Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 26 Привет из будущего

Джек Талэо стоял на плоской, закопчённой крыше одного из самых высоких зданий Поднебесья, и ветер, густой от запаха гари, расплавленного металла и озона, яростно трепал полы его длинного плаща. Он был недвижим, как каменный шпиль, в то время как мир вокруг него бушевал.

Он только что видел это своими глазами. Сначала — лишь тень, скользящую по сияющему полотну ночного Лилилграда. Потом — чёрный силуэт дирижабля, неуклюжий и угрожающий, как призрак былых войн. Но то, что последовало за этим, не было похоже ни на что из известных ему хроник.

Не было ослепительных вспышек заклинаний, не было огненных штормов. Лишь странные, пульсирующие сгустки энергии, беззвучно ударившие вниз.

И тогда магические барьеры, которые они возвели для охраны ключевых объектов Верхнего города, не дрогнули — они рассыпались. Просто исчезли, словно их и не было. Как песочные замки под набежавшей волной.

Это была не магия. По крайней мере, не та, что он знал и чтил. Это было нечто чужеродное. Холодное, бездушное, технологичное. Антимагия. Плод разума Кларити Доусон, девушки из его времени, застрявшей в прошлом.

И он видел, как вслед за этим на одном из заводов начали полыхать оранжевые вспышки настоящих взрывов — вторичные возгорания, хаос, демонстрация силы. Нижний город впервые не просто укусил за лодыжку. Он показал клыки, способные перегрызть горло.

Но Джек Талэо, маг времени, смотревший на эту картину с высоты, видел не триумф восстания. Он видел нечто иное. Он видел тонкую, но безошибочную трещину, только что проступившую на хрустальной вазе истории.

И он знал — если её не остановить, ваза разобьётся, а вместе с ней рассыплется в прах и их собственное будущее.

Воздух в тесной комнате их временного укрытия был густым и спёртым, будто выдохи отчаяния наполнили его до краёв. Тяжёлая, гробовая тишина висела над всеми. Даже Максим, обычно такой болтливый и неуёмный, сидел, уставившись в пустоту перед собой, его пальцы бесцельно теребили край стола.

Анэн первая не выдержала. Она подняла голову, и в её глазах читался ужас, смешанный с неверием.

— Это… это же полная катастрофа, — её голос дрогнул. — Она не просто создала новое оружие. Она создала нечто, что сводит на нет ЛЮБУЮ магическую защиту. Это… это меняет всё.

— Она не просто меняет правила игры, — мрачно, словно отпевая кого-то, проговорил Джек. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его лицо было маской холодной ясности. — Она вырывает саму суть магии из этой эпохи и подменяет её своим антимагическим кошмаром. Такое оружие не должно было появиться здесь ещё тысячу лет. Его создание — это разрыв в самой ткани времени.

Максим резко поднял голову. Его лицо исказила внутренняя борьба — сочувствие к Кларити столкнулось с пониманием масштаба угрозы.

— Но мы же не можем… — он сглотнул, — мы не можем просто вломиться к ней и силой забрать? Она же не виновата! Она оказалась здесь не по своей воле, она просто выживает!

— Вина или невиновность здесь не имеют никакого значения, мальчик, — голос Джека был безжалостен и тверд, как камень. В нём не осталось и тени отцовской мягкости. — Речь идёт о причинно-следственных связях. Её вмешательство, её «выживание» уже изменило ход этой войны. Созданное ею оружие — это опухоль на теле истории. И если её не удалить, она метастазирует и убьёт всё, что мы знаем.

Он повернулся и посмотрел в запылённое окно, где над остывающими руинами завода всё ещё висело зловещее зарево. Его взгляд был устремлён в будущее, которое он один мог видеть.

— Мы наблюдаем не триумф восстания, — прошептал он. — Мы стоим у колыбели. Колыбели тёмной эры, которой никогда не должно было случиться. И мы — единственные, кто может остановить это рождение.

— Есть другой путь! — Максим резко встал, отчего стул с грохотом отъехал назад. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Мы можем поговорить с ней! Просто подойти и объяснить, что происходит! Она же не монстр, она разумный человек!

