Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 1 Кларити

Если бы мне довелось рассказывать о своей истории, то она началась бы здесь. В моем родовом замке. В замке Доусонов. Гордых, сильных и весьма влиятельных людей.

Я сидела в библиотеке, склонившись над столом, который больше походил на мастерскую слесаря, чем на место для чтения. Пахло старыми книгами, маслом и озоном — запахом магии, которую я пыталась впихнуть в карманные часы. Внутри, за стеклом, металась крошечная искорка — элементаль света. Задача была в том, чтобы заставить ее гореть ровно, по моей команде, а не как придется. Почти получалось.

И тут сквозь толстую дубовую дверь пробился голос отца. Не весь разговор, а только обрывки, как всегда — самые сочные куски, которые резали по живому.

«…позор для имени Доусонов…» — донеслось сначала.

Я замерла, стараясь не дышать.

«…силы меньше, чем у слуги…»

Вот так всегда. Можно сто раз это слышать, но каждый раз — как ножом под дых. Мои пальцы, которые только что были такими твердыми и уверенными, вдруг предательски дрогнули. Крошечная шестеренка, которую я как раз собиралась вставить на место, выскользнула из пинцета, звякнула о стол и покатилась по полу. Ее жалкий звон в гробовой тишине библиотеки звучал как насмешка. Ну, конечно. Даже железки от меня шарахаются.

Меня вызвали в кабинет отца. Не «милостиво попросили», а именно вызвали, как какого-то провинившегося лакея. Я стояла посреди ковра с нашим фамильным гербом — двумя занозами в заднице, простите, посохами, и молнией. Символы такой грубой и мощной магии, которой у меня, по их мнению, и не было.

Родители стояли напротив. Две статуи. Высечены из самого дорогого мрамора, холодные, гладкие и абсолютно бесчувственные.

— Твоя магия, Кларити, недостойна нашего рода, — начал отец, глядя куда-то на книжные полки за моей спиной. Интересно, каким томом по управлению поместьями он там любовался? — Ты не представляешь ни малейшей ценности ни на дуэльном поле, ни в свете.

Мать подхватила, ее голос был тихим и острым, как шило:

— Мы наводили справки. Академия Магии тебя не примет даже на платное отделение. Твои… увлечения… не соответствуют их стандартам.

Она сказала «увлечения» таким тоном, будто я коллекционировала высохших жуков, а не создавала работающие механизмы.

— Ты останешься здесь, и своим присутствием будешь лишь напоминать всем о нашем провале.

Они не предлагали вариантов. Не искали учителей или других путей. Они просто констатировали факт, как врач, объявляющий о смерти. Ваша дочь — бракованная. Собрать и выбросить.

Потом прозвучал сам приговор. Отец вздохнул, словно делал мне одолжение.

— В сложившихся обстоятельствах, тебе лучше покинуть столицу. Ты отправишься в родовое поместье на севере, к твоей бабушке. Там… твое положение не будет столь очевидным.

Старое поместье. Заброшенное, холодное, полное паутины и воспоминаний о лучших временах. Для них — просто сменить оправу для семейной портретной галереи. Убрать неудачный эскиз в дальний чулан. Для меня — это был конец. Пожизненная ссылка.

Я буквально почувствовала, как стены этого кабинета, этого дома, всей моей жизни, медленно, но верно, сдвигаются, чтобы раздавить меня в лепешку.

Они что-то еще говорили — что-то про «благоразумие», «тихую жизнь» и «сохранение репутации». Но я уже не слышала. У меня в ушах стоял звон. И горький привкус во рту. Привкус полного поражения.

Вернувшись в свою комнату, я села на кровать и обвела взглядом весь этот хаос. Чертежи, свисающие со стола. Инструменты, разложенные в идеальном, только мне понятном порядке. Почти готовый браслет, маскирующий магические всплески. Часы, которые должны были показывать не время, а силу чар в воздухе.

