Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 24 Джеймс

Я стоял у штурвала «Призрака» — так мы назвали этого стального зверя — и сжимал набалдашник своей трости до хруста в костяшках пальцев. Не из-за страха. Нет. Из-за адреналина, что жёг мне кровь.

Внизу, под нами, раскинулся один из ключевых заводских комплексов Верхних. Он сиял, как наглое скопление светляков, слепящих глаза, — символ их власти, их сытого благополучия. Сегодня мы погасим этот свет.

Ветер бил в обшивку, завывая в расщелинах и стяжках, и весь корабль отзывался лёгкой, едва уловимой вибрацией. Как хищник, затаивший дыхание перед прыжком. Мы были небом, а они — всего лишь землёй. И сегодня мы напомним им об этой простой, неоспоримой истине.

Кларити стояла рядом, опираясь локтями на поручень. Её лицо в призрачном свете приборной панели было бледным, но глаза… её глаза горели холодным, неумолимым огнём. Это была её идея. Её оружие. Её ночь. И она смотрела вниз не с трепетом, а с вызовом.

— Стабильно держим высоту, — раздался низкий голос Гаррета. Он не отрывал взгляда от разложенных на столе навигационных карт. — Их системы всё ещё «спят». Твоя волшебная палочка, — он кивнул в сторону Кларити, — творит чудеса. Они даже не видят нас.

Я посмотрел на неё. Она держала в руках не жезл, а сложный пульт, утыканный кристаллами, что мерцали кроваво-рубиновым светом. Её «глушилки» работали безотказно. Она не просто пробила их оборону — она отключила им целое небо. Сделала их слепыми и глухими.

Я сделал шаг вперёд, к краю мостика. Воздух был пронизан статикой от её устройств, пахло озоном и напряжённым ожиданием.

— По моей команде, — сказал я, и мои слова повисли в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей и шипением магии. — Готовьтесь.

Я дал сигнал. Не криком, который мог бы сорваться с губ какого-нибудь истеричного полевого командира, а простым, чётким поднятием руки. И тишину на мостике, густую, как смог, прорезал нарастающий, ровный гул. Он шёл отовсюду — из стен, из пола. Это заряжались эмиттеры, встроенные в самое брюхо «Призрака». Корабль напрягся, как живой.

— Огонь.

Моё слово было тихим, но оно срезало гул, как лезвие. И корабль выдохнул.

Не было оглушительных раскатов, не было ослепительных вспышек, от которых слезятся глаза. Вниз, в самое сердце сияющего завода, ударили странные, пульсирующие сгустки энергии. Они были похожи на молнии, но неяркие, почти чёрные, искажавшие воздух вокруг себя. Они не взрывали, они пожирали.

Магические барьеры, эти гордые, сияющие купола, что столетиями доказывали неприкосновенность Верхних, встретили удар. Они вспыхнули — коротко, отчаянно, ослепительным белым светом. И рассыпались. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу хрустом, донесшимся до нас даже на этой высоте. Словно гигантское невидимое стекло разом треснуло на миллиарды осколков, превратившихся в пыль.

И тогда внизу началось. Сначала — замирание. А потом — та самая, сладостная для моего глаза паника. Крошечные, с высоты похожие на букашек фигурки стражников заметались. Они бежали, тыкали пальцами в небо, их отработанная дисциплина рассыпалась в прах, потому что муравейник остался без крыши. Совсем.

— Прямое попадание! — донёсся до меня сдавленный, ликующий крик Лиры с её поста наводчика. Она впилась пальцами в края своего прицела. — Их щиты — пыль, босс! Чёртова пыль! Они голые!

Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки. Не злой. Нет. Презрительной. Они так надеялись на свои игрушки. А мы принесли с небес молот.

— Второй залп! — мой голос прозвучал твёрдо, как обсидиан. — По энергетическим ядрам! Доведите их до перегрева!

«Призрак», послушный моей воле и рукам рулевого, плавно, почти грациозно развернулся. Из его брюха снова хлестнули искажённые потоки энергии, но на этот раз их удар сопровождался оглушительными, удовлетворяющими раскатами. Это взрывались перегруженные силовые конденсаторы завода. Мы не ломали стены — мы выжигали им душу.

