Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 2 Кларити

Я сделала этот дурацкий шаг из переулка — и у меня будто земля из-под ног ушла. Ладно, не земля, а тот самый скользкий камень. Но ощущение именно такое. Вокруг… это даже близко не было похоже на дом.

Здания. Не привычный тесаный камень и резное дерево, а какая-то ржавая жесть, грязный кирпич и мутное стекло. И все это опутано такими толстыми трубами и проводами, будто город — это один большой, больной механизм, которого я случайно коснулась.

Люди. Я пригляделась к ним внимательнее. Они не прогуливались, они неслись куда-то, словно за ними гнались. И одеты… Грубая ткань, кожа, поблескивающий металл. Никаких плащей с вышивкой или шелковых платьев. Каждый их предмет одежды словно кричал: «Я нужен, чтобы работать, а не красоваться».

А на поясах… Боги, это было страшнее всего. Никаких изящных эфесов или лезвий. Сплошные коробки из металла с торчащими рукоятями. Я, которая могла с закрытыми глазами разобрать и собрать любой магический артефакт, смотрела на эти штуки и не понимала ровным счетом ничего. Как они работают? Что они делают? Эта неизвестность сковала меня хуже любого заклинания.

Но среди этих бегающих людей гуляли и другие. Более спокойные, более прилично одетые, видно, что богатые. Они воротили нос от первых, и старались сделать вид, что вообще их не видят.

И тут по мостовой с оглушительным треском пронеслась… повозка. Но без лошадей! Целиком из металла, и из ее зада валил едкий, удушливый дым. Чистая механика. Бездушная, шумная и вонючая.

У меня в груди что-то сжалось и заколотилось с такой силой, что перехватило дыхание. Где я? Это что, такой бред от той пыли? Но нет… Слишком уж все реально. Вонь гари в носу, оглушительный грохот, холодный металл перил, к которым я невольно прикоснулась. Все это было настоящим. Слишком уж чертовски настоящим.

Только я немного пришла в себя от этого металлического ада, как над улицей нависла огромная тень. Серый свет и так был жидким, а тут вообще стало темно, как в сумерках. Я инстинктивно присела, вжав голову в плечи. Ожидала увидеть пролетающего грифа или, не дай бог, молодого дракона — у нас под Академией они иногда кружили.

Подняла голову… и обомлела. Рот сам открылся от изумления.

Над городом медленно плыла… сигара. Огромная, сигарообразная штуковина. Дирижабль. Я читала о них в старых книгах по допотопной механике.

Но этот… он не был окутан полем левитации, от него не исходило привычное магическое свечение. Вместо этого по бокам громоздились какие-то пропеллеры, а весь его корпус был опутан паутиной тросов и трубок. Чистейшая, неприкрытая механика.

Мой мозг артефактора, уже измученный всеми этими потрясениями, тут же попытался взять эту штуку на анализ. Вес… подъемная сила… материалы… Да это же невозможно! Без магии такая махина должна была рухнуть, как камень! Но он плыл. Медленно, величественно и абсолютно уверенно.

И внутри у меня началась настоящая война. С одной стороны — дикий, животный ужас перед этим миром, где даже небо принадлежало железным монстрам. С другой — щемящее, профессиональное восхищение. Кто бы ни построил эту штуку, он был гением. Сумасшедшим, но гением.

Я чувствовала себя букашкой. Меньше, чем букашкой. Пылинкой, затерявшейся в гигантском механизме, чьи шестеренки крутятся по законам, которые мне неведомы. И это было в тысячу раз страшнее любого огнедышащего змея.

Ладно, паника паникой, но надо было проверить, не свихнулась ли я окончательно. Я отступила в тень какого-то выступа, сжала руку в кулак — инстинктивно искала свой амулет, но нащупала только воздух — и прошептала самое простое, базовое заклинание поджога. То, которое мы учили на первом курсе, чтобы свечи зажигать.

И в глубине моей ладони, скрытая от всех, на долю секунды вспыхнула маленькая искорка. Теплая, живая. И тут же погасла.

Магия была. Здесь, во мне. Работала. Значит, дело не в мире, а в них. В этих людях, что сновали вокруг. Они ей не пользовались.

Сначала по телу разлилось такое облегчение, что аж подкосились ноги. Я не обнулилась. Я не стала беспомощной. Но почти сразу же накатила новая волна — на этот раз тревоги. А почему они не пользуются? Что с ними не так? Они что, не умеют? Или… боятся ее? Или она для них под запретом?