И меня осенило. Я — не бракованный механизм. Я — просто механизм иного типа. Моя магия не слабая. Она — другая. Она не врывается в мир с громом и треском. Она живет в тихом жужжании работающего мотора, в точном движении шестеренок, в элегантности решения. Они слишком слепы, чтобы это разглядеть.

И в тот самый момент, глядя на свой браслет, я все поняла.

Они думают, что сослали послушную, сломленную девочку, которая будет тихо сидеть в своей комнате в глуши и ждать, когда же ее выдадут замуж за первого попавшегося провинциального дворянина, лишь бы сбыть с рук.

Какие же они идиоты.

Я не вещь. Мной не распоряжаются.

Я встала, подошла к столу и потянулась за браслетом. Металл был прохладным и успокаивающим. Потом я стала сгребать в дорожную сумку самые нужные инструменты, пару готовых безделушек, которые могли пригодиться, несколько самых ценных чертежей.

Я не поеду в это чертово поместье.

Я щелкнула пальцами, и свеча на столе погасла. Комната погрузилась в темноту. Но в этой темноте не было страха. Была только я. И моя решимость.

Пусть без их драного имени. Пусть без их тугих кошельков. Пусть с одной лишь сумкой хлама и упрямством, тверже стали.

Я сбегу. И я поступлю в их чертову Академию. Я буду сама решать, какой будет моя жизнь. И, черт побери, она будет круче, чем они могут себе представить.

Ну что ж, пора валить из этого фамильного склепа. Признаться, я думала, будет сложнее. Но слухи о моей «незначительности» оказались на руку: по темным коридорам я пробиралась, как тень. Мимо дремавшего лакея, мимо горничных, шептавшихся у окна.

Для них я была пустым местом, мебелью, которую не замечают. Идеальный камуфляж. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха. Словно внутри у меня завелся моторчик, который тянул меня вперед, навстречу чему-то новому. Каждый скрип половицы под ногами был музыкой — музыкой моего побега.

На секунду задержалась у главных ворот, оглянулась. Высокие шпили особняка Доусонов упирались в хмурое небо. Я ждала, что щемит сердце, что накатит грусть. Но нет. Ничего. Только холодный камень в груди и одна-единственная мысль: «Наконец-то». Это не был дом. Это был красивый фасад, за которым пряталась тюрьма. И я только что совершила самый удачный побег в своей жизни.

Как только свернула за угол и особняк скрылся из виду, я щелкнула застежкой на браслете. Тихое жужжание, легкое покалывание в запястье — и все. Магический «запах», что ли, который во мне чуяли, растворился. Теперь для любого следящего заклинания я была просто очередной прохожей.

Ирония судьбы: моя «жалкая» магия артефактов, над которой они так издевались, дала мне то, чего они никогда не понимали — настоящую свободу. Без лишнего шума и пыли.

Дорога до Академии заняла несколько дней. Денег у меня было в обрез, так что ночевала в самых дешевых придорожных тавернах.

И вот он, тот самый момент. Я стояла, затерявшись в толпе таких же, как я, абитуриентов, и смотрела на ворота Академии Магии. Ворота в новую жизнь. Сердце опять застучало, как сумасшедшее. Здесь не будет слухов о «несчастной Доусон».

Здесь не будет снисходительных улыбок и сравнений с предками. Здесь будет только я. Кларити. Со своими мозгами, своими руками и своей упрямой верой в то, что магия — это не только огненные шары и молнии.

Я глубоко вдохнула, запахло пылью дороги, чужими духами и запахом дожде, который вот-вот должен хлынуть. Ну что же. Поехали.

Учеба началась. И я училась прилежно! Даже все изучала вперед, так как некоторые темы я проходила дома. Изучая книги в своей библиотеки.

Я уже видела. Как стану известным артефактором, сама буду о себе заботиться, и встану на ноги… Однако, судьба была иного мнения.

