Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 16 Дарис

Я стоял посреди своего кабинета, вернее, того, что от него осталось. Воздух был густым и едким — смесь известковой пыли, дыма от сгоревшей проводки и чего-то горького, химического, что нещадно щипало глаза и гортань. Язык прилип к небу, словно обсыпанный мелким пеплом, и каждый вдох отдавался в легких тяжестью и горечью.

Прах рухнувшей стены лежал толстым, серым саваном на моём дорогом тирийском ковре, забиваясь в изысканные узоры, словно насмехаясь над всем моим тщеславием, над годами, потраченными на то, чтобы отстроить эту витрину статуса и власти.

Каждый осколок хрусталя от люстры, каждое осколок стекла от витрины хрустел под подошвой моего идеально начищенного ботинка с таким звуком, будто ломаются не вещи, а самые основы моего мира.

Это был не просто взрыв, не акт вандализма. Это было послание, выжженное на стенах огнём и грубой, примитивной силой. Плевок. Плевок прямо в моё новое, выстраданное, выгрызенное у судьбы положение.

И этот плевок прилетел прямо из прошлого. Из той самой грязи и тьмы Поднебесья, из которой я с таким немыслимым трудом выбрался, отряхивая с себя её липкую паутину.

Мои пальцы с такой силой впились в край уцелевшего стола, что полированное красное дерево, казалось, вот-вот треснет. Он осмелился. Мой собственный брат.

Это хромое, безумное, неотёсанное животное, не способное понять ничего, кроме языка кулаков, взрывчатки и примитивной злобы.

Он не мог смириться с тем, что я поднялся выше, и потому решил просто разрушить всё, до чего мог дотянуться.

Я отдавал приказы сквозь стиснутые зубы, глядя в задымлённую пустоту, где раньше была дверь:

— Убрать это. Всё. Найти её. Прочесать каждый квартал, каждый вонючий переулок, каждую подземную цистерну. Я хочу знать каждую щель, каждую крысиную нору, где эта стерва может прятаться. Живой или мёртвой — не имеет значения.

Гнев кипел во мне, но не яростный и горячий, а холодный, концентрированный, ядовитый, как стекающий по ржавой трубе конденсат. Они оба заплатят за этот день.

И брат, за свою дерзость. И эта… эта выскочка-маг с бархатными глазами, которая посмела принять его руку и тем самым поставить себя против меня. Они хотели войны? Они её получат. И я напишу её правила своей собственной рукой.

В проёме разрушенной стены, словно гриф, привлечённый запахом крови и скандала, возникла знакомая тень. Советник Валерий. Его ухоженное, холёное лицо выражало искусную, отрепетированную смесь прилично ужаса и глубокой, физиологической брезгливости, будто он наступил босой ногой в нечто склизкое и тёплое.

— Ничего не скажешь, впечатляющее… заявление, — произнёс он, осторожно, на цыпочках переступая через обломки и морщась, когда под тонкой подошвой его дорогой туфли противно хрустнуло стекло. — Нижний город, надо признать, демонстрирует… своеобразную находчивость. Прямота, пусть и варварская, порой действует куда убедительнее наших протоколов. Но нам теперь просто необходимо ответить. Соответствующим образом. Жёстко. Если вы понимаете, о чём я.

Его слова были сладким, вкрадчивым ядом, который он лил мне прямо в уши, прекрасно зная, куда целится и какие струны задевает. Но я лишь кивал, сохраняя на лице маску почтительного внимания и спокойствия.

Соглашаться с ним, поддакивать сейчас было куда разумнее, чем выплёскивать накопившуюся ярость на одного из сильнейших и самых влиятельных людей Совета.

— Совет, — продолжил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, — провёл экстренное закрытое голосование.

Он сделал театральную паузу, давая мне прочувствовать всю значимость момента.

— И мы единогласно сошлись во мнении. Лучшего человека, чем вы, Дарис, для усмирения этого… хаоса, не найти. Кто, как не вы, знает все их повадки, их норы, их грязные маленькие секреты? Кто понимает, как они думают?

Смешно. Кто как не выходец из помоев, кто как не бывший главарь всех этих бандитов знает, как с ними всеми разговаривать? Никто. Я — лучший. Пусть я сейчас живу в верхнем городе. Пусть я выбрался и стараюсь жить по-новому. Но ярлык, навешанный на меня еще с тех времен, с меня не снимают.

И только я, такой единственный и неповторимый, знаю их всех. И знаю, как надеть на них смирительную рубашку.

Пусть я стараюсь, пусть я пытаюсь адаптироваться, я все равно был, есть, и остаюсь тем, кто жил на самом дне.

