Мой любимый хаос. Книга 2

Глава 3 Совет

Зал заседаний Совета Лилилграда был тем местом, где деньги и власть пахли не просто деньгами и властью. Здесь пахло дорогим воском для полировки столешниц из черного дерева, тончайшим ароматом выдержанного коньяка в хрустальных бокалах и едва уловимым, но стойким запахом страха. Он витал в воздухе, смешиваясь с духами сильных мира сего, — призрачный, не признаваемый вслух, но знакомый каждому.

Длинный, отполированный до зеркального блеска стол отражал в себе тяжелые хрустальные подвески люстр, разбивая их свет на сотни холодных бликов. А по стенам, в золоченых рамах, портреты бывших правителей смотрели на нынешних хозяев города с молчаливым, почти осязаемым укором.

Казалось, их нарисованные глаза следят за каждым жестом, осуждая мягкотелость и нерешительность.

И в этой гробовой, напыщенной тишине, как обухом по голове, прозвучал голос советника Агриппины. Женщина с лицом, на котором вечное, маниакальное недовольство жизнью и окружающими высекло несколько лишних, несмотря на все усилия косметологов, морщин, резко вскочила с места.

Ее дорогой, расписной шелковый веер, который секунду назад лениво обмахивал ее разгоряченное лицо, с гневным треском хлопнул по глянцевой столешнице, оставив микроскопическую царапину.

— Я требую их уничтожения! — ее голос, обычно сладкий и тягучий, как патока, сейчас резал воздух, как осколок стекла. — Всех, до последнего! Засыпать эту проклятую яму щебнем и известью и забыть, как страшный сон, что они когда-то ползали у нас под ногами!

Она не уточняла, о ком речь. Все и так понимали. «Нижние». Обитатели Поднебесья. Те, чье существование было неприятным, но до поры терпимым фоном для жизни верхнего города.

Очередное нападение на ее фармацевтическую фабрику «Серебряный Флакон» свело на нет прибыль за целый квартал. Кто-то — наглый, неуловимый и страшный в своей дерзости — пробился сквозь два кольца вооруженной охраны, не просто что-то украл, а методично разгромил цех по производству эликсиров, унес ящики с дорогущими, редчайшими реактивами.

И самое унизительное, самое жгучее — оставил на стене директорского кабинета насмешливый, примитивный рисунок: крысу, вскрывающую бутыль с ядом.

— Мои убытки исчисляются десятками тысяч крон! — Агриппина говорила, и ее пальцы, унизанные массивными перстнями с темными камнями, бессильно сжимались в воздухе, будто вцепившись в глотку невидимого врага.

Но в ее глазах, помимо ярости раненой хищницы, плескалось нечто большее. Там был страх. Животный, иррациональный, плотоядный страх перед теми, кого она считала грязью. Перед теми, кто жил внизу, в темноте и грязи, и осмелился поднять голову, бросив вызов ей лично.

Остальные члены Совета слушали ее тираду с разной степенью участия. Старый Годрик, чьи интересы уже тридцать лет лежали в области металлургии и выплавки стали, скучающе разглядывал замысловатый лепной узор на потолке.

Его коллега, грузный владелец транспортных дирижаблей, вполуха кивал, погруженный в собственные проблемы с зарождающимся профсоюзом пилотов, которые грозили сорвать выгодный контракт с соседним герцогством.

Воздух в зале, пропитанный дорогими духами Агриппины, ароматом старого дерева и дорогого табака, сгущался от мыслей, которые никто не решался озвучить вслух.

Все они знали, что проблема с «нижними» обостряется. Но засыпать «яму»? Уничтожить Поднебесье? Это было все равно что отрубить себе ногу, потому что натерла мозоль. Кто тогда будет работать на их фабриках, чинить их трубы и вывозить их мусор за гроши?

Нет, мысль Агриппины была слишком радикальной, слишком дорогой и слишком опасной. Но семя страха было брошено. И оно уже начало прорастать.

Советник Кассиан, сухопарый мужчина с лицом, на котором вечное недоверие к миру вывело тонкие, словно прочерченные пером, морщины, неспешно поправил пенсне на переносице.

Казалось, даже этот простой жест он совершал с расчетом, без лишних движений. Его длинные, костлявые пальцы, привыкшие листать бесконечные гроссбухи и сводить балансы, плавно сложились перед собой в аккуратный, почти молитвенный замок, легший на отполированную столешницу.