— Разумный человек, которая только что с почти что наслаждением наблюдала, как горят обломки завода? — парировала Анэн. Она тоже поднялась, её руки нервно обхватили себя за плечи. В её голосе боролись страх перед увиденным и горькое осуждение. — Она не просто выживает, Макс! Она ведёт войну! И делает это с устрашающей эффективностью. Ты же видел, что она сделала с твоей защитой. С твоей! А ты — частичка творца! Она тебя обезоружила. И вот это уже становится страшно.

— Она защищается! — горячо возразил Максим, его слова лились стремительным потоком. — Её вышвырнули сюда, в этот ад, одну, без ничего! А она не сломалась. Она нашла способ не просто выжить, а стать сильной! Мы, из всех людей, должны это понимать! Мы должны дать ей шанс, а не приговаривать с высоты нашего «знания»!

Джек не сводил с Максима внимательного, тяжёлого взгляда. Он видел перед собой не просто вспыльчивого юношу. Он видел отголоски собственного прошлого — человека, тоже волею судьбы брошенного в чуждые миры и вынужденного принимать невозможные решения. Он видел в нём ту самую человечность, которую так легко растерять среди холодных уравнений времени.

— Ты искренне веришь, что её можно уговорить? — спросил Джек, и его голос неожиданно потерял стальную хватку, став почти что усталым. — Добровольно оставить всё это? Её власть? Её влияние? Её… — он сделал крошечную паузу, — месть? Ты веришь, что она откажется от того, что дало ей силу в мире, который её сломал?

Максим сглотнул, его взгляд на мгновение дрогнул, встретившись с бездной этого вопроса. Но затем он выпрямился и кивнул, с трудом, но решительно.

— Я должен верить, — выдохнул он. — Потому что если мы не предложим ей выбора, если мы сразу перейдём к силе… тогда мы ничем не лучше тех, кто сослал ее в нижний город, ни в чем не разобравшись. Не лучше этого Джеймса, который ведет войну против своего брата. Мы будем такими же отбросами, бездушными и безжалостными.

Джек закрыл глаза. На его лице не было ни напряжения, ни волнения — лишь глубокая, бездонная сосредоточенность.

Он отрешался от тесной комнаты, от спорящих голосов, погружаясь в бесконечный, мерцающий поток вероятностей. Он не видел картин, но ощущал их суть — тяжёлую, неумолимую поступь последствий.

В одном из русел будущего он чувствовал растущую тень. Тень Кларити, стоящей за спиной Джеймса Безумного, но не как оружейник, а как пророк новой веры. Её армии маршировали под знамёнами, на которых были вышиты не символы, а схемы разоружения. Магия, живая и дышащая, которую он знал и любил, угасала, словно её душили. Её место занимал едкий дым из бесчисленных заводов, ковавших холодное, бездушное железо, способное лишь отрицать и разрушать.

В другом… была не тень, а ничто. Разрыв. Безмолвная, зияющая пустота на том месте, где должна была разворачиваться их собственная, знакомая история. Не смерть, а небытие. Стирание.

Он открыл глаза. Взгляд его был ясен и невероятно устал, будто он только что вернулся из долгого и тяжёлого путешествия.

— Хорошо, — произнёс он, и его голос был тихим, но твёрдым. Он смотрел на Максима. — Мы попробуем твой способ, Максим. Одну попытку.

Анэн, стоявшая рядом, резко повернулась к отцу, её губы уже готовились излить поток возражений. Но Джек, не глядя на неё, мягко, но недвусмысленно поднял руку, останавливая её.

— Одну попытку, — повторил он. — Мы найдём её. Выйдем на контакт. И предложим вернуться. Добровольно. Без угроз и силы.

В комнате повисла пауза, напряжённая, как струна. Анэн смотрела на отца, и в её глазах читалась не просто тревога, а горечь предвидения.

— А если она откажется? — тихо, почти шёпотом, спросила она, уже зная, что ответит ей не отец, а сама неумолимая логика их миссии.

Джек не ответил. Он лишь медленно опустил руку. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно висело в воздухе тяжёлым, неозвученным приговором.

Джек медленно выдохнул, и этот выдох словно вынес из комнаты последние следы тепла. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, как приговор, перешёл с Максима на Анэн.