Арейна… Хорошо хоть дома ждет Арейна. Моя жена, которая вынашивает моего ребенка. Она единственная, кто видит во мне не чудовище с низов, а человека, который ради нее старается, из кожи вон лезет, но старается стать лучше. Для нее.

Эти мысли немного меня успокоили. Жена. Ребенок. Я стараюсь ради них. Вся эта затея была придумана только ради них. Я готов умереть, лишь бы они жили в безопасности.

Еще там, на дне, в яме, я думал обо всем этом. Пока она не забеременела, пока она была просто моей девушкой, с которой вдруг нашелся общий язык, и к которой появились странные, совершенно незнакомые мне чувства, я был слеп.

Но потом она забеременела. И что я видела? Какие у меня были варианты? Бросать ее я не собирался. Сделать так, как поступила когда-то моя мать-шлюха? Бросить детей одних, на дне, умирать, ради собственной шкуры? Ради шанса, что она выберется из этого города. Уедет с купцом. Который ее пожалел, и родит уже новых детей?

Нет. Я не хотел, чтобы мой ребенок рос без отца. Где мой отец я понятия не имею. Мать свалила, оставив меня и Джеймса совершенно одних, а ведь мне тогда еще и семи лет не было! Она променяла нас на шанс выжить, стать… человеком.

Тогда, два злых, брошенных мальчика обещали друг другу, что никогда не поступят так же со своими детьми. А позже пообещали, что изменят этот город к лучшему, чтобы каждому было место в этом мире. Без ярлыков, без опасности быть убитым за кусок хлеба.

И мы старались. Всеми силами старались, меняли город. Но мы выросли. Взгляды поменялись. Джеймс видел только один выход — революция. Он видел войну, и в этой войне спасение для нижнего города.

И я его поддерживал, пока Арейна не забеременела.

Я тогда сел, и задумался. Куда я приведу Арейну и ребенка? В этот гнилой город, в эти помои, где жить могут только сильные? Где правда в кулаках и на острие ножа? Он бы там зачахла. Умерла бы от тоски по нормальной, безопасной жизни.

И тогда я задумался: а что если я приду в этот город? В верхний? Но, даже если и получится, то как обезопасить своего ребенка от… них? От нижних? Узнав о предательстве они бы не оставили меня в покое. И моего ребенка тоже.

И тогда возник план: сжечь все мосты.

Я нашел другой выход, как обезопасить свою семью. Нашел, воплотил. Но этот безумный Джеймс… Он не смирится. Я его знаю. В его безумной голове уже есть такой план, от которого у нормального человека волосы станут дыбом.

И моя задача все это предотвратить.

Да, я буду носить ярлыки, если это будет нужно. Стисну зубы, буду кивать и молчать, однако сделаю свое дело, и моя семья будет в безопасности. Я лучше всех знаю нижних, потому что родился там? Да, это так. Пусть это будет не клеймо, а флаг. Флаг моей победы над всем нижним городом.

Им придется подчиниться мне. Мои правилам, которые я установлю. И тогда НОРМАЛЬНЫЕ люди вздохнут с облегчением.

Джеймс хочет войны? Он ее получит. Такую, что ему и не снилось. Эта война закончится, даже не начавшись. Я на корню прекращу его бунт. Воплощу его же план против него самого.

— Совет назначает именно вас, — продолжал советник, выдергивая меня из моих размышлений, и в его бархатном голосе зазвучали стальные, беспощадные нотки, — главой нового, мощного подразделения по вооружённому сопротивлению угрозе с низов. Мы выдадим вам и вашим людям лучшее оружие из наших арсеналов, ресурсы, финансирование — всё, что может понадобиться. Поднебесье, — он с презрением выдохнул это слово, — пора поставить на место. Раз и навсегда. И вы — наш молот.

Ирония ситуации была настолько горькой, циничной и оглушительной, что у меня внутри всё перевернулось и застыло. Мне, выходцу из этих самых «крысиных нор», человеку, который сам когда-то дрался за кусок хлеба в этих трущобах, теперь поручали возглавить карательную экспедицию против моего же народа. Против моего собственного брата. Это был изощрённый, садистский ход, и Валерий наслаждался им, как дорогим вином.

— Вас ждут все необходимые полномочия и ресурсы, — закончил он, и в его хищных, блестящих глазах я отчётливо, как в книге, прочитал холодное предвкушение.

Он с наслаждением бросал одного выдрессированного пса на другого, одичавшего, зная, что они вцепится друг другу в глотки. И моя роль в этом кровавом спектакле была ему предельно ясна. Я был идеальным орудием. И сейчас мне оставалось только поклониться и принять эту роль. Я готов к этому. Ведь в перспективе я получу чистое, мирное небо над головой. Ценой собственной гордости.

