Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 10 Джеймс

Воздух в кабинете Джеймса был густым от дыма и злости. Табак — дешевый, горький, точно сама их жизнь. Дым висел сизой пеленой, смешиваясь с запахом пота и машинного масла.

Комната, больше похожая на логово, заваленная деталями и чертежами, сегодня не могла поглотить это напряжение. Оно висело тяжелее свинцовых труб.

Мои люди, самые верные, те, с кем я из грязи в князи лез, сейчас напоминали стаю загнанных волков. Сидели, стояли, прислонившись к стенам — позы у всех были уставшие, а глаза горели.

— Они приняли этот чертов закон! И мы никак не ответим? — рычал Гаррет, самый горячий из них. Его кулаки, вечно в ссадинах и масле, сжимались и разжимались, будто он пытался раздавить саму мысль об этом.

— Наш ответ должен быть в любом случае, ты же это понимаешь? — вторила ему Лира, ее голос был резким, как стук шестеренок.

Она всегда требовала действий, любой ценой. Сидела, закинув ногу на ногу, и постукивала каблуком по ящику с патронами — тук-тук-тук, словно отсчитывала секунды до взрыва.

Я слушал, откинувшись в кресле, старом, с протертой до дыр кожей, и чувствовал, как знакомая головная боль нарастает с каждой секундой, пульсируя в виске. Они не видели картины целиком. Они видели только удар, на который нужно немедленно ответить ударом. Как всегда.

— Я слышал, они собираются провести зачистку, — мрачно произнес Олег, мой стратег, снимая очки и устало протирая глаза. — Спустят своих золоченых стражников, чтобы забрать наше оружие и поубивать, кого по пути встретят.

Слово «зачистка» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. Каждый в этой комнате знал, что оно значит. Тишина стала густой, как смог над городом.

— Наших уже гребут, — бросил кто-то с краю, из угла, где дым был особенно густ. Голос прозвучал приглушенно, будто сквозь зубы. — Говорят, везут на остров Джеревиль.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Не та, что бывает перед бурей, а та, что наступает после взрыва — густая, давящая, полная призраков тех, кого уже нет. Даже Гаррет замолчал, уставившись в замызганный пол.

Все знали про Джеревиль. Это был не остров, это — братская могила с красивым названием. Промозглый клочок земли посреди ядовитого моря, куда свозили тех, кого хотели забыть. Оттуда не возвращались. Никогда. Сама мысль о нём заставляла поёжиться — будто по спине пробежал ледяной паук.

— Нам не хватает людей, Джеймс! — Гаррет снова заговорил, но его тон стал другим — не яростным, а почти умоляющим. Он сделал шаг вперёд, разводя руками. — Что мы можем? Шила на мыло! Надо залечь на дно! Переждать! Свалить под развалины, в старые тоннели! Там они нас не найдут.

«Свалить?» — я мысленно повторил это слово, ощущая его горький привкус. Бежать. Спрятаться. Признать, что мы — крысы, которых выкуривают из норы. Моя рука сама потянулась к трости, стоявшей у кресла. Дерево было гладким, привычным. Единственное, что не менялось в этом аду.

Они сыпали абсурдными предложениями, рожденными страхом. Они думали, что, спрятавшись, они сохранят силы. Сидят себе в подвалах, курят этот дешёвый табак, ждут, когда всё утихнет. А потом высунут носы — а их мир уже украден. Дома заняты, улицы патрулируют чужие, а их имена стали просто воспоминанием.

— Если мы уйдем в тень сейчас, — подумал я, глядя на их испуганные лица, — Верхний город навсегда вобьет в нас этот страх. Мы никогда не вернем себе то, что имеем. Мы станем призраками в собственном городе. А призраков не боятся. Их просто не замечают.

Я медленно провёл рукой по лицу, чувствуя усталость всех последних дней. Они ждали ответа. Не паники, не страха — руководства. Даже сейчас, в своём смятении.

И тут заговорил Вектор, самый старый из моих подчиненных. Он отодвинулся от стены, с которой, казалось, сросся, и его глаза были полны не страха, а того самого горького торжества, что появляется, когда худшие ожидания сбываются.

— А я говорил! — его голос, хриплый от лет и дешёвого виски, прорезал гул. — Говорил про Дариса! Ещё тогда, когда он в первый раз с этими крысами с верхушек ужинать пошел.

Его слова впились в меня, как отравленный клинок. Каждое — точное, выверенное, будто он годами оттачивал этот упрёк.

— Говорил, что он тебе как брат, а семью не предает. Ну что, Джеймс? Где твой брат сейчас? А мы? Вот тебе и семья! Где мы теперь, а? В заднице, вот где!

Боль от предательства Дариса, которую я пытался загнать глубоко внутрь, запить, забыть в бесконечных делах, снова вырвалась на поверхность. Она горела в груди, острая и живая, смешиваясь с беспомощным гневом. Я снова видел, как он уходит, не оборачиваясь. Слышал этот щелчок замка.

