Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 15 Кларити

Мы шли молча, петляя по лабиринту знакомых до тошноты тоннелей. Я не видела ничего, кроме его спины — широкой, чуть сгорбленной, и ритмичного движения трости, которая отстукивала дробь, под которую неровно билось моё сердце. Стук-скреб, стук-скреб. Будто отсчитывала секунды, оставшиеся до чего-то важного.

В голове проносились обрывки, как осколки разбитого зеркала: масляная улыбка Дариса, холодные дула стражников, оглушительный грохот, за которым последовала его рука — сильная, цепкая, вытаскивающая меня из-под груды пыли и страха.

И вот он привёл меня обратно. В то самое здание, откуда я сбежала с таким высокомерием. В ту самую мастерскую, где мы впервые говорили, и где я, пропитанная чужой кровью, сказала, что иду наверх. Круг замкнулся. Ирония была горькой, как полынь.

Он отворил дверь и молча пропустил меня вперёд, жестом.

— Проходи. Присядь, — сказал он просто, без прежней насмешки.

Я вошла и замерла посреди комнаты, на том самом месте. Здесь всё было так же, до последней пылинки: тот же массивный стол, заваленный картами, те же тени, пляшущие на стенах, тот же знакомый запах — металла, дыма и чего-то ещё, неуловимого, что было его запахом.

Но теперь я смотрела на всё это другими глазами. Это была не ловушка. Это было убежище. Единственное место в этом аду, где за мной хотя бы пришли. И на этот раз здесь не было трупов.

Джеймс медленно, с видимым усилием прошёл к креслу, стоявшему в дальнем углу комнаты, и тяжело опустился в него. Старые пружины жалобно заскрипели, приняв его вес.

Он положил свою потрёпанную трость на стол, за которым я ещё так недавно, казалось, в другой жизни, чинила какую-то безделушку, и провёл ладонью по лицу, смахивая пыль взрыва и вековую усталость.

Он выглядел не просто уставшим после боя — он выглядел выжатым досуха, почти что пустым, будто все силы, все эмоции остались там, в том кабинете, где он стрелял в собственного брата.

Я так и осталась стоять посреди комнаты, не решаясь пошевелиться. Та дикая дрожь, что колотила меня изнутри, наконец утихла, оставив после себя странное, почти ледяное спокойствие. Как будто после урагана, когда всё внутри выжжено и опустошено, и остаётся только тишина и ясность.

Он молча смотрел на меня через стол, заваленный деталями и инструментами. И это был уже не тот взгляд, что раньше — не любопытство к диковинке, не холодная оценка угрозы или потенциального ресурса. Он смотрел на меня как на равного. Как на того, кто прошел через тот же огонь, видел ту же грязь и предательство, и не сгорел. Как на союзника, чью ценность он проверил в деле.

— Спасибо, — наконец выдохнула я.

Слово вырвалось само, тихое, без намёка на пафос или театральность, но до краёв наполненное тем, что я чувствовала в этой ледяной пустоте, — признательностью, граничащей с изнеможением.

Он просто кивнул, не меняя своего уставшего, отрешённого выражения.

— Я помогаю редко, — сказал он, его голос был низким и хриплым, как скрежет камня. — Но, если уж помог, значит, ты этого стоишь. И я обещал тебе защиту. Я сдержал слово. Я её дал.

В его словах не было ни намёка на желание произвести впечатление, вызвать ответную благодарность или что-то потребовать. Это была простая, суровая констатация факта, не требующая украшений. И именно в этой простоте, в этой полной отсутствии всякой игры и притворства, заключалась его настоящая, неоспоримая сила. Сила, которая была куда надежнее всех золочёных обещаний и благородных речей его брата.

— Ты видела их, — начал он. Голос был ровным, без эмоций, чистый деловой расчёт. — Видела, как они встречают предложение о помощи. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело.

Я молча кивнула. Понимала. Слишком хорошо. Холодные глаза Дариса, направленные на меня стволы — этот урок был выжжен в памяти огнём.

— Ты — маг. Артефактор. — Он откинулся на спинку кресла, и оно снова жалобно застонало. — Ты можешь создавать то, против чего у них нет защиты. Никакой'.