— Ваша первая и главная задача, — голос Валерия стал жёстким, как обсидиан, — найти девушку. Кларити. И изъять всё оружие в Поднебесье. До последнего винтика, до последнего самодельного ножа. Вы же знаете там каждый закоулок, каждую щель.

Он смотрел на меня не как на человека, а как на выдрессированную гончую, которую спускают с поводка на давно знакомый след.

— Так пройдитесь по всем их норам. Выкурите их. Покажите, кто здесь настоящий хозяин.

Мне в уши лились сладкие, как патока, слова о доверии, о важности миссии, о моём уникальном положении. Но под этой слащавой оболочкой скрывался простой, циничный расчёт: пусть самую грязную работу — войну с собственным народом — выполняет свой же перебежчик. Это и эффективно, и с руки не пачкает.

Я видел их план как на ладони. Им было плевать, сколько стволов мы реально соберём. Им нужно было показать силу. Устроить показательную порку. Запугать до скрипа зубовного. И я, бывший свой, ставший их главным псом, был идеальным кнутом для этого.

— Мы, конечно, понимаем, что изъять всё до единого гвоздя — задача… утопическая', — сказал Валерий, снисходительно улыбаясь, будто объясняя ребёнку азы арифметики. — Но главное — начать. Показать твёрдую решимость Совета. Остальное… приложится.

Я молча кивнул, глядя куда-то в пространство за его плечом. Решимость. Да, я им покажу решимость. Они и представить не могли, какую цену готов заплатить я, чтобы доказать, что я больше не свой.

Он достал из внутреннего кармана своего безупречного сюртука небольшой бархатный футляр. Открыл его с щелчком. Внутри на тёмном бархате лежала золотая брошь в виде стилизованного солнца с расходящимися лучами. Знак советника. Символ власти, о которой мы с Джеймсом когда-то могли лишь мечтать в своих грязных подвалах.

— Носите с честью, — он протянул её мне тем же жестом, каким дают кость собаке, чтобы та не отвлекалась на главное.

Я взял брошь. Полированный металл был холодным и скользким, совершенно чужим в моей ладони, привыкшей к шершавому железу, машинному маслу и весу настоящего оружия.

Но она была невероятно тяжёлой. Не своим весом, нет. Она тянула вниз всей тяжестью предательства. Всем грузом той жизни, что я оставил внизу, в пыли и вонючих парах Поднебесья.

Я медленно приколол её к своему новому, идеально сидящему мундиру. Игла легко вошла в ткань, но грудь будто обожгло раскалённым железом. Теперь это было не просто украшение. Это было клеймо. Официальное подтверждение того, что я стал палачом своего же прошлого.

Советник, на лице которого застыло удовлетворённое выражение, развернулся на каблуках и вышел, аккуратно переступая через обломки. Он оставил меня одного в этом хаосе, среди руин моего нового статуса, с этим солнцем, что пылало у меня на груди, словно стыд, который уже никогда не смоется.

Я подошёл к уцелевшему окну, вставившемуся в искорёженную раму, и упёрся руками в подоконник. Внизу раскинулся сияющий огнями Лилилград — чистый, упорядоченный, красивый.

А где-то там, глубоко под ним, в той самой грязи, из которой я выполз, они сейчас праздновали. Все эти жалкие отбросы, ведомые моим братом, купались в своей ничтожной, но такой звонкой победе.

Джеймс спрятал её. Вопрос — где? Он не дурак. Безумец — да, но не глупец. Он не станет тащить такую ценность в первое попавшееся убежище, в тупую щель в стене.

Он знает, что я знаю наизусть все его старые базы. Все склады оружия, все тайные ходы и убежища, которые мы с ним проложили своими руками, метр за метром, рискуя шеей.

Мы строили эту империю из грязи и стали вдвоём. Каждый камень, каждый потайной люк, каждая замаскированная дверь была частью нашего общего детища, нашей мечты о силе. И теперь эта самая сила обернулась против меня.

Значит, он выбрал что-то новое. Что-то, о чём я не знал. Или, что более вероятно, то, что я считал незначительным, недостойным внимания — какую-нибудь заброшенную мастерскую, старую цистерну, забытый всеми тоннель.

Я мысленно перебирал карту Поднебесья, что была выжжена у меня в голове. Вычёркивал знакомые места, одно за другим. И по мере того, как они исчезали, на карте проступали слепые зоны. Те самые тёмные пятна, которые мы с ним когда-то намеренно обходили стороной или считали бесперспективными. Именно там. Я был в этом почти уверен.

