Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 20 Кларити

Третий день. Или четвёртый? Я почти не помнила, когда последний раз спала. Веки были тяжёлыми, как свинец, а в висках отстукивал ровный, навязчивый ритм усталости. Но это была приятная усталость. Та, что приходила после долгой, честной работы, когда ты полностью погружён в процесс и забываешь о существовании всего остального мира. Она опьяняла сильнее любого вина.

Мои руки, покрытые мелкими царапинами и пятнами припоя, сами знали, что делать. Они паяли, гравировали микроскопические руны на внутренней поверхности резонаторов, собирали крошечные шестерёнки и пружинки в сложнейший механизм.

Воздух в мастерской был густым и сладковатым, пах озоном от магических разрядов, раскалённым металлом и маслом. Это был запах творения.

И я чувствовала себя… нужной. По-настоящему. Не обузой, не позором семьи, не слабым магом.

Каждый идеально откалиброванный инструмент, лежащий на своём месте, каждый кусок редкого сплава или кристалл, доставленный по моей просьбе, — всё это было молчаливым проявлением заботы. Суровой, деловой, но заботы. Здесь от меня чего-то ждали. Здесь в меня верили.

За стенами этой удивительной оранжереи, за её куполом из сияющих светильников, бушевал хаос Поднебесья. Грязь, нищета, насилие.

Но здесь, под искусственным, но таким тёплым солнцем, среди зелени и цветов, царил только один порядок — порядок, рождённый моей собственной волей и моими руками.

И вот он. Я завершала сборку. В моих руках лежал жезл длиной чуть больше предплечья, похожий на укороченный посох. Его корпус был выточен из тёмного, почти чёрного полированного металла, а на конце сиял, переливаясь внутренним светом, хрустальный фокус. Внутри — лабиринт резонаторов и усилителей, сплетённых воедино.

Он был готов. Первый плод моего союза с безумцем. Моё первое настоящее творение в этом мире, который стал моим домом, моей тюрьмой и моим шансом.

Я держала в руках не просто инструмент. Я держала оружие, способное изменить всё. И от этой мысли по спине бежали мурашки.

Я активировала простой сигнальный камень — пару вспыхнувших рун на столе. Прошло около получаса, за которые я успела привести в порядок инструменты и смахнуть со лба пот. И вот в саду раздался знакомый скрип потайной двери.

Джеймс вошёл, опираясь на трость, и его взгляд сразу же, без колебаний, нашёл меня в полумраке мастерской. Казалось, он чувствовал моё присутствие, как компас чувствует север.

— Ну что, оружейник, есть чем похвастаться? — спросил он, подходя ближе.

В его голосе не было нетерпеливого требования, лишь спокойное, почти отеческое любопытство и та самая тень надежды, что пряталась в уголках его глаз.

Я ничего не сказала. Просто протянула ему жезл. Металл был ещё тёплым от моих ладоней и отдавал лёгким, едва уловимым жужжанием, будто внутри него билось крошечное, энергичное сердце.

Джеймс взял его с неожиданной осторожностью, как берут хрупкую драгоценность или новорождённого птенца. Он повертел жезл в руках, оценивая вес, баланс, ощущая лёгкую вибрацию.

— И что он делает? — его вопрос прозвучал просто, без намёка на ожидание чуда.

— Он не убивает, — начала я, внимательно следя за малейшим изменением в его выражении лица. — По крайней мере, не сразу и не напрямую. Он… нарушает. Вмешивается в магические потоки, разрывает их за мгновение. Для сильного мага это будет как внезапная глухота, кратковременный сбой, потеря концентрации. Но для слабого… или для обычного солдата, чьё оружие, доспехи или даже протезы работают на магии…

Я не стала договаривать. Смысл был ясен. Это было оружие не для уничтожения плоти, а для уничтожения преимущества. Уравнитель шансов.

И он понял. Мгновенно. Его глаза, которые только что изучали жезл с холодным интересом, вдруг загорелись тем самым знакомым, безумным огнём, который я начинала узнавать и, чёрт побери, ценить. В них вспыхнуло не просто одобрение, а торжество.

Он увидел в этой беззвучной, не смертельной вспышке нечто гораздо большее, чем просто инструмент. Он увидел начало конца для тех, кто считал себя непобедимыми.

— Обезоруживающий удар по их силе, — прошептал он, и его голос был низким, почти звериным рыком. Он сжал жезл так, что костяшки его пальцев резко побелели на фоне тёмного металла. — Не убивать, а калечить их гордыню. Лишать их того, что делает их богами. Идеально. Абсолютно идеально.

