Мои яблочные дни

15

После этого я стала ждать весну. Безумно. Отчаянно.

Метель пронеслась по нашим краям и засыпала все снегом. Слой сантиметров десять лежит на моем саду, моих укрытиях, моих овощах, которые изо всех сил стараются выжить. Снег в этом трудном конце февраля лишает меня единственного занятия, которое мне действительно по душе: навещать Бенжамена на кладбище. Я ему это пообещала. Мне это необходимо.

Несколько событий едва не загасили огонек, с недавних пор горевший у меня в груди, прежде всего – мамин звонок.

– Привет, дорогая, это я. Я приеду на второй неделе марта, чтобы побыть с тобой.

Меня поразило, что это не было вопросом, и, поскольку я в ужасе молчала, она прибавила, виртуозно меня добивая:

– Я уже взяла билет на самолет. С удовольствием посмотрю на твой дом.

Потом – снег, который не таял. Мне не терпелось снова излить душу на его могиле. Рассказать про серого кота, который принес мне под дверь мышку-полевку, и про книги, про наши книги, которые Ришар забрал из нашей квартиры, а Анна, когда я была у них в прошлое воскресенье, отдала мне. Рассказать про вкус запеканки из моей капусты, и про то, что погода здесь воспринимается совсем по-другому, и про мой сон прошлой ночью, такой реальный… Он был здесь, совсем рядом, в моем старом доме, лежал рядом со мной в постели, положив руку мне на живот, туда, где шрам. Меня внезапно разбудил оргазм. Неистовый, грубый, мучительный. Я плакала в постели, потрясенная тем, что ему довольно было появиться в моем сне, чтобы я это испытала. Плакала, оскорбленная тем, что еще способна кончить. Я думала – когда его не стало, все угасло… Все должно было угаснуть. Как могло мое тело сохранить хотя бы малейшее стремление к жизни? Я злилась на себя за это. Злилась на свою все еще пульсирующую щелку и на бестактное сердце, которое не унималось, не зная, что с ним случилось. Все это казалось мне каким-то бредом. А потом я захотела рассказать Бенжамену, но снег еще не сошел…

И, наконец, с меня слетел бразильский браслет. Они у нас были одинаковые, он носил свой на запястье, я свой – на щиколотке. Два года он держался. И слетел сегодня, когда я снимала пижамные штаны. Я посмотрела на красно-коричневый браслет на полу спальни и подумала: решительно все сыплется. Всю вторую половину дня я приходила в себя. Мне показалось, только что распалось то последнее, что еще связывало меня с Бенжаменом.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, я посмотрела в окно. И улыбнулась. Она была там, верная себе, такая же прекрасная, как в прошлый раз, круглая, полная, озаряющая пейзаж серебристым светом.

– А вот и ты…

Она являлась мне всякий раз, когда я чувствовала себя совершенно потерянной. Я попыталась вспомнить… Что я делала в прошлый раз, когда она на меня светила? Чествовала плакучую иву. Зажгла свечи, воздавала почести, благодарила, создавала красивое и священное. Я нарисовала связь между моим миром и миром моих умерших. И тогда я поняла.

Если бы в моем налобном фонарике не сели батарейки, я, наверное, сразу вышла бы из дома. Но без фонаря в лесу было слишком темно. Лучше было подождать до завтра. И я уснула, зажав в кулаке бразильский браслет.

Сегодня утром я стою на пороге своего дома, тепло одетая, в руках у меня пластиковый пакет, полный всякого хлама. Несмотря на снег, я выполню подсказанную луной миссию…

