Мои яблочные дни

3

Мне придется выбраться из моего логова. Все консервы закончились. Остатков риса в последнем пакете едва хватит на полдня. Я ем мало, но все же ем, без этого у меня не было бы сил встать с кровати. Бессонница разрушает все. Я думала, что, совсем измучившись, в конце концов упаду и засну. Я ошибалась. Где-то в моей голове что-то застопорилось, что-то мешает мне долго спать. Повышенная бдительность. Инстинкт самосохранения?

И все же сегодня утром мне надо, собрав последние силы, умыться, одеться и дойти до машины.

Я все очень подробно спланировала. Я знаю, что до ближайшего супермаркета двенадцать километров. Я составила точный список покупок, чтобы провести как можно меньше времени под агрессивным освещением, среди всех этих людей. Время вылазки тоже выбрано не случайно: в это время в магазинах меньше всего покупателей, а на дорогах – машин. Я хочу как можно скорее вернуться в свою тьму.

Час и две минуты – столько времени требуется на то, чтобы отделаться от этой повинности. О моей первой за много солнц вылазке рассказать нечего. Разве что на дороге встретился мотоцикл, но я думала о другом, и меня это не потрясло. В кухне, надежно укрывшись от остального мира, я разбираю покупки. По сроку годности. Это правильнее, чем по алфавиту, а главное – для этого требуется больше времени и большая сосредоточенность. Я не могу думать.

Убрав последнюю упаковку нарезанного хлеба, я падаю в постель. Мне кажется, что я наконец посплю. Я закрываю глаза, ровно укладываю руки по обе стороны тела, жду, пока затылок отяжелеет. Я спокойна и не сомневаюсь, что на этот раз провалюсь в сон. И вот тогда в мою голову пробирается воспоминание о недавно встретившемся мотоцикле. Спортивный мотоцикл, как у Бенжамена, только черный с зеленым. А у него был черный, весь черный.

В отличие от жен его друзей-мотоциклистов я никогда не волновалась, когда он куда-то ехал. Не то чтобы я по природе своей была оптимисткой, уверенной, что с Бенжаменом-то ничего не случится, просто он ездил осторожно. Конечно, он любил скорость, ему нравилось ощущать, как мотор вибрирует под его телом, нравилось пригибаться на крутых поворотах, но он понимал, что повсюду таится опасность, и я знала, что он действует разумно. Я никогда не боялась садиться позади него – это я-то, трусиха, каких поискать.

Я никогда особенно сильно не беспокоилась, если он возвращался поздно. Мне в голову не приходило, что он погибнет на мотоцикле.

Я проспала несколько часов. Когда стемнело, сходила к почтовому ящику. Мне показалось, что в зарослях по ту сторону улицы скользнула какая-то тень. Я почти уверена, что это был бродячий кот.

Сажусь за кухонный стол, не спеша открываю письмо от нотариуса. Отчет о встрече. Как и было условлено, я, жена Бенжамена, получаю сумму, на которую была застрахована его жизнь, и сколько-то наличности. Мы с Бенжаменом не были богаты, но понемножку откладывали деньги. Наследство, черным по белому расписанное нотариусом, позволит мне некоторое время прожить затворницей. Я отодвигаю письмо, из которого не узнала ничего нового – все так и было предусмотрено, – и подтягиваю к себе старый календарь мадам Юг, который так и не выбросила.

Начинаю с апреля, месяца с изображением букета желтых роз на садовом столе из некрашеного дерева. Некоторые клеточки с пометками. 2 апреля: Пересадить латук. 6 апреля: Разделить лук-резанец. 10 апреля: Зеленщик. 13 апреля: Посеять петрушку. 18 апреля: Бутерброд с клубничным вареньем? 20 апреля: Посадить георгины. 22 апреля: Расставить садовую мебель под деревом Поля. 30 апреля: Пересадить олеандры в другие горшки.

Еще раз перечитываю запись: Расставить садовую мебель под деревом Поля. Хотела бы я знать, кто такой Поль и что у него за дерево. Пока что я видела дом снаружи только ночью и деревьев толком не разглядела.