Он смотрел на жезл не как на простой инструмент или оружие. Его взгляд был прикован к нему с таким жадным, хищным вниманием, будто он держал в руках не кусок металла, а ключ. Тот самый ключ, что мог отпереть дверь, за которой скрывалась его победа. Его месть.

— Ты не представляешь… — Джеймс покачал головой, и на его обычно колючем, закрытом лице появилось что-то новое, неуловимое, что заставило мое сердце ёкнуть. Это было похоже на уважение. — Три дня. Всего три дня, и ты в одиночку создала то, над чем их лучшие умы, наверное, годами бьются.

Меня распирало от гордости, горячей и сладкой. В Академии мои самые сложные проекты вызывали в лучшем случае снисходительные похвалы, а чаще — критику за «непрактичность» и «отсутствие фокуса на чистой магии».

Здесь же, на дне этого рукотворного ада, мой первый, черновой проект вызвал настоящее, неподдельное, почти дикое восхищение. И это исходило от человека, который не бросался словами на ветер.

— Это только прототип, — предупредила я, пытаясь вернуть себе хоть каплю здравомыслия. — Дальность действия не больше двадцати шагов, перезарядка требует времени, и он может перегрузиться, если…

Но он лишь отмахнулся, словно от назойливой мухи. Все эти технические детали его сейчас не интересовали.

— Прототип, который уже работает, — перебил он меня, и наконец оторвал свой пылающий взгляд от жезла, чтобы устремить его на меня. В его глазах плясали огоньки от искр моих инструментов. — Это главное. Всё остальное — дело техники и времени.

Он сделал небольшую паузу, и его следующий вопрос прозвучал тише, но весомее.

— Где ты, чёрт возьми, научилась такому?

Его вопрос повис в воздухе, густой и неудобный, как паутина. Я замерла, чувствуя, как сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Рассказать? Выложить свою самую большую, самую безумную тайну перед этим человеком?

Это было все равно что поднести зажженную спичку к бочке с порохом. Неизвестно, что рванет сильнее — его недоверие или его интерес.

Я посмотрела на сужчину — по-настоящему посмотрела. На его хромую ногу, на шрамы, проступающие сквозь запыленную рубашку, на острые скулы и впалые щеки. На этого опасного, непредсказуемого человека, который вытащил меня из кровавой лужи, дал мне не просто крышу над головой, а настоящий рай посреди ада. Который смотрел на моё творение не как на диковинку, а как на ключ к своему спасению. Который верил в меня больше, чем кто-либо в моей прошлой жизни.

Он был огромным, колоссальным риском. Но он был и единственной скалой, за которую я могла ухватиться в этом бесконечно падающем мире.

— Там, откуда я родом… оружия не было, — начала я медленно, заставляя каждое слово пробиваться сквозь ком в горле. Я смотрела на его руки, сжимающие жезл, не решаясь встретиться с ним глазами. — Во всяком случае, не такого. Там была только магия. Чистая, неограниченная. Мы использовали её для созидания, для знаний, для… жизни.

Я сделала паузу, набравшись смелости.

— Может, ты не поверишь… но я из будущего, Джеймс.

И пошла, как с обрыва.

Я рассказала ему об Академии, о высоких башнях, парящих в облаках, о мире, где магия была таким же обычным делом, как дыхание, а её отсутствие считалось увечьем. О том, как я, маг с «недостаточной» силой, находила утешение не в заклинаниях, а в шестерёнках и схемах, вкладывая магию в механизмы. И за это меня считали неудачницей, позором семьи, чудачкой, которую надо спрятать подальше.

Как попалась в чью-то ловушку, и даже не поняла, как все произошло, и главное: зачем? Вариантов много, начиная от родителей, которые решили таким интересным способом избавиться от позора семьи, и заканчивая простой случайностью. Но как все обстоит на самом деле — мне не известно.

— А потом я оказалась здесь, — закончила я, с горькой усмешкой пожимая плечами. Слова высохли, оставив после себя лишь пустоту и лёгкую дрожь в коленях. — Без предупреждения, без причины. И поняла, что назад дороги нет. Что всё, что у меня было, — это здесь. И сейчас. Моя сила, мои знания, и мое желание выжить любой ценой, назло всем.

Я наконец подняла взгляд на Джеймса, готовясь увидеть насмешку, недоверие или даже злость. Готовая к тому, что он назовёт меня сумасшедшей.