Я храбро обхожу дом. Кот идти со мной не пожелал. Этот бездельник еще спит. Под толстым слоем снега тропинку, ведущую от задней стены дома в лес, найти оказалось труднее, чем я думала. Боясь заблудиться, начинаю равномерно бросать пробки, кольца для салфеток и прочие бесполезные штучки из моего пакета. Внимательно оглядываю сосны вокруг. Мне надо выбрать одну. Ту, что станет для меня священной. В моем представлении в стволе у сосны-избранницы должно быть дупло, куда я смогу засунуть браслет и обручальное кольцо. Сомневаюсь, что эта сосна существует, но упорно ищу. Ухожу все дальше от дома, блуждаю… В пакете ничего не осталось, но я счастлива: да, сосны с сейфом для сокровищ существуют, доказательство у меня перед глазами. Поначалу я стою неподвижно и смиренно, чуть ссутулившись. Сосна выглядит внушительно, особенно когда она – избранница. Эта сосна высокая, и сильная, и величественная, само собой. Но больше всего меня завораживает поверхность ее шероховатого ствола, чешуйки, безупречно соединяющиеся между собой, словно дышат сами по себе, складываясь в чудесную монохромную живопись. Каждая из них мне кажется чудом творения, они так тонко прорисованы… Пупсик, ты увлеклась. Я сдвигаю брови. Бен, не преувеличивай… Ты сам говорил, что я полюблю природу… И слышу его насмешливый голос: Не забывай о том, что ты сама сочиняешь мои реплики. Я – всего-навсего внутренний голос свихнувшейся блондиночки.

– Ну хорошо.

Мне приходится заговорить вслух, чтобы положить конец моим бредням и перейти к делу. Слегка подпрыгнув, дотягиваюсь до края. Оп! Бразильский браслет провалился. Надежно спрятан внутри ствола. Несколько секунд медлю, не решаясь снять обручальное кольцо. Сердце сжимается, но и кольцу место внутри священной сосны.

Я изгибаюсь, шумно дышу, подпрыгиваю – и вот кольцо в свой черед проваливается. Достаю из пакета баночку с розовой краской, оставшейся от музыкальной подвески, которую я смастерила для Мэй. Я не хочу докучать моей сосне, но мне же надо ее пометить, чтобы узнать, когда снова к ней приду… Одну-единственную маленькую чешуйку.

Сидя на корточках в заснеженном лесу, старательно крашу кору розовым. Не вылезать за края. Распрямляюсь и не могу не залюбоваться результатом: для неискушенного глаза сосна выглядит вполне обычной, но тот, кто знает, что надо взглянуть на основание ствола, заметит розовое пятнышко.

Сейчас мое святилище выглядит довольно скромно, но это только начало. Потом я украшу его цветами, расставлю свечи, а может, и подарки буду приносить… Возвращаюсь домой по оставленным на земле меткам. Я их не подбираю. Пока нет. Со временем я научусь находить это место с закрытыми глазами, но пока метки мне необходимы.

Я уже сгрызла ногти на больших пальцах и взялась за кожу вокруг. Ожидание мамы на вокзале на меня всегда так действует. Я застыла в зале рядом с табло прибытия поездов.

Мне не хватило смелости и изобретательности, я не смогла избежать ее приезда. Надо было найти какую-нибудь особенную отговорку… И потом, билеты были уже куплены. Я смирилась. Как бы там ни было, весна идет, и работы в саду хватает, а мама не станет путаться у меня под ногами. Она терпеть не может землю, земляных червей и всяких слизняков. Да, сад пробудился, как только сошел снег… Репу я убрала в конце февраля. Десяток репок. Жюли еще не вернулась из командировки, так что я для себя одной пекла пироги, готовила запеканки и полные сковородки карамелизованной репы, а потом забивала всем этим холодильник.

Теперь я отлично усвоила один из уроков мадам Юг. Совет был записан в самом низу страницы, и я его проглядела: Не надо сажать все сразу, тогда овощи будут круглый год, а не так – то густо, то пусто. Я научилась на своих ошибках и в следующий раз буду умнее.

В зале раздается голос: поезд из Лиона прибывает на второй путь. Я встаю и поправляю на плече ремешок сумки. Пора идти.

Она загорела – это первое, что я отмечаю, увидев, как она идет ко мне и катит за собой чемодан. Кожа, с каждым разом все более морщинистая, слегка посмуглела. Мама явно наслаждается приятным бездельем. На ней элегантный черный костюм и черные лодочки. Светлые волосы подрезаны на уровне подбородка. У нее всегда были модные стрижки, и сейчас она укоротила свое каре.