Оранжевые, ядовитые вспышки одна за другой озаряли ночь, отбрасывая от корпусов цехов гигантские, пляшущие в агонии тени. Это было ужасающе. И дьявольски красиво. Картина разрушения, которую я так долго носил в голове, наконец оживала, и она превосходила все мои ожидания.

Я бросил взгляд на Кларити. Она стояла, вцепившись в поручни так, что её костяшки побелели, но её взгляд был не испуганным, а сосредоточенным. Её губы беззвучно шептали что-то — вероятно, расчёты, оценки эффективности её оружия, мысленные пометки на будущее. Она была не просто свидетельницей. Она была архитектором, режиссёром этого рукотворного апокалипсиса.

Я смотрел на нее, и восхищался. Она была королевой здесь и сейчас. Королевой этого хаоса, безумия, что мы породили вдвоем. И этот огонек в ее глазах, когда она сейчас, сосредоточена и выискивает новые возможности прямо здесь, на поле этого хаоса, меня манил.

Я хотел ее прямо сейчас, однако были дела важнее.

Наконец, снизу донеслись жалкие, запоздалые всплески. Светящиеся сгустки магических атак взмывали в небо, пытаясь достать нас. Но без своих систем наведения, без координации, их заклинания были похожи на плевки. Они рассеивались в холодном воздухе далеко под нами, не в силах даже коснуться обшивки.

Мы парили в звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом наших двигателей и музыкой разрушения внизу. Мы были неуязвимы. Не солдаты, не партизаны. Боги войны, сеющие хаос с той самой высоты, что они считали своей вотчиной. И в этот момент я понял, что Кларити подарила мне не просто оружие. Она подарила мне небо.

Именно в момент нашего полного триумфа это и случилось.

Когда я уже почти поверил в нашу неуязвимость, с западного края дымящегося комплекса взмыла в небо яркая, алая сигнальная ракета. Но это была не магическая вспышка, которую могли бы поглотить наши глушилки. Это была старая, добрая, химическая — простая и безотказная.

— Что это? — рявкнул я, инстинктивно чувствуя подвох.

Ответ пришёл через секунду.

С крыши дальнего, почти нетронутого склада ударил луч мощного прожектора. Ослепительный, белый, он поймал нас в свой крест, как бабочку на булавку. Старая, добрая механика. Никакой магии. Мой брат оказался способным учеником. Он учился на своих ошибках.

А потом с той же крыши взметнулся к небу целый сноп тёмных, коротких искр. Это был не одиночный выстрел. Это был залп. Залп из десятка тяжёлых, стационарных арбалетов. Тех самых, что стреляли огромными, противодирижабельными болтами — тупыми, уродливыми, но смертоносными кусками железа.

— Полный вперёд! Резко! — закричал я, но было уже поздно.

Мы рванули, пытаясь выйти из луча, из зоны обстрела. Большинство болтов с воем пронеслось мимо, но один, самый удачливый или самый меткий, впился в нашу кормовую часть. Раздался оглушительный, скрежещущий звук — звук рвущегося металла, ломающихся рёбер жёсткости.

Весь дирижабль содрогнулся, как раненый зверь, и накренился. И тут же я услышал короткий, обрывающийся крик. Кларити, стоявшая у открытого смотрового люка, не удержалась на ногах. Её отбросило, и она с глухим стуком ударилась плечом о металлический косяк, прежде чем упасть на колени.

— Кларити! — мой собственный голос прозвучал хрипло, дико, почти по-звериному, заглушая на секунду и вой ветра в пробоине, и тревожный скрежет повреждённой обшивки. Всё внутри меня вдруг сжалось в один сплошной, ледяной и тяжёлый ком. Сердце просто упало куда-то в пятки.

Она схватилась за плечо, и по её лицу пробежала судорога боли, но уже через мгновение, с силой, которой я в ней даже не подозревал, она выпрямилась во весь рост, упершись ладонью в стену для устойчивости.