Заброшенная шахта на седьмом уровне? Нет, там полная разруха, каждый день новые обвалы. Джеймс не станет рисковать таким активом, как живой маг, из-за падающей с потолка грязи.

Старая канализационная насосная? Слишком очевидно. Все знают про эти тоннели, и подступы к ним легко заблокировать. Мой брат всегда думает о путях к отступлению. Он будет искать место с запасными выходами, с вентиляцией, с подходами, которые не на виду.

Он прячет её не как пленницу, закованную в цепи. Он прячет её как ценность. Как оружейника. А значит, ей нужна мастерская. Пространство, доступ к ресурсам, электричеству, относительная тишина для работы. Не просто дыра в стене.

Мысли текли быстрее, складываясь в чёткую картину. Он не просто так пошёл на такой риск, вломившись в самое сердце Совета. Он увидел в ней то же, что и я в своём кабинете, когда она говорила о магии. Не угрозу, а оружие. Уникальное, решающее.

А значит, он уже предоставил ей всё необходимое. Прямо сейчас, где-то в самом сердце его территории, под самой нашей пятой, в какой-то забытой богом и мной норе, он строит свою армию. Вооружает её тем, против чего у нас пока нет защиты.

Он думает, что на шаг впереди. Что его безумие непредсказуемо. Но он забыл, кто учил его всем этим хитростям. Кто показывал, как прятать концы в воду, как использовать слепые зоны. Он играет в мою игру. И я ещё помню её правила лучше него.

Я повернулся от окна, спиной к сияющему городу. План вырисовывался в голове сам собой, холодный и отточенный, как клинок. Простой. Джеймс всегда усложнял, а я предпочитал прямые пути.

Мы начнём с показательных акций. Не с поисков, нет. С конфискации. Пойдём в те районы, что дышат на него, как на бога. Будем методично изымать оружие. Каждый ствол, каждый нож. Ударим по его ресурсам, по его репутации. Вынудим его пошевелиться, выйти из тени.

Он ненавидит терять то, что считает своим. Это его ахиллесова пята. Он не выдержит, увидев, как разоружают его людей. Его гордость, его глупое рыцарство не позволят ему сидеть сложа руки. Он обязательно совершит ошибку. Полезет защищать. Полезет угрожать.

А когда он высунется из своей норы, когда все его внимание будет приковано к нашим рейдам… мы нанесём удар. Не по нему. Слишком очевидно, и он этого ждёт. Удар будет по ней.

Забрать её — значит вырвать у него сердце его будущей армии. Оставить его с его безумием, с его гневом, но без единственной реальной силы, способной это безумие воплотить. Он снова станет просто хромым бунтарём, а не лидером с магическим оружейником.

Я прикоснулся пальцами к броши-солнцу на груди. Металл всё ещё казался чужим. Хорошо, брат. Ты хочешь войны? Ты её получишь. Ты всегда говорил, что я забыл правила Поднебесья. Посмотрим. Ты получишь её по твоим же правилам — без жалости и без пощады.

Я вышел из кабинета, оставив за спиной пыль и хаос. В коридоре, отражаясь в начищенном до зеркального блеска мраморе, стеной стояли мои новые подчинённые — стражники в сияющих, как их высокомерие, доспехах.

Они смотрели на меня. В их взглядах читалось показное подобострастие, но под ним — густая, неприкрытая неприязнь и страх. Перебежчик. Предатель. В их глазах я был не человеком, а инструментом. Идеальным, острым и бездушным. Что ж, пусть.

— Отряд, на выход', — мой голос прозвучал ровно, громко и металлически-чётко, без единой дрожи. Я отчеканил каждое слово, словно выбивая его на стали. — Мы начинаем зачистку. Первый сектор — Тёмные доки.

Я прошёл мимо них, не глядя в лица, и они, как один организм, развернулись и строем последовали за мной. Грохот их каблуков по мрамору отдавался в такт моему сердцу. Это был марш, звучавший похоронным звоном.

С этого момента я больше не Дарис из Поднебесья. Не брат Джеймса. Не тот, кто делил с ним последнюю краюху хлеба. Я — Советник Лилилграда. Я — Палач.

И я сожгу дотла тот мир из ржавчины и отчаяния, который когда-то с гордостью называл домом. Я сотру его с лица земли. Ради будущего, которое теперь безраздельно принадлежало мне. И ради того, чтобы доказать — тому мальчишке из подполья, и всем этим золочёным лицам вокруг — что я сделал правильный выбор.