— Тогда мы выполним свою работу, — произнёс он, и каждое слово падало с весом гири. — Мы — не солдаты и не судьи. Мы — хранители. Хранители временного континуума. И наш долг… — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, — защищать его. Даже если цена этой защиты… одна жизнь.

Слова повисли в воздухе, превратившись в ледяные глыбы. «Ценой одной жизни». На бумаге, в отчётах Совета Магии, это звучало сухо и абстрактно. Но здесь, в этой комнате, это означало молодую женщину с умными, полными решимости глазами. Девушку, которую система её же мира признала браком и выбросила на свалку истории.

Максим побледнел, будто из него выкачали всю кровь.

— Нет, — вырвалось у него, голос срывался на шепот. — Джек, мы не можем… мы не можем просто…

— Мы можем, — перебил его маг времени.

Его голос не повысился, но в нём зазвенела сталь, не оставляющая места для сомнений.

— И будем. Если это окажется единственным способом остановить ту лавину, которую она уже привела в движение. Одна искра может спасти от холода, но та же искра способна спалить лес дотла. Мы здесь для того, чтобы тушить пожары, а не раздувать их.

Он обвёл их обоих взглядом. Его лицо было маской, высеченной из камня, но в глубине глаз плескалась бездонная скорбь и та самая, страшная решимость, что появляется у людей, вынужденных выбирать между ужасным и катастрофическим.

— Наша миссия, — произнёс он отчётливо, — вернуть историю в её единственно верное русло. — Он посмотрел прямо на Максима. — Любой. Ценой. Понятно?

Анэн, бледная, с поджатыми губами, молча кивнула. Она была дочерью мага времени и с колыбели дышала воздухом этой жестокой ответственности.

Максим же не выдержал его взгляда. Он опустил голову, сжав кулаки. Его плечи напряглись, но протеста не последовало. Лишь горькое, безмолвное неприятие этой чудовищной, несправедливой необходимости, которую он был бессилен изменить.

Решение было принято. Оно повисло в воздухе комнаты, как ядовитый газ — невидимое, но удушающее. Гнетущая атмосфера неизбежности вытеснила все споры и сомнения.

Внезапно они осознали, чем стали. Они больше не были просто группой путешественников во времени, пытающихся аккуратно исправить чью-то ошибку. Теперь они были судьями. Палачами, готовящимися вынести приговор, который уже витал в воздухе, холодный и неумолимый.

Джек молча развернул на столе грубую, самодельную карту Поднебесья, испещрённую пометками. Его палец, сухой и точный, лёг на один из самых мрачных и запутанных кварталов.

— Она будет с ним, — произнёс он без тени сомнения. — С Джеймсом. Его влияние здесь самое сильное. Более того, она ранена. Он наверняка не оставит ее. Видели, как он разозлился, после ее падения? Его логово должно быть где-то здесь. Мы найдём их. И в этом нам очень может помочь магия. Магия поиска. Здесь же его родной брат. Поделится кровью, тогда мы сможем их отследить.

— И что… что мы скажем ей? — голос Максима прозвучал приглушённо, будто доносился из-за толстого стекла. Он всё ещё не мог до конца поверить, что этот кошмар стал реальностью.

— Правду, — ответил Джек, не отрывая взгляда от карты. Его тон был безразлично-деловым, что звучало страшнее любого крика. — Скажем, что она должна вернуться с нами. Что её место — в будущем, которое её ждёт. Что её творения, какими бы гениальными они ни были, угрожают самому фундаменту, на котором стоит магия. Что она сеет хаос, который поглотит всё.

— А если она скажет, что её место там, где она сама решит? — тихо, словно боясь спровоцировать бурю, спросила Анэн. Её взгляд был прикован к отцу. — Если она скажет, что этот мир, этот человек… что это её дом теперь?

Джек не ответил. Он медленно, тщательно свернул карту, превратив район с его надеждами и убежищами в аккуратный рулон. Ответ был не в его словах. Он был в его глазах. В той ледяной, безжалостной решимости, что не оставляла места для «если».

