоусы. Брокколи. Говядина с помидорами. Кабачки со сливками. Паэлья. Рататуй. Чили. Шпинат. С каждым днем их остается все меньше, но я еще не готова выйти наружу.

Я тщательно стираю пыль с ламп под темными абажурами, пристально изучаю каждую полку. Здесь древняя местная газета. Там пожелтевший справочник и магнитик на холодильник с экстренными номерами. В шкафу в гостиной – две книги Эмиля Золя и карта автомобильных дорог. Дочь мадам Юг забыла кое-какие мелочи, когда убирала. Я заталкиваю все эти не принадлежащие мне предметы в мусорный мешок, решив, что рано или поздно, когда немного наберусь сил, отнесу его на чердак.

И только в последний момент я вспоминаю про календарь трехлетней давности, который в первый день сняла со стены. Он так и лежит на краю стола. Я уже собираюсь бросить его в большой пластиковый мешок вместе с другими свидетельствами жизни мадам Юг, но начинаю читать оставленные старушкой пометки. Полить фасоль. Накрыть кабачки. Подмести крыльцо. Вымыть окна. Большей частью заурядные, но есть и более интересные: Больше пить или в форме вопроса – Бигуди?

Календарь не отправляется в черный мусорный пакет. Он остается со мной, в кухне. Только потому, что мне нравится разбирать этот округлый почерк.

Покидая дом Ришара и Анны, я пообещала им не делать глупостей и часто звонить. Второго обещания я не выполнила. Я не замечала, что мой мобильник молчит уже несколько солнц. Разрядился.

– Анна, это я.

Странно, как иногда можно улавливать эмоции, вслушиваясь в молчание. Анна в трубке, как мне показалось, молчала с облегчением. С громадным облегчением.

– Аманда, я волновалась.

– Телефон разрядился.

Снова молчание. Думаю, Анна подбирает слова, не знает, с чего начать.

– Мы окончательно уладили всё с нотариусом. Бумаги придут к тебе туда. Я дала ему твой адрес. Я… я не знала, могу ли я…

– Да. Все прекрасно. Так будет проще.

– Заглядывай в почтовый ящик.

– Хорошо.

Анна молчит. Проходит несколько секунд. У меня такое впечатление, что она ждет, пока я что-нибудь скажу, но мне даже в голову не приходит спросить, как там с квартирой. Она сама об этом заговаривает.

– Ришар с Янном все оттуда увезли.

– Ага.

– Они были там в эти выходные. Я хотела пойти с ними, а потом…

Я сглатываю. Ей незачем продолжать, я и без того все поняла.

– Он нашел пару, которой можно ее пересдать, – торопится прибавить она. – С сентября. Тебя это устраивает?

– Конечно.

– Они сложили все вещи у нас в подвале. Я велела все упаковать в пластик, чтобы не отсырело. Сможешь потом забрать.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать.

– Аманда, я хотела с тобой посоветоваться насчет вещей из желтой комнаты…

На этот раз у меня перехватывает дыхание. Я едва слышу голос Анны, все еще звучащий в трубке.

– Ришар предположил, что ты захочешь продать их или отдать, но я подумала, что сначала надо поговорить с тобой. Место в подвале есть… Мы можем их там держать. Имей в виду, что это нас не затруднит.

Я не могу решиться. Стою в кухне в старой пижаме, от которой уже начинает попахивать. Открываю рот и снова закрываю. Не знаю.

– Аманда?

– Да.

– Дать тебе время подумать?

– Да.

Я невидящим взглядом уставилась в окно. Жду, чтобы утихло внезапное сердцебиение, от которого ломит виски и тошнит.

– Аманда?

– Да.

Эти «да» слетают с моих губ сами собой, как дыхание, автоматически, я толком их не осознаю и толком не слушаю Анну.

– Прошло уже три недели…

– Три недели?

– С тех пор, как ты туда уехала. Ты уверена, что…

Она мнется. Не хочет меня задеть. Она понятия не имеет, в каком я сейчас состоянии, как справляюсь.

– Тебе не хотелось бы ненадолго вернуться?

Тон моего ответа никаких сомнений не оставляет.

– Не сейчас.

– Хорошо. Но если…

– Я знаю, Анна. Спасибо.

Я испытываю облегчение от того, что она не спрашивает: «Ты спишь? Ты ешь?» Мне, наверное, пришлось бы ей соврать.

Сделать комнату желтой придумала я. Хотелось обойтись без традиционного розового или голубого. Мы ничем не отличались от других. Бенжамен мечтал о девочке, я о мальчике. И все же, когда нам сообщили пол ребенка, я обрадовалась не меньше, чем он. Ему хотелось уехать из города, чтобы дочка росла в буколической обстановке. Мне хотелось, чтобы мы поженились, чтобы я могла носить ту же фамилию, что они, чтобы у нас была настоящая семья. Мы наскоро расписались в мэрии. Там были только мы и Янн с Кассандрой, наши свидетели. У меня уже начал расти живот.

Я покрасила стены комнаты в желтый цвет, Бенжамен собрал кроватку с решетками и пеленальный столик. Красивая белая деревянная мебель. Я приклеила над кроваткой стикер с птенчиком, выбирающимся из яйца. Мы купили постельное белье и костюмчики, яркие боди и пижамки.

Мы назвали бы ее Манон. Манон Люзен. Мы были уверены, что у нее будет светлый пушок на головке и светло-карие, как у Бенжамена, глаза. Она должна была родиться 20 августа. Она умерла 22 июня в 5 часов 58 минут.

О Бенжамене всегда кто-то будет помнить. Будет говорить о его щедрости, его альтруизме, его любви к своей работе, к подросткам, к Дому молодежи и культуры, к семье. В памяти останутся его улыбка, его спутанные темные волосы, серьга в ухе, над которой все смеялись.

С ней все по-другому. Для них ее никогда не существовало. Они никогда ее не видели, не ощущали, не прикасались к ней. Она должна была быть, но ее не было. Все очень просто. Только я одна знаю, что это неправда. Только я одна знаю, что она существовала, существовала на самом деле за пределами тех нескольких секунд, когда ее мертворожденное тело выдернули из меня в больнице. Бенжамен тоже знал бы это. До своего физического появления она существовала в наших мыслях, в наших сердцах. Но Бенжамена больше нет, и теперь некому помнить о ней, кроме меня.

Не думаю, что захочу избавиться от вещей из желтой комнаты. Не теперь.