Я помню тот вечер.

Я училась. Сидела в своей комнате. Опять эти чертежи. Комната больше походила на логово безумного инженера после взрыва на фабрике. Повсюду валялись обломки каких-то старых артефактов, схемы энергетических каналов, которые я пыталась заставить дружить друг с другом, и три чашки с остывшим чаем. Воздух густо пах паяльной лампой и остывшим металлом — мой личный наркотик. Голова кружилась, но приятно, как после хорошей идеи.

Я почти поймала ее, чертовку. Принцип стабилизации двойного заклинания в замкнутом контуре. Это же ключ ко всему! Можно создавать артефакты, которые не развалятся после третьего использования. Это не ремесло, я вам скажу. Это высшая математика магии, только с шестеренками вместо цифр. А в ушах еще гремит фраза профессора по «Основам зачарования»: «Нестандартный подход, мисс Доусон. Очень нестандартный». Да, черт возьми, нестандартный. Грело сильнее, чем самый жаркий камин в особняке родителей.

И тут — стук. Резкий, нетерпеливый. Выдернул меня из мира формул и закорючек. Открываю — Ален Кроули. С ним мы пару раз в поте лица скрещивали магические потоки для общего проекта. Парень всегда был немного не от мира сего, но вроде безвредный.

— Ты что-то забыл? — спросила я, закрывая рот ладонью, так как смачно зевнула, даже не успев договорить фразу.

— Да, я оставил у тебя свой конспект по демонологии, — сообщил он, делая невинное лицо.

Я улыбнулась и отошла в сторону, давая парню возможность пройти в комнату.

— Признайся, ты специально оставил у меня конспект.

— Да, конечно, специально!

— Только вот почему решил прийти ночью? Я, конечно, поняла, что ты ко мне не ровно дышишь, но ты же не настолько глуп, чтобы рассчитывать на близость, особенно придя в мою комнату под таким странным предлогом?

— О нет, что ты! — его улыбка была очевидной. Больной, хищной. Я начала пятиться назад, к двери, так как начала понимать, что он пришел не сексом со мной заниматься. — Мне нужно твое тело и твоя душа, только не в таком виде.

А потом… Потом пришла она. Боль.

Не та, когда ушибешь палец молотком. Не та, когда порежешься. Это было похоже на то, как если бы твое собственное тело решило сжаться в крошечный шарик. Кости выли и ломались, каждая клеточка горела и рвалась изнутри, умоляя о пощаде, о свободе. Казалось, это длится вечность. Я пыталась кричать, но не было ни голоса, ни воздуха, только этот бесконечный, всесокрушающий вихрь агонии.

А потом… просто тишина. И пустота. И боль. Бесконечная боль.

Но я очнулась. Боль отступила.

Первым пришел запах. Не самый приятный будильник, надо сказать. В нос ударила какая-то гремучая смесь из вонючего сыра, пролитого машинного масла и чего-то сладкого, отчего прямо тошнить подкатывало.

Воздух был густой и липкий, как похлебка. Глотать его было все равно что есть влажную грязь. Ничего общего с запахом трав в поместье или старой бумаги в Академии. Это пахло чем-то абсолютно… чужим.

Потом я ощутила, на чем лежу. Что-то холодное, мокрое и противное давило мне в спину. Я лежала в луже какой-то мутной жижи, которая уже успела промочить мою униформу насквозь.

Футболка и шорты, в которых я еще вчера (это было вчера?) принимала у себя Алена, теперь висели на мне липкими, растянутыми тряпками. Выглядело так, будто меня протащили на буксире через все канализационные коллекторы города.

Я открыла глаза, и у меня застучало сердце. Надо мной было не небо, даже не потолок. А какая-то грязная серая стена, вся исписанная непонятными рожицами и словами. Я лежала в каком-то узком проходе, заваленном обломками ящиков и каким-то железным хламом. Где я, черт возьми?