Максим, не в силах больше выносить давящую тишину, резко развернулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Ему отчаянно нужно было побыть одному, вдохнуть воздух, который не был бы отравлен грядущим приговором. Бремя выбора, возложенное на них, оказалось для него неподъёмным.

Анэн осталась с отцом. Она смотрела на его профиль, освещённый тусклым светом лампы, и в её душе боролись дочерняя любовь и холодный ужас от осознания их миссии.

— Ты уверен, что это единственный путь? — её голос прозвучал тише обычного, почти ребячески беззащитно.

— Нет, — честно признался Джек, не глядя на неё. Его взгляд был устремлён в пустоту. — Я не всевидящий бог. Я не могу быть уверен. Но я уверен в другом — что бездействие, наблюдение со стороны гарантированно приведёт к катастрофе. Иногда… — он сжал кулак на столе, — правильный выбор — это не тот, что легче всего сделать. А тот, что не даёт тебе спать по ночам.

Он повернулся и положил руку на плечо дочери. Его прикосновение было твёрдым, но в нём читалась вся тяжесть, которую он нёс.

— Я не хочу этого, Анэн, — прошептал он. — Поверь мне. Но наш долг… он не перед одной жизнью. Он перед миллиардами. Перед теми, кто может никогда не появиться на свет, не сделать вдох, не узнать радости, если история свернёт в эту чёрную бездну. Мы стоим на страже не прошлого, а будущего.

Анэн кивнула, сглатывая комок в горле. Она понимала это. Разумом она принимала эту жестокую логику. Но её сердце, молодое и чуткое, сжималось от острой, пронзительной жалости к Кларити.

Та не была злодеем, не стремилась уничтожить миры. Она была жертвой — системы, обстоятельств, предательства. И теперь им, таким же жертвам в своём роде, предстояло стать её палачами. Во имя «высшего блага». Во имя абстрактных миллиардов против одной живой, дышащей девушки.

Мысль была настолько отвратительной, что у неё свело желудок. Они должны были совершить зло, чтобы предотвратить большее зло. И от этого осознания в комнате становилось нечем дышать.

Ночью, когда укрытие погрузилось в тревожный сон, Джек Талэо в одиночестве провёл последние приготовления. При свете одной-единственной лампы он с холодной точностью настраивал сложные временные якоря — устройства, которые должны были удержать точку возврата, не дать им затеряться в бушующем теперь потоке истории. Он перебирал свитки с заклинаниями сдерживания, мысленно повторяя жесты и интонации. Каждое движение было выверено, лишено суеты.

Он отчаянно надеялся, что не придётся их использовать. Глубоко в душе теплилась искра той же надежды, что горела в Максиме — надежды на то, что в Кларити ещё осталось что-то от той юной, пытливой девушки, что когда-то с упоением читала книги в стерильных залах Академии, чей ум стремился к созиданию, а не к разрушению.

Но затем его взгляд снова и снова возвращался к окну, где над силуэтами Лилилграда всё ещё висело зловещее, отсвечивающее багрянцем зарево. Оно было немым укором его надеждам.

Ад, в который её бросили, не мог не оставить шрамов. А абсолютная власть, которую она обрела здесь, — власть бросать вызов целым мирам с высоты своего дирижабля — была самым опасным наркотиком. Меняла ли она людей? Да. Ломала и перекраивала, выжигая из них мягкость и оставляя лишь стальную решимость.

Завтра они отправятся на поиски. Не как послы, а как парламентёры, несущие ультиматум. Они предложат сделку. Самую важную сделку в истории, о которой никто и никогда не узнает. От неё зависела судьба не города, не империи, а самого времени.

А если сделка не состоится… Если она взглянет на них своими новыми, закалёнными в боях глазами и скажет «нет»…

Джек с силой сжал в ладони холодный металл временного амулета. Боль от впившихся в кожу граней была чёткой и ясной, как грядущий приговор.

Они перешли Рубикон. Сомнения, споры, угрызения совести — всё это осталось позади, на том берегу. Теперь их дорога была прямой и узкой, как лезвие. И оставалось лишь ждать, куда она приведёт — к тихому спасению будущего или к громкой, кровавой развязке в настоящем, которое уже никогда не станет прежним.