Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 17 Кларити

Джеймс повёл меня по бесконечным, похожим друг на друга, как близнецы, тоннелям. Я уже сбилась со счёта поворотам, просто плетясь за его уверенной, хоть и хромой, походкой, доверившись ему, как слепой поводырю.

Мы спускались всё ниже, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, гуще, насквозь пропитанный запахом старой ржавчины, влажного камня и чего-то ещё, глубокого и древнего.

Я в сотый раз проигрывала в голове, куда же он может меня привести. В очередную мрачную пещеру, заваленную хламом? В сырой подвал, где капает вода? Я была морально готова ко всему. Ко всему, кроме того, что увидела в итоге.

Он остановился перед ничем не примечательной, покрытой потеками ржавчины металлической дверью, будто вросшей в скальную породу.

— Мы пришли, — просто сказал он.

Потом взялся за массивный штурвал, похожий на корабельный. Раздался скрежет и резкое шипение пневматики, и тяжёлая дверь с лязгом отъехала в сторону.

И тогда меня ударил в лицо запах. Не машинного масла, не пота и не гари. А земли. Свежей, влажной. Зелени. И цветов. Настоящих, живых цветов. Я застыла на пороге, не в силах сделать шаг, пока разум отказывался верить тому, что сообщали ему органы чувств.

Я застыла на пороге, пальцы впились в шершавый косяк двери, будто я боялась, что одно неловкое движение — и это хрупкое видение рассыплется, как мираж. Мои глаза, привыкшие к серости, ржавчине и тусклым неоновым вспышкам, отказывались верить.

Прямо передо мной, в самом сердце этого индустриального кошмара, за стеной из бетона и стали, прятался… живой сад. Настоящая, дышащая оранжерея, укрытая в каменном чреве Поднебесья, как драгоценная жемчужина в грубой раковине.

Под высоким сводчатым потолком, с которого свисали настоящие, зеленые лианы, горели большие, сложной конструкции лампы. Они излучали тёплый, желтоватый, удивительно мягкий свет, так похожий на свет настоящего солнца, которое я, казалось, уже и не надеялась увидеть.

Они освещали изумрудный, ровно подстриженный ковёр травы, аккуратные клумбы, где росли цветы — не ядовитые неоновые мутанты с болот, а настоящие, хрупкие, с бархатистыми лепестками алого, синего и лилового оттенков. И даже одно небольшое, но крепкое деревце с широкими, глянцевыми листьями гордо тянулось вверх, к этому искусственному, но такому желанному небу.

Я сделала глубокий, жадный, почти судорожный вдох. И обомлела. Воздух… он был чистым. Влажным, прохладным и кристально чистым. Он пах жизнью. Пах свежей землёй, сочной зеленью, сладковатым ароматом цветов и чем-то ещё, неуловимо знакомым — запахом утра после дождя.

Впервые за долгие дни, недели или, чёрт возьми, целую вечность, мои лёгкие не свело от спазма гари, смрада и химической вони. Я дышала, и каждая клетка моего тела, отравленная ядами Поднебесья, словно оживала.

А посреди этого невозможного, этого тихого, цветущего рая стоял небольшой, но крепкий, основательный дом. Его стены были сложены из тёмного, отполированного до мягкого блеска дерева, а вставки из блестящего металла отливали тёплой медью в свете ламп. Он выглядел… уютным. Точь-в-точь как дома из старых, потрёпанных книг, что я читала в Академии — из времён до Великого Разделения, до того, как мир погрузился в вечную тень и разлад.

— Как… — я прошептала, и голос сорвался, застряв в пересохшем горле. Больше я не могла вымолвить ни слова.

Это было за гранью возможного, за гранью любой логики. Это было чудо. Чудо более сильное, более настоящее и трогающее до слёз, чем любая магия, любая технология, которые я когда-либо знала.

Джеймс стоял рядом, молча наблюдая за моей реакцией, за тем, как дрожит моя рука на косяке. И на его обычно непроницаемом, высеченном из камня лице я впервые увидела не маску лидера, стратега или сурового бандита.