Пытаюсь изобразить улыбку. Боюсь, не очень убедительно. Стучат каблуки. Нос щекочет аромат ее «Шанели номер пять» – и вот она уже бросается ко мне, ее руки смыкаются вокруг моего негнущегося торса.

– Привет, дорогая! Рада тебя видеть! Хорошо выглядишь!

Я постаралась, готовясь ее встретить, я же знаю, какая она… Уложила отросшие ниже лопаток светлые волосы, тронула румянами щеки – оттого и выгляжу хорошо. Надела черные брюки – из тех, что носила на работу, строгие и приличные, розовый пуловер с круглым вырезом и туфли на каблуках. Туфли на каблуках… Мне трудно поверить, что я в них ходила еще несколько месяцев назад. Сегодня они мне жмут и кажутся нелепыми. Похоже, я окончательно перешла на резиновые сапоги… Чувствую себя как на маскараде, но такой ценой я сумею убедить ее, что я счастлива, – чтобы моя недобросовестная мать как можно быстрее уехала с сознанием добросовестно исполненного долга.

– Хорошо долетела?

– Я так устала! Ты себе не представляешь, такой долгий перелет! Но ты-то не потащилась бы в такую даль.

Я проглатываю горький ответ. Я-то не сбежала за несколько тысяч километров… Показываю, где выход, и вежливо спрашиваю:

– Помочь тебе с чемоданом?

Моя мать встретила мужчину. Это ошеломляющее признание она сделала по пути к моему дому. Меня, всю жизнь знавшую ее холостячкой, которая превозносит свою независимость и войну полов, такая новость поразила. Я сказала бы – насмешила, если бы могла засмеяться, но я не могла.

– Он на пенсии.

– Вот как?

Зная мою мать, я бы ставила на человека моложе нее. Может быть, моего ровесника. Меня бы это не шокировало.

– Да. Он передал управление своей гостиницей с рестораном сыну. Очаровательный юноша.

– Не сомневаюсь.

– До чего же ты цинична.

– А что я такого сказала?

Она несколько секунд дулась, отвернувшись к окну, потом заговорила снова.

– Поначалу я предлагала ему, что буду работать на ресепшн в его отеле, но видела бы ты его, он такой джентльмен… Кристина, об этом и речи быть не может!

Она смеется. «Надо же, столько лет проповедовала независимость, а теперь живет на содержании», – думаю я.

– Как его зовут?

Не так уж мне интересно знать его имя, но, если это помешает ей расспрашивать меня…

– Даниель, но все называют его Дан.

– И давно это у вас?

– Скоро год. Я хотела рассказать тебе раньше, но ты всегда так торопилась повесить трубку.

Несу в дом ее чемодан. К приезду мамы я купила новехонькую раскладную кушетку, обивка – стопроцентный полиэстер, сине-зеленого цвета. На складе только такие и оставались. Не очень гармонирует с розовато-оранжевыми обоями, темной деревянной кухонной мебелью и серым креслом, но она позволит мне удобно устроиться подальше от мамы.

– Я уступаю тебе свою спальню. Тебе будет спокойно, кот останется в гостиной.

– Кот? – скорее истерический вопль, чем удивленное восклицание. – Какой еще кот?

– Я завела кота.

– Не может быть.

– Может. Я тебя с ним познакомлю.

Я ликую, внешне сохраняя олимпийское спокойствие.

– Но от кошек столько грязи! Они блохастые! У них микробы!

– Вот потому я тебе и уступаю спальню. Там чистая постель. Мы будем держать дверь закрытой, и он не войдет.

Ей от этого не легче, она озирается кругом, словно готовится улепетывать, как только он покажется.

– Он трусишка, к тебе не полезет.

Она ставит чемодан у кровати, обходит комнату, останавливается у окна, явно потрясенная. Отсюда открывается вид на окрестные холмы, бесконечно тянущиеся сосны.

– Поверить не могу, что ты поселилась здесь.

– Аутентичное место, правда?

Должна признаться, ее растерянность меня забавляет.

– Затерянное в глуши.