Мозг тут же выдал единственно верное решение: притвориться, что ты тоже не умеешь. Если все вокруг не стреляют из лука, а ты вдруг начала — ты либо мишень, либо цирковая обезьянка. И то, и другое в чужом мире с этими железными штуками на поясах казалось крайне неудачной участью.

Я выпрямила спину, сделала глубокий вдох (и чуть не закашлялась от этой гари) и попыталась скопировать выражение лиц прохожих — озабоченное, усталое, сосредоточенное на своих делах. Надо слиться с толпой. Стать серой мышкой.

План сформировался сам собой, простой и четкий, как удар молотка по наковальне. Первое: выяснить, где это я оказалась. Второе: найти способ смотаться отсюда обратно. А для этого нужно было остаться на плаву и не привлекать к себе лишнего внимания.

Ну, думаю, надо идти. Стоять как столб — тоже не вариант. Я попыталась изобразить на лице ту самую озабоченную спешку, как у всех, и сделать пару шагов. Но, видимо, у меня получилось так же естественно, как у механического паука танцевать вальс. Я чувствовала каждый свой нерв, каждый неверный шаг.

И тут из-за угла, как по команде, вывалились двое. В одинаковой серой форме, с железными жетонами на груди. Наши взгляды встретились, и я поняла — я поймана. Их глаза скользнули по мне, холодные и цепкие, как щупальца. Сразу видно — ищут кого-то, кто тут не вписывается. Ну и нашли, блин.

Один что-то буркнул другому, тот криво усмехнулся и… плюнул. Прямо перед моими ногами. Не промахнулся. Такой простой жест, а стало так мерзко и унизительно, что аж дышать тяжело. Я не дворняжка какая-то.

По спине побежали противные мурашки. Эти ребята — не просто неприятные типы. Они были опасны. И они смотрели на меня так, будто я что-то липкое, что принесло на подошве.

Они шли прямо на меня. Не спеша, с мерными, тяжелыми шагами, от которых по брусчатке, казалось, исходила легкая дрожь. Неприятная, леденящая дрожь, которая тут же отозвалась у меня где-то под ложечкой. Внутри все сжалось в один тугой, колючий комок страха.

«Бежать! — закричал во мне инстинкт. — Бежать сейчас же!»

Но это было смехотворно. Я буквально в двух шагах от темного переулка, а мои ноги будто налились свинцом, стали ватными и непослушными. Да и куда, спрашивается, бежать в этом чужом, сером аду? Куда ни глянь — безымянные стены, тусклые фонари и ни одной живой души, кроме этих двоих.

— Эй, ты! — его голос прозвучал точно скрежет ржавой шестеренки в мертвой тишине, заставляя меня вздрогнуть. — Стоять смирно! Давай свой пропуск на посещение Лилилграда!

Лилил… что⁈ У меня в голове будто что-то щелкнуло и зависло. Пропуск? Я машинально сунула руки в карманы старого, потрепанного плаща, но нащупала там только дыры да сор. Отличное начало, ничего не скажешь. Просто сказочное.

— Про… пропуск? — тупо переспросила я, и сама услышала, как голос мой дрогнул.

Я действительно не понимала. В моем мире пропуска были нужны, чтобы пройти в королевскую сокровищницу или в заповедный архив мудрецов, а не для того, чтобы просто бродить по унылым, безликим улицам.

Мое глупое, потерянное выражение лица, видимо, стало последней каплей. Лицо стражника, обветренное и покрытое сеточкой морщин, исказилось гримасой такого отвращения, будто он учуял запах протухшего мяса.

— Что, пропуска нет? — он фыркнул, и мелкие брызги слюны блеснули в тусклом, сером свете. — Опять крысы с окраин решили к нам подкрасться? Ограбить решила честных граждан, пока все по домам сидят? Ага, щас. Не на наш счет, милая, попляшешь.

Слово «крыса» врезалось в меня не как простое оскорбление, а будто раскаленный гвоздь вонзилось в самое сердце. Оно было тяжелым, клеймящим. Оно было… классификацией. Окончательной и бесповоротной. Я была для них не человеком, не заблудившейся девушкой, а вредителем. От этой мысли стало физически тошно, в горле подкатил ком.