— Я в порядке! — крикнула она, и в её глазах, полных слез от боли, горел не страх, а знакомая, стальная решимость. — Сквозное, просто царапнуло! Кость цела! Рулевые тяги не задеты! Держи курс, Джеймс, надо убираться отсюда, пока они не добили!

Но я её уже почти не слышал. Её слова доносились до меня как сквозь вату, будто я находился под водой. Вся та ярость, что копилась годами, всё моё накопленное безумие, вся моя хищная, дикая сущность вдруг сфокусировалась в одной-единственной точке — на той чёрной, плоской крыше, откуда пришёл этот чёртов болт. Они посмели атаковать не просто корабль. Они посмели поднять руку на неё. На мою Кларити.

Я рванулся от штурвала, оставив корабль на автопилоте, и бросился к ближайшему пулемёту, встроенному в борт. Это была не магическая игрушка, не изящный эндер-пистолет, а старый, уродливый, проверенный в двадцати стычках «Молот», который плевался свинцом калибром с мой палец.

— Гаррет! К штурвалу! — зарычал я, вцепляясь в ледяные на ветру рукоятки. — Разворачивай нас! Левый борт к той крыше, я сказал!'

— Джеймс, нет, опомнись! — отчаянный, срывающийся крик Кларити пробился сквозь гул ветра и грохот. — Это же ловушка, они нас выманивают! Уводи корабль, сейчас же, это приказ!

Но её голос был для меня уже далёким эхом, пустым звуком. Я прильнул щекой к ледяному металлу прицела. В его запотевшем перекрестье запрыгали крошечные, суетливые фигурки арбалетчиков.

Они возились вокруг своих установок, торопливо перезаряжая их. Сейчас они казались мне просто муравьями. А я был тем, кто сейчас принесёт на их муравейник тяжёлый, безжалостный сапог.

Они ранили её.

Они заплатят за это. Каждый. До одного.

«Призрак» с неохотным скрипом, будто старый пес, повинуясь усилиям Гаррета, тяжело развернулся на месте. Весь его израненный корпус застонал, затрещал по швам, и где-то внизу с грохотом отвалился кусок обшивки. Мне было плевать.

В тот момент мне было плевать на всё. Я даже не стал целиться как следует — просто вжал гашетку до упора, отдавая «Молоту» всё, что у него было.

Оглушительный, яростный рёв пулемёта заполнил собой весь мир. Длинные, ядовито-красные трассирующие очереди прошили крышу того чёртова склада, словно раскалённые спицы. Они высекали снопы ослепительных искр из металлических балок, поднимали в воздух целые тучи бетонной пыли и щебня. Те самые фигурки, что секунду назад суетились там, просто исчезли. Сметены, разорваны в клочья, стёрты в пыль в этом аду, который я сам и вызвал.

Прожектор, что держал нас в своём луче, погас, разбитый вдребезги меткой очередью. И на несколько секунд воцарилась оглушительная, звенящая тишина, контраст после рёва пулемёта был почти физически болезненным. Её нарушал лишь натужный, надрывный гул наших повреждённых моторов и бешеный, учащённый стук моего собственного сердца, отдававшийся в висках. В ушах стоял оглушительный звон.

И тут я почувствовал её взгляд. Я не оборачивался, не мог оторваться от того, что натворил, но кожей спины, каким-то внутренним чутьём ощущал, как Кларити смотрит на меня.

Её взгляд был тяжёлым, как свинцовая плита, полным немого, но красноречивого укора за эту вспышку ярости, которая могла стоить жизни всему экипажу… и чего-то ещё, более сложного. Не одобрения, нет. Но… понимания? Она ведь знала меня. И видела совершенно ясно, что это была не тактическая необходимость. Это была голая, первобытная месть.

— Босс! — голос Гаррета, резкий и натянутый, как тетива, вонзился в моё сознание и грубо вернул к реальности. — Их дирижабли! С севера! Две здоровенные туши, несутся на нас на всех парах!