Я увидела тихую, глубокую, сдержанную, но оттого не менее яркую гордость. Гордость творца, сумевшего вырастить жизнь посреди смерти.

Джеймс молча провёл меня внутрь дома, и с первым же шагом я погрузилась в совершенно иную реальность. Воздух здесь был другим — тёплым, сухим, с густым ароматом выдержанной древесины, старой кожи и едва уловимым, но знакомым запахом свежей краски и олифы.

Всё здесь было продумано до мелочей, каждая деталь лежала на своём месте, создавая ощущение не стерильной строгости, а глубокого, осмысленного порядка.

Мы прошли через гостиную с низким, приземистым диваном, заваленным подушками, и настоящим, сложенным из грубого камня камином, в котором, я была уверена, зимой потрескивают настоящие дрова. Заглянули в крошечную, но уютную кухню, где на полках аккуратно стояла медная посуда, поблёскивая в свете настенных светильников.

Потом мужчина показал спальню — с широкой деревянной кроватью, покрытой плотным, узорчатым покрывалом, и — у меня сердце ёкнуло — с настоящим, большим окном, выходившим прямо в сердце сада. Это был не просто временное убежище. Это был дом. Настоящий, живой, дышащий покоем и уютом дом.

А потом он подошёл к ещё одной, неприметной двери в глубине прихожей и толкнул её. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях, и моему взору открылась… мастерская.

Не тёмная, закопчённая конура, как я по наивности представляла себе рабочее место в Поднебесье, а просторное, высокое помещение, залитое ровным, белым, почти хирургическим светом, не дающим теней.

Всё здесь было идеально организовано для работы. Прочные, массивные верстаки из цельного металла, прикрученные к полу. Бесконечные полки, уставленные аккуратными рядами инструментов — от самых простых гаечных ключей и молотков до сложных, тонких приборов для калибровки и юстировки, о которых я только читала в академических учебниках. Мощные лампы на гибких кронштейнах, система принудительной вентиляции, тихо гудящая где-то за стенами, и даже небольшой, но исправный кран-балка под самым потолком. Всё, о чём только мог мечтать артефактор, всё, что было нужно, чтобы снова дышать полной грудью.

— Здесь есть всё для работы, — сказал Джеймс, обводя рукой это царство порядка, чистоты и безграничных возможностей. Его голос прозвучал приглушённо, почти с почтением, будто он находился в святилище. — Если чего-то не хватит — скажешь. Я найду. Доставлю.

Я медленно, почти на цыпочках, подошла к ближайшему верстаку и провела ладонью по его гладкой, холодной, идеально ровной поверхности. Это была не просто мастерская. Это была свобода. Возможность снова творить, чувствовать знакомый вес инструмента в руке, видеть, как из хаоса разрозненных деталей рождается нечто новое, цельное, живое.

В этот момент я окончательно поняла. Он купил меня. Но не угрозами, не шантажом, не обещаниями. А именно этим. Пониманием того, кто я есть на самом деле. И тем, что дал мне ключ от двери обратно к самой себе.

— Я построил это тайно, — его голос стал тише, почти приглушённым, и он отвернулся, глядя в окно на то самое деревце. — Годами. По камешку. Хотел сделать сюрприз… показать Дарису, что даже в этом навозе можно вырастить розы. Что мы не обречены вечно сидеть в грязи.

В его словах, таких простых, была такая бездонная, тихая грусть, что у меня в горле встал ком. Это место было не просто его личным проектом. Это была надежда. Осязаемая, пахнущая землёй и цветами надежда на то, что всё может быть иначе. Не для него одного, а для всего их проклятого города.

— Я хотел доказать ему, что мы можем не просто выживать здесь, отбиваясь, как крысы, — он сжал кулаки, и сухожилия на его руках резко выделились. — Мы можем жить. По-настоящему. Дышать чистым воздухом, видеть зелень, иметь свой угол, а не яму.

В этот момент я вдруг вспомнила себя. Себя прежнюю, которая жила в родовом гнезде и… страдала. Я была чужая, потому что я была не такой сильной. Не достойной рода Доусонов.