Он не спрашивал. Не сомневался. Он констатировал факт, как будто читал инструкцию. Он видел меня насквозь — мой страх, мою ярость, и то, что пряталось под ними — тот самый потенциал, из-за которого всё это и началось.

— Им нельзя позволить победить, — добавил он тише, и в глубине его усталых глаз мелькнула та самая искра. Искра того самого безумия, за которое его, наверное, и прозвали Безумным. Но сейчас она не отталкивала. Нет. Она заставляла присмотреться, задуматься: что же творится в голове у этого человека? Мне дико захотелось это разгадать, докопаться до сути, понять, что заставляет его идти против всего мира. — Они сотрут нас в порошок. В буквальном смысле. Нам не останется места.

Я снова кивнула, не в силах отвести взгляд. Слова были закончены. Теперь я была готова не просто слушать, а слышать.

— Вот моё предложение, — Джеймс сложил руки на столе, и его пальцы, покрытые старыми шрамами и въевшимся машинным маслом, сплелись в тугой, несгибаемый замок. — Ты остаёшься здесь. В моих владениях. Я предоставляю тебе мастерскую — не лачугу, а настоящее рабочее место. Всё, что нужно: инструменты, материалы, чертежи, если понадобятся. Полную защиту. И абсолютную неприкосновенность. Никто, ни одна душа в Поднебесье, не сунется к тебе с вопросом или угрозой без моего прямого разрешения.

Он перечислил условия ровным, деловым тоном, без эмоций, будто говорил о поставках угля или провизии. Но за каждым простым, будничным словом стояла реальная, ощутимая сила и власть, добытая в бесчисленных подпольных войнах этого города. Это не были пустые обещания.

— Твоя задача — оружие. — его взгляд, прежде уставший и отрешённый, стал тяжёлым, как свинец, и упёрся в меня, словно пытаясь прощупать саму душу. — Оружие против магов. Против их энергетических щитов, против их заклинаний, против тварей, которых они могут призвать из иных слоёв. Всё, что может дать нам хоть каплю преимущества в темноте. Всё, что может их остановить, ранить, убить. Всё, что может уровнять наши шансы.

Я слушала, и внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Создавать оружие… Этому не учили в Академии. Нас учили созидать, творить, улучшать жизнь. Собирать механических помощников, чинить сложные агрегаты, вкладывать магию в мирные артефакты.

То, о чём он просил, было тёмной, запретной стороной моей профессии. Силой, чтобы калечить и убивать тех, кто, по сути, был мне подобен. Кто обладал тем же даром, что и я.

— Ты будешь под моей защитой, — повторил он, и в его голосе не было ни капли сомнений или неуверенности. Только факт. — Никто. Ни торгаши живым товаром, что рыщут по трущобам, ни золочёные стражники Верхнего города, которым прикажут найти и обезвредить. Ты становишься моей личной… инвестицией.

Он сделал небольшую, но очень важную паузу. Он не сказал «пленницей». Не сказал «рабом». Он сказал «инвестицией». Это был продуманный, взвешенный нюанс. Инвестицию берегут, в неё вкладываются, о ней заботятся, от неё ждут отдачи. В этом слове, несмотря на весь его цинизм, сквозила определённая… честность. Прямота, которую я уже успела оценить.

Я сделала шаг вперёд, до самого края стола, и уперлась в него ладонями. Шершавая древесина впивалась в кожу, но эта легкая боль была кстати — она помогала сохранять ясность мысли, не давала голосу дрогнуть.

Вся внутренняя дрожь и неуверенность смолкли, их сменила странная, холодная твёрдость, рожденная отчаянием и пониманием, что терять мне уже нечего.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление чётко, без тени колебаний. — Я согласна. Я остаюсь. Но… — я сделала небольшую, но весомую паузу, — … у меня тоже есть условия. И они не обсуждаются.

Мужчина медленно, почти лениво поднял бровь. В его усталых, видавших виды глазах мелькнуло нечто — сначала лёгкое удивление, а следом, как мне показалось… быстрое, молниеносное одобрение?

Казалось, он не ожидал, что у меня хватит духу не просто принять его ультиматум, а начать торговаться с ним на его же территории, смотря прямо в глаза.