И тут мой взгляд уцепился за что-то знакомое. Среди всего этого ржавого и сломанного барахла лежали они. Шестеренки. Разные — большие и маленькие, целые и помятые.

Выглядели они как родные в этом чужом и враждебном мире. Я машинально протянула руку и взяла одну. Холодный, шероховатый металл под пальцами на мгновение вернул меня к самой себе. К той, что сидела за столом с паяльником.

Я попыталась вспомнить, как я здесь оказалась. В голове всплыли обрывки: Ален в дверях… его дурацкая улыбка… и потом эта боль. Адская, когда кости, кажется, вот-вот переломаются, а тело сожмется в комок. Казалось, это никогда не кончится.

А потом… пустота. Просто черная дыра между его улыбкой и этим вонючим переулком.

Ладно, Кларити, соберись. Лежать в этой вонючей луже — не вариант.

Я уперлась ладонями в скользкий камень и попыталась оттолкнуться. Тело отозвалось тупой болью и странной тяжестью. Такое ощущение, будто меня разобрали на винтики, а собрали обратно как попало, да еще и деталей лишних вставили. Все ватное, непослушное. Как будто я сто лет пролежала в параличе.

Пришлось буквально поползти по стене. Она была липкой, покрытой какой-то мерзкой слизью, но держаться хоть за что-то было лучше, чем снова шлепнуться в непонятную жижу. Я встала, опираясь на нее всей тяжестью, и пыталась отдышаться. Дышала я как загнанная лошадь. Чувствовала себя куклой, которой кто-то дергает за ниточки, и делает это очень неумело.

Инстинктивно полезла в карманы. Нащупала только дыры. Ничего. Ни моих дорогих инструментов, ни браслета, который я сама собрала и который был моим главным козырем. Даже мелочи, которую я всегда носила с собой на случай, если нужно будет срочно купить кофе перед парой. Пусто. Полный ноль. Одна в чужом месте, в том, что осталось от моей одежды.

Так, ладно. План. Где я? Что это за дыра? Что со мной сделал этот тварь Ален? И, самое главное… как мне отсюда выползти, найти его и устроить ему такую взбучку, что его собственная мамаша его не узнает?

Ладно, стоять тут вечно — не вариант. Вдох-выдох, Кларити. Собрала всю свою волюшку, что осталась, в кулак и оттолкнулась от этой липкой стены.

Сделала первый шаг. Потом второй. Ноги были ватными и подкашивались, но, черт возьми, они держали. Я поплелась на звук — на гул голосов и какой-то странный, металлический стук, похожий на работу гигантского непослушного механизма.

До конца переулка добрела, кажется, за год. И все это время у меня было одно сплошное ощущение, будто я иду по улице абсолютно голая. Казалось, каждый, кто посмотрит в эту сторону, сразу увидит: вот она, чужая. Пришелец. Мой растерянный вид, моя испачканная одежда — все кричало о том, что я здесь не своя.

И вот я уперлась в самый край. Стою в тени, прижавшись к стене, и просто смотрю. Впереди — улица. Забитая людьми. Но какими-то… не такими. Одежда — никаких платьев и мантий. Сплошные практичные куртки, штаны, кожа. И на поясах — не мечи или кинжалы, а какие-то железные штуковины, непонятные и угрожающие.

Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Тут что-то не так. Очень не так. Я привыкла чувствовать магию — она была как легкий гул в воздухе, как собственное дыхание. А здесь… тишина. Мертвая, пустая тишина. Ничего, кроме вони, шума и этого дурацкого стука.

Я сжала кулаки, чтобы перестать трястись, и сделала этот последний, самый трудный шаг. Из тени — в серый, закопченный свет чужой улицы.

Я не знала, куда иду. Не знала, что меня ждет. Но одно я знала точно: оставаться в том вонючем переулке — значит сдаться. А я, даже будучи позором семьи Доусон, сдаваться не собиралась.