Я хотела доказать самой себе, что могу быть лучше. Что могу сама все сделать. Вырваться из плена, жить свободно и не думать о том, что кому-то не угодила.

Сейчас, в рассказе Джеймса я слышала, что он говорит про брата, однако понимала: он говорит и про себя тоже. Он и себе хотел доказать, что достоит жить… вот так. На свежем воздухе, под солнцем, и среди зелени. И он хотел лучшего для брата.

Что же между ними произошло? Почему Дарис предал Джеймса? Он ведь так старается… И заслужил предательство? Разве такое возможно?

Я физически почувствовала, как начинаю симпатизировать Джеймсу еще больше. Мы оба были преданны теми, кто был нам дорог. Семьей. И от этого становилось тяжело дышать.

— Но он ушёл раньше, — Джеймс резко оборвал себя, словно споткнувшись о собственные воспоминания. Его лицо, только что бывшее уязвимым, снова застыло непроницаемой каменной маской. — Нашёл свой рай наверху. В золочёных покоях и шёпотах советников.

Я открыла рот, чтобы спросить — что же случилось? Почему Дарис предал их общую мечту? Что перевесило? Но один взгляд на его сжатые челюсти, на ту боль, что он яростно пытался задавить, дал мне понять — эта тема закрыта. Наглухо.

Боль от этой раны была ещё слишком свежа, слишком остра, как будто её нанесли вчера. И то, что он привёл меня сюда, в своё самое сокровенное, спрятанное от всех место, говорило само за себя. Это было больше, чем любые слова доверия или объяснения. Это была безмолвная просьба понять то, что не высказать.

Джеймс резко повернулся ко мне, отряхивая ладони о брюки, словно стряхивая с них пыль прошлого.

— Ладно. Хватит лирики, — его голос снова стал жёстким, как сталь. — С чего начнёшь? Что тебе нужно в первую очередь?

Его тон снова стал деловым и собранным, взгляд — острым и направленным в будущее. Стены вокруг него воздвиглись заново, мгновенно, став ещё выше и неприступнее, чем прежде.

Но теперь-то я знала, что скрывается за этими стенами. Не просто упрямство или то самое «безумие», которым его клеймили. А сломанная мечта. И я понимала, что сейчас ему нужна не жалость, не сочувствие, а действие. Реальный, осязаемый результат.

Я кивнула, переключаясь вместе с ним.

— Мне нужны инструменты. Специфические. Не то, что лежит на полках, — сказала я, подходя к верстаку и будто оценивая его потенциал.

Я начала загибать пальцы, перечисляя:

— Прецизионные отвертки, микрограверы, паяльные станции с регулируемой температурой, высокочастотные резонаторы для настройки магических контуров…

Я выпалила всё, что приходило на ум, всё, что было необходимо для работы такого уровня.

— … и, конечно, чистые слитки металлов. Медь, серебро, арканическая сталь — что-то с хорошей магической проводимостью. Никакого ржавого железа.

Я говорила, а он слушал, не перебивая, не задавая лишних вопросов. Лишь изредка коротко кивал, его взгляд был сосредоточен. Я видела, как за этой маской его ум уже работал, прокручивая списки, вычисляя, у кого это можно достать, купить или, скорее всего, просто «позаимствовать».

В его глазах горела та самая решимость, которая, я теперь понимала, могла сдвинуть горы. Или, в нашем случае, найти паяльную станцию в аду.

— Мне понадобятся чертежи', — продолжила я, чувствуя, как азарт и решимость наполняют меня. — Любые, какие только удастся раздобыть. Старые схемы механизмов, архитектурные планы, особенно — всё, что связано с энергосетями и инфраструктурой Верхнего города. Мне нужно понять, как всё это устроено.

Я замолчала, наблюдая, как Джеймс анализирует информацию, и уже в уме прикидывает, как и где все это достать. И видела легкую улыбку. Ему нравились трудности? Или мне это только кажется?

— И оружие, — я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Их оружие. То, что носят стражники. Хотя бы по одному образцу каждого типа. Мне нужно изучить его, разобрать до винтика. Понять, с чем мы имеем дело, чтобы найти их слабые места.