— Я не крыса! — попыталась я выдать что-то вразумительное, но получился лишь сдавленный, дрожащий звук. — Я просто заблудилась, клянусь! Я даже не знаю, где я и как сюда попала…

Второй стражник, тот, что был помоложе, с безразличным лицом, просто смерил меня усталым взглядом и закатил глаза к хмурому небу, словно взывая к высшим силам о даровании ему ангельского терпения. И от этого его молчаливого презрения стало еще горше.

— Нет уж, не в нашу смену! — рявкнул первый, старший, перебивая мои лепетные оправдания. Его голос грубо обрубал все мои попытки что-либо объяснить. — Раз нет пропуска и карточки работодателя — значит, нелегал. Точка. Знаешь дорогу, крыса. Марш обратно, в свою яму.

Их реакция была настолько мгновенной и грубой, что я просто не успела сообразить. Не успела ни среагировать, ни испугаться по-настоящему — только увидела, как их руки, тяжелые в кожаных рукавицах, тянутся ко мне.

Они вцепились мне в руки выше локтей. Не взяли, а именно вцепились — их пальцы сжались так, будто хотели проломить кость. Острая, огненная боль пронзила мышцы, и короткий, дурацкий вскрик сам собой вырвался у меня из горла.

Но это была даже не боль — это было унижение. Они держали меня не как человека, а как вещь. Как неподъемный чемодан, который нужно донести до помойки, или как дикое животное, которое может укусить.

Вся моя магия, все те заклинания, что я так гордо изучала годами, вся моя гордость — растворились, испарились под этим железной хваткой.

Я не могла пошевелиться, не могла даже мысли собрать. Чувствовала себя только эту боль в руках и леденящую пустоту внутри. Сердце просто рухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь землю и застряло где-то в подошвах ботинок.

Меня поволокли. Не повели, не попросили следовать — а именно поволокли, почти волоком. Мои ноги беспомощно цеплялись за неровности брусчатки, я спотыкалась на каждом шагу, а они лишь сильнее вжимали пальцы мне в плечи, не давая упасть, но и не давая идти нормально.

И вели они меня не по центральным, освещенным улицам, где изредка мелькали спешащие куда-то люди, а по каким-то задворкам, узким и грязным. Здесь пахло стоячей водой, чем-то прокисшим и разлагающимся, а под ногами хрустел хлам.

— Чтобы честных граждан не смущать, — бросил через плечо один из них, тот, что был помоложе.

Его напарник лишь коротко хмыкнул в ответ. Звук был таким знакомым, таким бытовым, будто они обсуждали погоду.

Ага, понятно. Значит, я уже настолько отброс, что на меня даже смотреть неприлично. Чтобы честные лилилградцы, спеша по своим важным делам, не увидели это жалкое зрелище и не запачкали взгляд. Ясно. Предельно ясно.

А они, таща меня, еще и бубнили без остановки, точно две старые, уставшие от жизни бабки на рынке. Один ворчал, другой вставлял свои пять копеек.

— Вот чего тебе в своей яме не сидится? — сипел старший, его дыхание было тяжелым. — У всех же как? Устройся на работу, как нормальные люди, получи прописочку, потом и приходи в Лилилград с миром. А нет — так и сиди у себя, нечего тут шляться.

— Мечтают все за наш счет поживиться, — поддакивал второй, с непередаваемой усталостью в голосе. — Легко все хотят. А мы тут потом разгребай.

Яма? Лилилград? Это что, названия? Лилилград, понятное дело, этот железный ад. А яма… Это слово звучало мрачно и окончательно, как приговор. Не «дом» и не «район», а именно «яма».

Меня трясло. От ярости. От унижения. Я, Кларити Доусон, чьи предки советовали королям, которую хвалили профессора Академии… Меня тащили в какую-то яму за то, что я не вписалась в их идиотские правила!

Я пыталась соображать, запоминать путь, но у меня перед глазами все плыло от злости и страха. Одинаковые ржавые стены, одинаковые вонючие переулки. Одно сплошное серое пятно.

И вдруг мы вышли на открытое место. Я подняла голову и обомлела. Прямо передо мной зияла огромная, просто бездонная пропасть. А через нее был перекинут чудовищных размеров мост. И под этим мостом… Боги. Там была жизнь.

Вот оно. «Яма».

Слово оказалось не ругательством, не фигурой речи. Оно было ужасающе буквальным. Прямо передо мной, у самых ног, земля обрывалась, открывая гигантскую, уходящую в непроглядную темноту пропасть. И на ее дне… копошилась жизнь. Целый город, встроенный прямо в стены этого каменного чрева.