— Первое, — заявила я, впиваясь в него взглядом, пытаясь донести всю серьёзность своих слов. — Я не буду создавать оружие для убийства беззащитных. Никогда. Только против тех, кто сам носит доспехи и держит в руках оружие. Против вооружённых магов и солдат Верхнего города. Никаких расправ над мирными жителями, над слугами, над теми, кто не может дать отпор. Это мой ультиматум.

Я видела, как он слушает, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым.

— Второе, — продолжила я, и голос мой окреп, наполняясь силой собственного, выстраданного решения. — Я не буду делать то, что считаю аморальным. Никаких устройств для пыток, никаких «артефактов чумы» или прочей запретной ереси, о которой я читала в архивах. Только честное оружие для честной войны. Если, — я с горькой иронией подчеркнула это слово, — можно назвать хоть что-то в этом аду честным.

Джеймс не перебивал, а на его губах дрогнула едва заметная улыбка. Одним только взглядом он дал понять, что я могу продолжать, и я заговорила снова, выдержав приличную паузу.

— И третье, — закончила я, не отводя от него глаз, чувствуя, как последние остатки страха сменяются решимостью. — Вы предоставите мне всю возможную информацию о магии, которую только сможете найти. Всё, что у вас есть. Отчёты о стычках, описания их тактики, обрывки их заклинаний, сведения об артефактах. Мне нужно знать, против чего я работаю. Что они могут, как думают, каковы их слабости. Без этого я буду просто тыкаться в темноте, а вы не получите ничего стоящего.

Я стояла, слегка подавшись вперёд, и ждала. Воздух в комнате снова натянулся, как струна, но на этот раз по-другому. Это была не угроза, а переговоры. Диалог. И наконец я чувствовала, что контролирую хоть что-то в своей собственной жизни. Хоть эти три пункта. Но они были моими.

Джеймс смотрел на меня несколько долгих секунд, не моргая. В его усталых глазах я видела, как что-то смещается, перестраивается. Он видел уже не ту перепуганную, потерянную девчонку из другого времени, что упала к его ногам в переулке, а человека, способного смотреть в лицо реальности и стоять на своём. Партнёра по сделке. Пусть и не по своей воле, пусть и загнанного в угол, но сохранившего свои принципы.

Уголки его губ дрогнули, вытянувшись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но без тени тепла.

— Честная война? — его голос прозвучал с лёгкой, привычной усталой иронией. — В этом мире такое редко встретишь. Почти музейная редкость. Как единорог или благородный советник.

Он медленно, с привычным усилием, подавшись корпусом вперёд, поднялся с кресла. Пружины снова жалобно взвизгнули. Он опёрся костяшками пальцев о стол, и я увидела, как напряглись мышцы на его предплечьях.

— Но ладно. Принимаю твои условия. Никаких расправ над мирными. Никакой тёмной магии и прочей мерзости, о которой ты начиталась в своих книжках. Только солдаты. Только те, кто сам выбрал этот путь и держит в руках оружие.

Он протянул мне руку через стол, заваленный железом и бумагами. Не изящную, ухоженную кисть аристократа, а сильную, широкую, испещрённую шрамами и старыми мозолями руку рабочего, бойца и, по сути, правителя этого подземного царства. Это была рука, которая держала и оружие, и инструмент, которая и ломала, и строила.

Я посмотрела на его ладонь, на грубую кожу, на следы давних порезов, потом подняла взгляд ему в глаза. И не увидела в них ни капли обмана, хитрости или желания меня переиграть. Только ту самую холодную, несгибаемую решимость и ту странную, искривлённую, но стопроцентную честность, которая, как я уже поняла, была его главной валютой в этом мире лжи.

Я сделала глубокий вдох и вложила свою, ещё чистую и нетронутую, руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — хватка была твёрдой, крепкой, как стальные тиски, но не сокрушающей. Надёжной. В этом рукопожатии не было дружбы или доверия. Но было взаимное признание и договор.

Сделка была заключена. Моя судьба, хоть я этого и не желала всеми фибрами души, была теперь намертво прикована к его войне, к его борьбе, к его ненависти. Но впервые с того момента, как я очнулась в этом аду, у меня появилось чёткое, осязаемое чувство, что я хоть что-то, хоть эти три пункта, решаю сама. И этот крошечный островок контроля в бушующем океане хаоса стоил очень многого.