– Здесь тихо. И потом, ты еще ничего не видела, у меня теперь есть сад.

Я иду разуваться, чтобы не слышать, как она поперхнется.

– Ты идешь? Показать тебе остальное?

Что могу сказать точно – ей здесь неуютно. Она идет вдоль стен как канатоходец, стараясь ни к чему не притрагиваться.

– Мне это напоминает дом твоих бабушки и дедушки, – говорит она, когда мы входим в кухню.

– Тебе там не нравилось?

– Время было другое…

Я предлагаю ей сесть, ставлю перед ней чашку.

– Тебе чай? Кофе?

– Кофе.

– Хорошо. А какой дом у Дана?

Я задала правильный вопрос. Она улыбается.

– Он заказывал проект архитектору, это очень современный дом с громадной террасой, оттуда выходишь прямо к бассейну. Знаешь, там бассейн просто необходим.

Вот она и завелась. Я уже не слушаю, но знаю, что она трещит в упоении.

Мы пьем кофе. Кот где-то скрывается. Я уверена, что он терпеть не может «Шанель номер пять». Я узнаю, что Даниелю шестьдесят восемь, но больше шестидесяти ему не дашь, что жена обобрала его при разводе, но он отлично справляется благодаря своему отелю, что его сын – мой ровесник. Тут, я чувствую, что-то наклевывается, но делаю вид, будто не понимаю намеков.

– Как проходит твой траур?

Вопрос следует непосредственно за упоминанием о сыне Даниеля. Логично. Думаю, мама намеревается переориентировать меня на Реюньон.

– Как проходит мой траур? – циничным тоном переспрашиваю я.

– Да, я… Как ты справляешься?

– Ты хочешь знать, как я себя чувствую?

– Да. Хорошо ли ты себя чувствуешь, есть ли у тебя новые планы…

Она почти не смущается. Хочет знать, возвращаюсь ли я на работу, собираюсь ли знакомиться с другими мужчинами.

– Да, планов у меня полно…

– Правда?

– Конечно. Взять хотя бы мой сад… С ума сойти, сколько времени он требует! Мне скоро надо будет сажать латук, цикорий, свеклу, лук, порей. Да и яблони – не надо слишком затягивать с обрезкой. И еще я попытаюсь выполоть сорняки, чтобы расчистить участок и заготовить компост. Наверное, придется стричь лужайку. И еще я хочу сделать садовую мебель из палет. Жюли может для меня их добыть. Это дочка прежней владелицы. Мы с ней довольно часто перезваниваемся. Ей очень нравится сюда приезжать.

Мама ошарашена. Приятно смотреть, как она меняется в лице. Ей хватает такта молча кивнуть. Я, улыбаясь, допиваю кофе.

Предлагаю показать ей сад, и, когда мы идем мимо укрытий для овощей, она решается задать вопрос, от которого слишком долго удерживалась:

– А что с работой? Когда ты думаешь туда вернуться?

Пожимаю плечами. Понятия не имею. Я не в силах снова стать частью этого алчного, равнодушного и безликого общества. Человеческим, теплым, полным смысла его делали Бенжамен, наша общая надежда создать счастливую семью, наша четверка – с Кассандрой и Янном, ребята из ДМК, застолья у Люзенов…

Мне здесь хорошо. Так я маме и говорю.

Я не говорю ей, что это не просто дом, что я создала для себя отдельный мир, в этом мире есть яркие ленты на деревьях, свечи в полнолуние, священная сосна и радостные погребальные обряды. Я не говорю ей, что здесь все мои действия насыщены смыслом: ритуалы для моих умерших и жизнь, которой я помогаю зародиться в моем саду, как тысячелетиями делали люди до меня.

– Все же тебе когда-нибудь понадобится заработок.

– Я знаю.

Она нагоняет на меня тоску. Я не хочу об этом думать. Не сейчас.

– Ты же знаешь, я в отпуске за свой счет и могу вернуться в мэрию в любой момент.

– Лучше с этим не тянуть. Про тебя могут забыть…

Я переключаюсь на серого кота, тенью скользящего среди сосен.