Это был не просто бедный район. Это был муравейник, слепленный из того, что, видимо, считалось здесь домами. Они лепились друг к другу, нависали один над другим, образуя хаотичные, опасные террасы.

И даже с первого взгляда была видна жесткая иерархия: чем выше, к самому краю обрыва, тем постройки были приличнее — там виднелись хоть какие-то остекленные окна, ровные стены.

А чем глубже уходил взгляд в эту бездну, тем больше она напоминала гигантскую, дымящуюся свалку, в которую каким-то чудом вселились люди.

И все это пространство было опутано паутиной. Паутиной из мостов — больших и шатких, кривых и скрипучих. Они тянулись от одной стены каньона к другой, создавая жутковатую, многоэтажную паутину, по которой, как насекомые, копошились крошечные фигурки.

Так вот оно какое, Поднебесье. Место, куда меня вышвыривали. Оно было в тысячу раз хуже, чем самые мои мрачные предположения. Хуже, чем самое дрянное и зловонное предместье нашего города. Это был конец света, расположенный вертикально.

— Чего встала, как вкопанная? Спускайся давай, не задерживай, — сиплый голос стража вырвал меня из оцепенения.

Он грубо толкнул меня в спину, подталкивая к краю платформы, где стояла хлипкая, проржавевшая металлическая клетка. Лифт. Так вот как сюда спускаются. Не по лестнице, не по дороге — а вот так, на этом шатком подобии лифта, прямо в глотку бездны.

Перед тем как шагнуть в эту скрипучую конструкцию, я на секунду задержала взгляд наверху. На ровных, чистых линиях Лилилграда, на его аккуратных фонарях и относительно свежем воздухе. На том мире, который только что от меня отрекся, вышвырнул за борт, как ненужный балласт. И этот мир, такой близкий и такой недоступный, был теперь для меня наглухо закрыт.

Сердце колотилось где-то в горле. Я с силой дернула массивный, заскорузлый рычаг.

Лифт содрогнулся и с таким скрежетом, будто его последний раз смазывали при моей прабабке, дернулся и пополз вниз. Ощущение было такое, будто земля уходит из-под ног в самом прямом смысле. Сердце провалилось куда-то в каблуки и продолжало падать вместе с этой проклятой железной коробкой, завывающей на всех своих болтах.

Через решетку я видела, как те двое стражей наверху в последний раз плюнули в пропасть за мной, будто стирая с рук мою пыль, небрежно развернулись и пошли прочь, не оглядываясь. С глаз долой — из сердца вон. Для них я была уже решенной проблемой, закрытой темой.

А я все ехала вниз. И чем глубже я погружалась, тем откровеннее и страшнее становилась картина. Все эти домишки, которые сверху казались просто бедными, вблизи оказались настоящими развалюхами, слепленными из ржавого листового металла, гниющих досок и того, что когда-то было кирпичом. По стенам текли какие-то ржавые трубы, с кривых, покосившихся балконов свисало рваное, серое белье. Все было покрыто толстым, многослойным налетом грязи, копоти и отчаяния.

И люди. На верхних мостиках они еще как-то держались, ходили с видом, будто у них есть дело. Но чем глубже, тем больше становилось сгорбленных спин, потухших, пустых глаз и одежды, которая висела на них просто тряпьем, не скрывая худобы и усталости. Я словно прокатилась на социальном лифте в самый настоящий ад, с остановками на каждом новом уровне нищеты и отчаяния.

Воздух становился все гуще и вонючее. Едкий запах плесени, дешевого перегара, немытых тел и чего-то протухшего пробивался даже сквозь сквозняк в движущейся клетке.

А звуки… Они нарастали снизу, как гул из преисподней. Приглушенные крики, какой-то пьяный, истеричный смех, лязг железа, плач ребенка. Ничего, абсолютно ничего общего с ровным, интеллигентным гулом академических залов или благоговейной тишиной библиотек.

Лифт наконец ткнулся во что-то с глухим, окончательным стуком. Приехали. Дно. Я все еще вцепилась в холодные, шершавые прутья решетки, белыми костяшками пальцев. Выйти… Выйти туда? Это было похоже на шаг в клетку с голодными, дикими зверями. Каждый инстинкт кричал, что назад дороги нет.

Я была в аду. И у этого ада было очень точное, исчерпывающее название — Поднебесье.