Но его лицо было невозмутимым. Он просто слушал, впитывая, как губка. И в его глазах не было смеха. Было понимание. Такое же, какое бывает у двух изгоев, нашедших друг друга на краю света.

Я ждала. Ждала насмешки, взрыва недоверия, вопроса «с чего это ты решила?». Ждала, что он отшатнётся от сумасшедшей.

— Из будущего, — произнёс он наконец, и это было не вопросом, а спокойной, почти безразличной констатацией факта, будто я сказала, что пришла с соседней улицы. — Значит, твой мир… наша история… для тебя в прошлом. В книгах'.

Я лишь кивнула, сжавшись внутри в комок нервов. Всё. Теперь он знал. Теперь у него была над моей судьбой абсолютная власть. Одно его слово — и из ценного союзника я превращусь в помешанную, в учёного кролика, в угрозу, которую нужно изолировать.

— Жаль, — сказал он неожиданно, и его голос прозвучал глухо. Он опустил взгляд на жезл, всё ещё зажатый в его руке. — Звучало… красиво. Мир без оружия. Мир, где можно творить, а не разрушать.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть тоской.

— Но, к сожалению, или к счастью, ты оказалась именно здесь, именно в это время. Этот мир, — он с силой ткнул жезлом в сторону, будто указывая на все Поднебесе, — требует оружия. И спасибо, чёрт возьми, что ты его создаёшь. Без тебя все бы точно рухнуло.

Камень с души свалился с таким грохотом, что я чуть не пошатнулась. Не было ни страха, ни отторжения. Было… принятие. Холодное, прагматичное, но принятие.

Он не счёл меня сумасшедшей. Он принял мою реальность как ещё один факт в своём уравнении войны.

— Ты построишь себе безопасный мир здесь, — его голос вдруг стал тише, грубее, и в нём проскользнула странная, почти незнакомая нота. Нежность? Нет, скорее… решимость. — Своими руками. Своим умом. И я тебе в этом помогу. Помогу сделать так, чтобы таким как ты здесь было место, чтобы для тебя здесь было безопасно. Мы поможем друг другу воплотить наши мечты.

Он посмотрел на меня, и в его безумных глазах я увидела не жалость, а нечто иное. Признание. Признание равной.

— Это я обещаю.

Конечно, вот финальная, очень личная сцена этой главы.

Разговор как-то сам собой перетек в другое русло, будто прорвало плотину. Сначала я, поддавшись странному порыву, рассказала ему о своем детстве в знатной семье Доусон.

Не о торжественных приёмах и богатстве, а о вечном чувстве, что ты — бракованная деталь в отлаженном механизме. О том, как на тебя смотрят сквозь тебя, ожидая увидеть кого-то другого, более сильного, более «правильного». О бесконечном давлении и одиночестве, которое лишь глубже, когда ты окружён людьми.

Джеймс слушал, по-прежнему не перебивая, лишь изредка задавая короткие, точные вопросы, которые вскрывали самую суть: «А что ты чувствовала, когда чинила свою первую вещь?» или «Они боялись, что ты станешь сильнее?». А потом, когда я замолчала, начал рассказывать сам.

Его голос стал ровным, монотонным, будто он читал хронику давно минувших дней. Он говорил о двух мальчишках, оставленных матерью умирать в грязи Поднебесья. Не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом.

О борьбе за каждую краюху заплесневелого хлеба, о первых потасовках, где победа означала право дышать ещё один день. И о клятве. О том, как они с Дарисом, прижавшись друг к другу в каком-то холодном подвале, поклялись, что изменят этот город. Что поднимут его из грязи, даже если для этого придётся утонуть в ней по уши.

Он рассказывал о боли предательства, но без той ядовитой злобы, которую я видела в его глазах раньше. Сейчас это звучало с горькой, усталой печалью, как констатация неизлечимой болезни. Как будто он уже смирился с фактом, но шрам всё ещё ноет при смене погоды.

Мы были из разных времён, из миров, разделённых пропастью в тысячу лет. Он — дитя хаоса и выживания, я — продукт порядка и магии, оказавшаяся ненужной.

Но в тот момент, в тишине мастерской, нас объединяло одно — мы оба были изгоями. Двумя одинокими душами, выброшенными своими системами за борт, и нашедшими друг в друге странное, неожиданное, но такое желанное пристанище.