Мое любопытство угасает, так и не разгоревшись, у меня нет сил поддерживать огонь, меня одолевает усталость.

Сквозь щелочку между ставнями смотрю, как солнце медленно поднимается над верхушками деревьев на окрестных холмах. Я не спала много солнц. Я забросила календарь мадам Юг и бродила по дому, накручивая на себя все больше пледов, потому что все сильнее мерзну. Я все больше утрачиваю плотность, будто постепенно исчезаю.

Я вглядываюсь в свое прошлое, ищу счастливые минуты. Все, что мне удается, это отгонять от себя картины ночи 21 июня. Мне все труднее это делать, у меня все меньше сил и энергии. А что, если сдаться? Позволить им на меня обрушиться…

Позже – это другое солнце? я уже не знаю – звонит Анна. Я машинально отвечаю.

– Аманда, может быть, приедешь к нам в воскресенье?

Я не знаю, какой сегодня день. Отвечаю – нет, мне надо отдохнуть, я слишком мало сплю. Она спрашивает, не надо ли привезти снотворное или еще что-нибудь, она может приехать, одна или с Ришаром. Я не знаю. Так и отвечаю ей.

– Я могу приехать в воскресенье, – повторяет она.

И я неожиданно для себя отвечаю:

– Хорошо, в воскресенье, только вечером, не днем.

Я не хочу, чтобы они впустили в мой дом солнце.

У меня появляется новая цель – приготовить ужин для Анны и Ришара. Я не в силах поехать за свежими продуктами, но мне удается найти среди моих консервных банок и непросроченного молочного то, из чего можно состряпать подобие блюда. Готовый рататуй, мясной фарш в вакуумной упаковке и пачка макарон – из этого можно сделать слегка усовершенствованную запеканку. Посыпать ее остатками тертого сыра, убрав позеленевшие, заплесневелые кусочки.

Я заставляю себя отдыхать. Даже если сон не приходит. Стараюсь подолгу, часами отлеживаться, особенно между двумя солнцами, я уверена, что таким образом немного наберусь сил.

Мне пришлось проверить дату на своем мобильнике, чтобы узнать, сколько осталось до воскресенья. Три солнца. Это будет 17 августа. Лето заканчивается.

В этот день мне приходится открыть ставни. Не хочу, чтобы они знали, что я живу в постоянной темноте. Делаю это в последний момент. Большая комната в естественном предвечернем свете видится мне другой. Более уютной. Не такой холодной.

Я накрываю на стол, ставлю кувшин с водой, выключаю духовку. Запеканка, должно быть, уже готова, пахнет на всю кухню. Вываливаю в миску консервированный фруктовый салат, посыпаю сахаром. Я не уверена, что получилось хорошо. Ставлю его на холод, это десерт.

Убираю с глаз долой пожелтевшие пледы, в которых провожу целые дни. Распыляю в коридоре, ванной и большой комнате освежитель воздуха. Пытаюсь одеться прилично. Черные брюки. Легкая розовая блузка. Собираю в узел потускневшие светлые волосы. А потом подстерегаю звуки. Приближающийся шум машины.

Позже – звук мотора. Затем – скрип гравия под колесами. Затем хлопают дверцы. Я открываю и с облегчением убеждаюсь, что уже стемнело. Дни становятся короче.

Они вроде бы обрадовались, увидев меня в розовой блузке на крыльце. Наверное, я неплохо выгляжу. Или не очень плохо. Они тоже постарались выглядеть живыми. На Анне серо-бежевое платье и золотистые сандалии. Ришар в темно-синих бермудах.

– Здесь прохладно! – говорит Анна, обнимая меня.

– Я дам вам что-нибудь теплое.

И Ришар в свой черед меня обнимает. Он высокий и темноволосый, как Бенжамен, с такими же светло-карими глазами. И правда прохладно. Я не выходила из дома после того, как пришло письмо от нотариуса, но теперь и сама чувствую, что похолодало.

– Не надо было ничего привозить. Входите.