Сладкий, медный привкус мести во рту тут же сменился знакомой, терпкой горечью прагматизма и ответственности. Моя маленькая, личная расплата была стремительной и до дикости удовлетворительной, но до смешного кратковременной. Шоу, как говорится, окончено. Пора было уносить ноги, пока нас не окружили и не добили, как подранка в поле.

— Отбой! Все по местам! Полный вперёд, на юг! — заорал я, отрываясь от пулемёта.

Адреналин ещё плясал в жилах, но ярость уже отступила, сменившись знакомым, леденящим душу расчётом. Пора было зализывать раны и считать потери.

Мы рванули, оставляя позади дымящиеся руины завода. Наши эмиттеры снова загудели, создавая завесу статических помех для двух дирижаблей, что уже вынырнули из-за горизонта. Пусть попробуют найти нас в этом электронном тумане.

Я подошёл к Кларити. Она всё ещё стояла, прислонившись к стене, и держалась за плечо. Её лицо было бледным, но сжатые губы выдавали не боль, а скорее ярость.

— Покажи, — приказал я, и мой голос прозвучал резче, чем планировалось.

Она молча отняла руку. На её коже, чуть ниже ключицы, уже расползался тёмно-багровый, отвратительный синяк. Сквозного ранения не было, кость, слава всем чёртям, цела.

Пустяк. Ссадина, которую любой из моих людей отряхнул бы с усмешкой. Но вид этой фиолетовой отметины на её коже снова заставил что-то холодное и опасное шевельнуться у меня внутри.

— Глупость, — прошипела она, но на этот раз её взгляд был прикован не к своей ране, а ко мне. В её глазах не было страха, лишь острая, аналитическая ярость. — Рисковать кораблем, экипажем, всей операцией… из-за царапины. Это была непростительная эмоция, Джеймс.

Я шагнул ближе, перекрывая ей путь. Моя рука поднялась и сжала её здоровое плечо. Не для утешения. Для утверждения.

— Это не царапина, — ответил я, и каждое слово было обточенным, как лезвие. — Это они перешли черту. Они подняли руку на тебя. И я просто напомнил им, что за это бывает.

Мы приземлились в нашем укрытом ангаре, глубоко на дне Поднебесья, где рёв двигателей тонул в привычном гуле трущоб. Технически триумф был полным.

Завод лежал в руинах. Их хвалёная магическая защита, этот символ неприкосновенности, была обращена в пыль. Слово «Призрак» теперь будут шептать с ужасом в сияющих залах Совета.

Но когда я стоял и смотрел, как Лира, хмурясь, накладывает тугую повязку на плечо Кларити, я понимал: сегодня мы выиграли не просто бой. Мы пересекли другую черту. Они посмели ударить в то, что было моим. Не в мой корабль, не в моё орудие. В неё. И мой ответ — тот яростный, слепой шквал огня — был посланием, понятным без слов. Они это запомнят. Надолго.

Кларити поймала мой взгляд поверх головы Лиры. Её лицо было бледным от боли, но губы дрогнули в слабой, победоносной улыбке.

— Сработало, — выдохнула она, и в её голосе звучала усталая гордость гения. — Всё сработало, как я и планировала. Их щиты не просто пали. Они исчезли'.

— Да, — согласился я, подходя ближе. Моя тень накрыла их обеих. — Ты переписала правила игры.

Я посмотрел на повязку, за которой угадывался багровый синяк.

— Но в следующий раз, — продолжил я, и мой голос стал тихим и опасным, — я не позволю им даже поднять на тебя глаз. Не говоря уж о арбалете.

Она не спорила. Не напомнила мне о тактике, о рисках, о неоправданной эмоции. Она просто смотрела на меня, и в её молчании, в этой тихой покорности факту, было всё, что мне нужно было знать.

Её боль стала моей болью. Её война — моей войной. И та хрупкая, невидимая граница, что когда-то разделяла лидера и оружейника, союзника и партнёра, окончательно стёрлась. Теперь мы были одним целым. И любой, кто посмеет тронуть одно, будет иметь дело с другим.