Потом мы вышли в сад. Сидели на каменной скамье под искусственным, но тёплым небом его оранжереи, и смотрели на причудливые цветы, которых никогда не должно было быть на этом дне.

И тишина, что висела между нами, была уже не неловкой и тяжёлой, а спокойной, почти комфортной. Как между старыми друзьями, которым не нужны слова, чтобы понять боль друг друга.

Он развёл небольшой огонь на переносной горелке и с деловым видом принялся заваривать чай в маленьком, потертом котелке.

Процесс казался до смешного простым и обыденным на фоне всего, что нас окружало — магических жезлов и искусственного рая.

Когда чай заварился, тёмный и густой, он налил его в простую металлическую чашку и протянул мне.

— Пей. Выглядишь как смерть, — буркнул он, глядя куда-то мимо меня.

Я потянулась за чашкой, и в тот момент, когда мои пальцы обхватили тёплый металл, он не убрал свою руку. Наши пальцы случайно соприкоснулись.

И между нами пробежала крошечная искра статического электричества. Лёгкий, резкий щелчок, от которого мы оба вздрогнули, будто нас ударило током от одного из моих механизмов. Он резко отдернул руку, я чуть не расплескала чай.

Я подняла на Джеймса глаза, чтобы извиниться за неловкость, и замерла. Он смотрел на меня. Но это был уже не взгляд расчётливого стратега, оценивающего свой ценный актив, или даже товарища по несчастью.

Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он впервые увидел не мои умения, а меня саму. И в глубине его обычно жёстких, как сталь, глаз появилась какая-то новая глубина, тревожная и затягивающая.

В них, в этих глазах, я увидела отражение собственного одиночества. И что-то ещё. Какую-то странную, неуместную нежность, которая казалась такой же чужеродной в этом месте, как и я сама. Это длилось всего одно мгновение, один укравшийся у времени вздох.

Он первым отвел взгляд, резко, словно поймав себя на чём-то запретном. Он сделал большой глоток из своей чашки, сморщился от горечи и прочистил горло.

— Завтра принесу тебе образцы их нового обмундирования, — сказал он, и его голос снова стал деловым и ровным. — Слухи ходят, что у верхних появилась какая-то новая защита на доспехах. Надо будет разобраться.

Он говорил о работе, о войне, о практических вещах. Но что-то в воздухе безвозвратно изменилось. Что-то незримое и хрупкое, что родилось в тишине после двух исповеданий и расцвело в мгновенном, случайном прикосновении. Теперь в нашем укрытии витал не только запах озона и цветов, но и тонкий, тревожный аромат возможности.

Джеймс ушел, и дверь в оранжерею тихо захлопнулась, оставив меня в одиночестве среди незавершённых чертежей и тихо жужжащих механизмов. Но на этот раз тишина не была гнетущей. Она была… наполненной.

Я ещё долго смотрела на ту дверь, словно ожидая, что он вернётся. Он был опасен. Непредсказуем.

Его мир, его методы — всё это должно было пугать меня до полусмерти. И где-то в глубине души этот страх ещё тлел. Но поверх него возникло нечто новое.

Он был честен со мной. Жестоко, прямо, без прикрас. И в его глазах, когда он смотрел на меня, я видела не просто ценную вещь, не инструмент. Я видела человека. Пусть и сломанного, пусть и безумного, но человека.

Я медленно подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к тому месту на тыльной стороне ладони, где коснулись его пальцы. Кожа всё ещё слегка пощипывала, будто сохранила память о той крошечной искре. Это было глупо. Детски. Но я не могла остановиться.

Впервые с того самого момента, как я очнулась в грязном переулке Лилилграда, отчаянная попытка выжить перестала быть просто вынужденным союзом по необходимости. Во мне шевельнулось что-то другое. Что-то тёплое и трепетное. Связь.

Он был моим якорем в этом безумном, опрокинутом мире. Той точкой опоры, которая не давала мне сорваться в пустоту. А я… я становилась его мечом. Остриём, которое он направит против своих врагов. Раньше эта мысль заставляла бы меня содрогнуться. Но сейчас, стоя в моём тихом, зелёном раю, с лёгким жжением на коже, она больше не пугала.

Она согревала изнутри тихим, упрямым огоньком. Возможно, здесь, на дне этой проклятой ямы, среди хаоса и копоти, я нашла нечто гораздо большее, чем просто убежище или шанс на выживание. Возможно, я нашла то, чего у меня не было даже в моём «идеальном» мире с магией.

Возможно, я нашла дом.