Они дарят мне букет. Светло-розовые, лиловые, ярко-красные цветы. Я думаю, что для моего дома здесь слишком много красок, я еще не готова видеть их перед собой. Завтра придется выбросить букет. Но пока что я рада видеть Анну и Ришара в своем доме. Они не обсуждают старомодную обстановку, только говорят, войдя в большую комнату, что здесь очень вкусно пахнет.

Ни тот, ни другая не просят показать им дом или сад. Наверное, и в них еще недостаточно огня, чтобы пробудилось хоть какое-то любопытство. Анна кладет цветы на стол, рядом с кувшином, спрашивает, где туалет. Ришар остается стоять в кухне. Кашлянув, он протягивает мне пластиковый пакетик с зеленым крестом.

– Что это…

И я понимаю, что это снотворное.

– Анна принимает те же таблетки, – уточняет Ришар.

Благодарю его и убираю их в шкафчик над раковиной. Я ни о чем не спрашиваю, но он прибавляет:

– С ней работает психолог.

Я киваю, и мне кажется, что я ему улыбаюсь. Не уверена, что мне это удается. Он показывает на мой живот. Под бледно-розовой блузкой уже и следа не осталось от прежней жизни. Мой живот растаял. Осталась только кожа, дряблая, в складках, она никак не подтянется. Кожа и ужасный шрам.

– Инфекции больше нет?

– Нет, все прошло.

Я стараюсь не смотреть на шрам, но все же вижу его каждый день. Он перестал быть пугающе красным и сочиться желтоватым гноем. Теперь он порозовел и все больше расплывается. Со временем он побледнеет, но так и останется заметным, и я этого хочу.

Анна возвращается в кухню, и мы перестаем шептаться.

– У тебя здесь просторно…

Это все, что она способна сказать о моем убогом жилище, и я ее понимаю.

За ужином мы можем говорить только об одном. Могила Бенжамена. Письма с соболезнованиями и прочими проявлениями сочувствия, полученные Анной и Ришаром. Дипладения, которую они разместили на надгробной плите. Думаю, им легче от того, что они со мной, только со мной, и не надо притворяться, можно говорить только о его смерти и больше ни о чем.

– Две недели назад к нам приходили полицейские. Хотели узнать, будем ли мы предъявлять иск к неизвестному ответчику из-за петард.

Они внимательно смотрят на меня. Ждут, что я выскажу свое мнение. Я пожимаю плечами.

– Не знаю… Толку от этого…

Анна кивает.

– Я так им и сказала, но, знаешь… хотели тебя спросить.

Они рассказывают, что в газете появилось сообщение о запрете использовать петарды вблизи дорог, если движение не перекрыто.

Мы снова замолкаем, и я, воспользовавшись паузой, собираю тарелки и начинаю раскладывать фруктовый салат по керамическим мисочкам.

– Аманда, и еще у нас есть новость для тебя.

Я замираю, ложка зависает над салатником. Это говорит Анна, и глаза у нее наполняются слезами. Она не знает, как продолжать, и тогда Ришар спокойно произносит:

– Янн хотел сказать нам об этом на семейном барбекю четырнадцатого июля… но после несчастного случая и всего, что было потом, он… ему пришлось это отложить.

Ему тоже необходимо сделать паузу, чтобы взять себя в руки. Я жду.

– Мы не хотели скрывать это от тебя, но знали, что непросто будет тебе сообщить. Мы не хотели говорить об этом по телефону…

Анна кладет ладонь ему на руку, чтобы он замолчал, она хочет продолжить сама, хочет взять это на себя.

– Девочки должны были родиться с разницей в несколько месяцев. Так хотели Кассандра и Янн…

У меня начинают дрожать руки. Я не уверена, что понимаю. Я перестаю дышать.

– Они ждут ребенка. Девочку. Она родится в январе.

Фруктовый салат приторный, почти несъедобный, но никого это не волнует. Сегодня вечером мне хочется умереть. Я впервые так отчетливо это осознаю. Я люблю Янна, он вылитый Бенжамен, только моложе, и Кассандру люблю, мне нравятся ее прямота и непосредственность. Они всегда были для меня больше чем зятем и невесткой. Они должны были стать крестными Манон. Но сегодня вечером мне попросту хочется умереть.