Он снова кивнул, коротко и чётко. Ни тени сомнения.

— Будет сделано. В ближайшие несколько часов тебе принесут всё необходимое из списка. И еду, — добавил он, как о чём-то само собой разумеющемся.

Это простое обещание прозвучало на удивление весомо. Я не сомневалась ни на секунду, что он его выполнит. В этом хаотичном мире его слово, данное в этих стенах, оказалось твёрже любого юридического контракта, скреплённого печатью.

Он задержал на мне взгляд, и в его глазах я снова увидела ту самую искру. Но на этот раз это был не только расчётливый интерес к артефактору. Это было что-то другое. Внимание ко мне. К Кларити.

— Устроит? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка чего-то, что можно было принять за надежду.

— Более чем, — я почувствовала, как на моём лице расцветает улыбка. Настоящая, не вымученная, а широкая и искренняя. Впервые за всё это время. — Это… идеально.

Он развернулся и направился к выходу, не сказав больше ни слова. Его трость отстукивала ровный, неторопливый ритм по каменным плиткам, проложенным среди травы, — звук, постепенно удаляющийся в тишине сада.

На пороге, в проёме массивной двери, он остановился, но не обернулся. Его спина, прямая и немного напряжённая, была обращена ко мне.

— Никто не знает об этом месте, — его голос прозвучал приглушённо, но отчётливо. — Кроме меня. И теперь — тебя. Так что ты в безопасности. Здесь.

Эти простые слова значили для меня в тот момент больше, чем любые клятвы и торжественные заверения. Они не были пустым звуком. Это было доказательство. Доказательство доверия, которое он, человек, не доверяющий никому, оказал мне.

Он вышел, и дверь с мягким шипением пневматики плавно закрылась за ним, оставив меня в полном одиночестве. Я стояла посреди тишины. В этом странном, невозможном раю, который безумец построил на самом дне индустриального ада.

Я замерла и прислушалась. Никаких криков, никакого скрежета металла, никакой едкой вони. Только ровный, успокаивающий гул системы вентиляции и едва слышное, почти музыкальное жужжание ламп, имитирующих солнечный свет.

И я поняла. Я была в безопасности. По-настоящему. Я была защищена. И у меня, впервые с того дня, как я упала в этот мир, была работа. Цель. И странный, но единственный союзник, которому я, кажется, могла доверять.

Я медленно обошла свою новую мастерскую, кончиками пальцев скользя по холодным станинам станков, приоткрывая ящики с безупречно разложенными инструментами. Всё было высочайшего качества, каждая деталь продумана. Здесь не было ничего лишнего, но было всё необходимое.

Дарис не просто предоставил мне помещение, как клетку. Он создал для меня идеальные условия, вложил в это место ресурсы, время, а главное — мысль. Он вложился в меня, как в серьёзный, долгосрочный проект.

Я вышла в сад и опустилась на траву, ощутив под ладонями прохладу упругих травинок. Запрокинула голову, глядя на «небо» из светящихся панелей.

Здесь, в этой невозможной подземной утопии, скрытой от всего мира, я наконец могла дышать полной грудью. Не просто выживать, задыхаясь от страха, а дышать.

Чувство надёжности, которое теперь исходило от него, было почти осязаемым. Он был как скала посреди бушующего моря хаоса. Ненадёжной, опасной, испещрённой трещинами, но единственной. Единственной, за которую можно было зацепиться, чтобы не утонуть.

Я закрыла глаза, вбирая в себя тишину. У меня не было выбора, кроме как доверять ему. Но впервые за долгое, долгое время это доверие не было окрашено леденящим страхом или отчаянием. В нём появилась странная, осторожная твёрдость.

Он дал мне не просто убежище. Он дал мне точку опоры. Твёрдую почву под ногами посреди этого безумия. И, чёрт возьми, я была готова использовать её по максимуму, чтобы перевернуть этот прогнивший мир с ног на голову. Начиналась моя война, но впервые у меня был свой тыл.