— Что прикажешь нам делать, Джеймс?' — его вопрос прозвучал не как просьба о руководстве, а как обвинение. Словно это я во всем виноват. Словно это я своей слепой верой заставил брата поднять на нас оружие. Словно это я должен был предвидеть, что родная кровь окажется ядовитой.

Я видел, как его слова находят отклик в глазах других. Взгляды, полные отчаяния, теперь искали виноватого. Им нужна была цель для ярости, а Дарис был далеко, за бронированными стеклами Верхнего города. Он был недосягаем. Оставался я. Тот, кто доверял. Тот, кто недоглядел.

Хаос нарастал. Ропот превращался в гул, в перекличку обиженных и напуганных. Кто-то грубо чертыхнулся, кто-то с силой швырнул о стену пустую кружку. Бунт, пахнущий потом и страхом, был уже не за горами. Он витал в дымном воздухе, готовый вспыхнуть от одной искры. А Вектор смотрел на меня с тем же старым, горьким торжеством.

Я резко встал, и ножная рана — старая, знакомая, — тут же отозвалась тупой, ноющей болью. Чёрт бы побрал тот день и того падальщика, что её мне подарил.

Я не стал скрывать гримасы, да и бесполезно. Все знали про мою хромую ногу. Опираясь на трость, я сделал шаг к столу и с силой ударил по столешнице костяшками пальцев.

Грохот — глухой, тяжёлый — заставил всех вздрогнуть и разом замолчать. Даже Вектор, старый ворчун, прекратил своё нытьё. Всё замерли, как вкопанные, и все взоры, полные злости, страха и растерянности, уставились на меня. В комнате наступила та самая оглушительная тишина, что бывает перед бурей.

— Для начала — успокоиться', — мои слова прозвучали негромко, но с такой сталью в голосе, что даже Гаррет, этот горячий голова, невольно отступил на шаг. — Прекратите эту базарную толкотню. Вы мне уши прожужжали.

Я выдержал паузу.

— Мы не будем никуда уходить. — Я медленно обвел взглядом каждого, давая словам улечься. — Никаких подвалов. Никаких тоннелей. Мы будем хорошими, примерными мальчиками и девочками. Мы добровольно отдадим всё оружие, что попросят. И будем вести себя тише воды, ниже травы. Понятно?

На их лицах читалось шоковое непонимание. Рты приоткрылись, кто-то беспомощно моргал. Сдать оружие? Для них это было равносильно тому, что добровольно сдать свои жизни, свои клыки и когти. Это же — капитуляция! Полная и безоговорочная.

— Но наступит день, — я позволил себе кривую, безрадостную улыбку, скорее похожую на оскал, — когда мы заставим их ответить. За каждый ствол, за каждую насмешку, за каждый наш униженный взгляд. Они у нас ещё попляшут. И пожалеют, что вообще родились в своих золочёных чертогах.

Я сделал паузу, давая обещанию-угрозе повиснуть в воздухе.

— А теперь — по домам. И чтобы ни одной лишней искры. Ведите себя как тени.

Бунт был подавлен. Не их доверием или внезапной верой в мой план — нет. Старым, добрым авторитетом и тем страхом, который я всё ещё внушал. Они разошлись, ворча под нос, как побитые псы, но покорные. Ноги сами понесли их прочь от моего кабинета.

Я остался один в гробовой тишине. План был чертовски рискованный. Сдать оружие… Это пахло не просто капитуляцией. Это могло навсегда уничтожить нашу репутацию. Кто уважает того, кто добровольно разоружился? Но это был единственный способ выиграть время. Время — единственная валюта, что у нас ещё оставалась.

Мне нужно было кое-что проверить. Прямо сейчас. До того, как начнётся их «зачистка». Один противный, назойливый слух, который полз по подворотням, как ядовитая муха, и не давал мне покоя.

Я вышел на улицы Поднебесья, и вонь ударила в нос — привычная, как собственное дыхание: гарь, машинное масло и что-то сладковато-гнилое. Мне нужно было навестить одного ублюдка. Рината. Торговца. Торговца живым товаром.

Я ненавидел работорговлю всеми фибрами души. Мы с Дарисом… когда-то… поклялись искоренить её в этом городе. Смешно, да? Теперь один сидит наверху в своём золочёном кресле, а второй плетётся по вонючим переулкам к тому, кого поклялся уничтожить. Потому что прослышал, что у того появился «особый товар». Девчонка. С искрами в руках.

Каждая клеточка моего тела сопротивлялась этому пути, но что-то гнало меня вперёд, сильнее разума. Старый охотничий инстинкт. То самое щемящее чувство в груди, что шептало:

Иди. Иди и найди. Там твой ответ. Там твой шанс.

И я шёл, волоча свою проклятую ногу, в самое пекло, надеясь, что инстинкт меня не подведёт.