— Мастерская будет готова завтра, — сказал он, разжимая пальцы, и моя рука, вдруг ставшая странно легкой и пустой, опустилась вдоль тела. — В старом складе у Водостока. Помещение небогатое, но просторное и с хорошей вентиляцией. Всё, что нужно — инструменты, материалы — составляй список и отдай Гаррету. Чёрт, — он хрипло кашлянул, — даже если тебе звёзды с неба понадобятся, найду способ их достать. Или не хуже того.

Он развернулся и подошёл к старому, потертому до дыр шкафу, достал оттуда бутылку с мутной желтоватой жидкостью, больше похожей на технический спирт, и два не первой свежести стакана с надтреснутыми краями.

— Выпьешь? — спросил он, и осколки стекла звякнули в его грубых ладонях. — За наш… вынужденный альянс. Или как там это теперь стоит назвать?

Я молча кивнула. Мне в тот момент было абсолютно плевать, что это за отрава. Виски, самогон, разведённый ацетон — мне отчаянно нужно было что-то, чтобы заглушить подступающую к горлу внутреннюю дрожь, которая, несмотря на всё принятое решение и видимое спокойствие, снова пыталась вырваться наружу.

Он налил по две щедрые порции и протянул мне один из стаканов. Я взяла его, почувствовав шершавость стекла, и, не моргнув глазом, одним решительным движением опрокинула всё содержимое в себя.

Жидкость обожгла горло огненной волной, заставив выступить предательские слезы, но внутри растеклась тяжёлым, почти обжигающе-согревающим комом, на время вытеснив ледяную пустоту.

— Добро пожаловать в Поднебесье, Кларити, — произнёс он, и в его всегдашнем хриплом, прокуренном голосе впервые за весь вечер прозвучала не сухая ирония или приказная резкость, а нечто отдалённо похожее на грубое, но искреннее тепло. На понимание. На солидарность между двумя людьми, по своей воле запершими себя в этой клетке.

Я поставила пустой стакан на стол с глухим, финальным стуком. В этом звуке, казалось, окончательно затих отзвук всех моих прежних жизней — беглой аристократки, напуганной жертвы обстоятельств, наивной просительницы, молящей о пощаде.

Прах был развеян. Теперь я была оружейником в частной армии безумного хромого барона подполья. И, по чудовищной иронии судьбы, это было самое ясное, честное и недвусмысленное определение себя за всё это время.

У меня была роль. Была цель. Были условия. И был стакан самого отвратительного пойла в мире, который я только что разделила с единственным человеком в этом городе, который смотрел на меня без желания убить, купить или продать. Пока что.

Меня отвели в ту же комнату, что и в прошлый раз. Те же решётки на окне, тот же скрипучий пол. Но на этот раз я не чувствовала себя в ловушке. Эти стены были не клеткой, а крепостью. Доверие, купленное не словами, а кровью и взрывом, оказалось прочнее любых замков.

Я подошла к окну и уперлась лбом в прохладное стекло, глядя на мигающие внизу неоновые огни. Они выхватывали из тьмы клочки ржавых крыш, груды хлама, силуэты людей. Этот город был уродливым, жестоким и смертельно опасным.

Но он был честным. Он не прятал своё гнилое нутро за блестящими мраморными фасадами и сладкими, фальшивыми улыбками. Здесь всё было, как есть: голод, ярость, борьба. И в этой отчаянной простоте была своя, исковерканная правда.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Пути назад не было. Академия, будущее, семья, которая отреклась — всё это уплыло в туман, стало сказкой, не имеющей ко мне отношения.

Но теперь, здесь, в самом сердце этого ада, у меня появилась цель. Не та, что навязали другие, а своя. Защитить это гнездо хаоса. Дать этим отчаявшимся, озлобленным людям шанс против тех, кто смотрел на них свысока, как на насекомых. Использовать свой дар не для служения, а для сопротивления.

Я была Кларити Доусон, маг-артефактор. И чёрт возьми, я собиралась перевернуть этот прогнивший мир с ног на голову. Начиналась моя война.