Дверь в конуру Рината была не заперта. Видимо, последние покупатели торопились. Я вошел внутрь, и меня ударил по носу знакомый, густой запах — медной крови и едкого страха, который еще не успел выветриться.

Картина, открывшаяся мне, была… живописной. Два здоровенных болвана, вечные тени Рината, лежали в неестественных позах, образуя на липком полу медленно растекающиеся лужи. Один застыл, схватившись за горло, другой — с удивлённым выражением на стеклянных глазах, уставившихся в потолок. Работа была, надо сказать, аккуратная. Не любительская.

А между ними стояла она. Хрупкая, вся перепачканная в грязи и чужой крови, с дикими, безумными глазами. В одной руке — нож, с которого ещё капало. А в другой… В другой плясали маленькие, яркие искры. Чистой, ничем не замутнённой магии. Та самая «искорка», о которой ползли слухи.

Я видел таких, как она, лишь однажды — магов, что один раз посещали Верхний город. Но те никогда не опускались до грязной работы ножом. Их магия была парадной, как их золочёные мундиры. Эта же… эта была иной. Дикой. Голодной. И смертельно опасной.

— А ты еще кто такой? — её голос был хриплым от напряжения, рваным, как её дыхание. Искры на руке вспыхнули ярче, осветив её бледное, испачканное лицо. — Покупатель, да? Пришёл за своим куском мяса?

В её взгляде была такая смесь ярости, страха и отчаяния, что это было почти красиво. Как огонь в нефтяной луже — неконтролируемый, готовый поглотить всё вокруг, включая саму себя. И в тот миг я понял: инстинкт меня не подвел. Это и был ответ.

Инстинкт подсказал мне правильный ответ. Правда вроде «я здесь, потому что ты мне нужна» сейчас могла стоить мне жизни. Одна неверная нотка — и эти искры жахнут мне в лицо. Эта девочка-вихрь была на самой грани.

— Нет, — сказал я, делая шаг вперёд, но не угрожающе — скорее, как на охоте, когда подходишь к раненому зверю. — Я тот, кто пришёл убить Рината.

Я кивнул в сторону трупов.

— За то, что торговал людьми в моём городе. Это мои правила.

*Я видел, как в её глазах мелькнуло недоверие — привычное, острое. Она вглядывалась в меня, пытаясь найти подвох. А затем — слабая, дрожащая искра надежды. Та самая соломинка, за которую хватается утопающий, даже если это ядовитая тростинка.

— Я мэр Джеймс, если вдруг ты слышала. — Я попытался улыбнуться, насколько это было возможно в комнате, пахнущей бойней. Получилось что-то кривое, не очень убедительное. — Неофициальный, конечно. Как тебя зовут?

Она медленно опустила руку с магией. Искры погасли, оставив после себя лишь запах озона и страха. Её плечи обмякли, будто из них вытащили стержень.

— Кларити, — выдохнула она, и это имя прозвучало как признание, как кодовое слово. — Я Кларити.

И тогда с ней случилось то, что должно было случиться.

Адреналин отступил, и тело отказалось служить. Она просто рухнула на колени, на липкий, залитый кровью пол. А потом закричала. Не от боли, а от всего сразу — громко, пронзительно, словно выпуская наружу весь ужас, всю ярость и отчаяние, что копились в ней, возможно, с самого её падения в этот ад. Это был крик души, которую сожгли дотла.

Она кричала, уставившись в закопчённый потолок, а я стоял и слушал. В этом крике была не просто истерика перепуганной девчонки. В нём была дикая, первобытная сила. Та, что рвётся изнутри, когда терять уже нечего.

Потом она резко замолкла, будто перерезала себе горло. Поднялась, отряхнула колени с таким видом, словно это была не кровь, а обычная грязь.

Осмотрела трупы холодным, оценивающим взглядом, и мне стало почти не по себе от этого спокойного презрения. Она плюнула в сторону Рината — коротко, с ненавистью, ставя точку.

И, ничего не говоря, направилась к выходу. Прошла мимо меня, смотря сквозь меня. Словно я был частью обстановки — ещё одним пятном на стене. В её походке была та самая решимость загнанного зверя, который готов проломить любую стену, лишь бы вырваться.

И в тот момент я всё понял. Эта девушка — настоящий хаос. Такой же, как я. Но её хаос был другого сорта. Дикий, неконтролируемый, смешанный с той самой силой, которой у меня никогда не было. Силой, что могла жечь и создавать.

Она была тем самым козырем, той самой безумной картой, которую можно бросить на стол и перевернуть всю игру с Верхним городом. Той самой искрой, что могла разжечь пожар.

Я повернулся и окликнул её, уже зная, что не отпущу. Ни за что. Голос прозвучал спокойно, но весомо, как удар молотка.

— Постой, Кларити. Куда ты собралась? — я сделал небольшую паузу, давая ей остановиться. — У меня к тебе есть деловое предложение. Взаимовыгодное.