— И кто же тогда будет работать на ваших восстановленных, сияющих фабриках, дорогая Агриппина? — его голос прозвучал ровно, монотонно, как тиканье дорогих настольных часов. В нем не было ни капли эмоций — ни гнева, ни сочувствия, только чистый, холодный расчет. — Наши собственные, уважаемые граждане Лилилграда? И платить им втрое, а то и впятеро больше за ту самую «грязную» работу, на которую они и пальцем не захотят пачкать?

Он сделал намеренную паузу, позволив этому неудобному вопросу повиснуть в напряженном воздухе зала, уже напоенном дорогими духами и теперь еще и потаенной тревогой. Он видел, как у некоторых из его коллег слегка дернулись уголки губ или они потупили взгляд. Все они прекрасно понимали, о чем он.

— Позвольте напомнить вам, уважаемые коллеги, сухие, но весьма красноречивые цифры, — Кассиан продолжил так, словно зачитывал скучный, но жизненно важный отчет бухгалтерии. — Экономия на фонде оплаты труда жителей Поднебесья только за один прошлый квартал не только с лихвой покрыла все их… недавние шалости, как вы изволили выразиться, но и принесла в общую казну, а значит, и в ваши личные карманы, чистую сверхприбыль в размере семнадцати процентов. Семнадцать! — он кивнул в сторону грузного владельца дирижаблей, который наконец оторвался от своих мыслей и насторожился.

Агриппина, сидевшая напротив, попыталась было вставить хоть слово. Ее щеки пылали унизительным румянцем, губы уже сложились для язвительной реплики, но Кассиан, не повышая тона, мягко, но с железной неумолимостью парировал, даже не дав ей раскрыть рот:

— Платить нашим гражданам достойную, как сейчас модно говорить, «белую» зарплату — это значит в мгновение ока поднять себестоимость, а следовательно, и отпускные цены на все ваши чудодейственные микстуры, порошки и эликсиры. И это, — он медленно обвел взглядом всех присутствующих, на секунду задерживаясь на каждом, — неминуемо и очень ощутимо ударит по карману каждого, кто сидит в этой комнате. Прямо или косвенно. Ваши транспортные расходы взлетят. Ваши металлоконструкции, Годрик, подорожают. И так далее.

Его тон был холодным и отрезвляющим, как ушат ледяной воды посреди истерики. Для Кассиана обитатели низа не были ни бунтовщиками, ни людьми со своими страстями. Они были просто строкой в бесконечном балансе. Строкой дешевой, эффективной и, что самое главное, легко заменяемой в бухгалтерских книгах, но не в реальности.

Агриппина, сраженная этой каменной логикой, бессильно опустилась в свое обитое дорогой кожей кресло, с грохотом задвинув его. Ее пыл, ее ярость и ее страх разбились вдребезги о непробиваемую стену цифр и финансовой целесообразности.

Она, отведя взгляд в окно, за которым безмятежно сияли чистые улицы Лилилграда, в сторону той самой «ямы», чье экономическое значение только что было так весомо подтверждено. Ей нечего было возразить. Цифры были против нее.

По столу прокатилось несколько кивков. Не горячих, не одобрительных, а деловых и согласных. Кошельки, как всегда, оказались самым веским аргументом в споре с гуманностью.

Советник Валерий, изящный мужчина, чья главная обязанность заключалась в поддержании безупречного блеска и лоска Лилилграда, скептически, почти болезненно, поднял тонко выщипанную бровь.

Он смотрел на Кассиана так, будто тот только что предложил развести в парадном бальном зале самый настоящий свинарник.

— Прекрасные цифры, Кассиан, не спорю, — начал он, и его голос звенел, как тончайший хрустальный бокал, по которому слегка стукнули. — Но позволь спросить, великий бухгалтер: и где же мы их будем селить, всех этих… трудолюбивых работяг, если, как ты столь разумно предлагаешь, оставим их в живых и здоровых?

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

— Здесь, среди нас? В наших чистых, благоухающих кварталах? В наших домах с видом на парки, а не на помойки?

Он плавно поднялся с места, отряхивая с рукава своего сюртука невидимую пылинку, и театрально обвел зал взглядом, полным неподдельного, физиологического отвращения.

— Коллеги, не забывайте, чем является Лилилград! — его голос зазвучал пафосно и проникновенно. — Это не просто город. Это — жемчужина в короне империи, средоточие культуры, утонченности и благополучия! Присутствие этой… черни… этой грязной, неотёсанной массы осквернит всё, что мы так лелеем! Они превратят наши парки в вытоптанные пустыри, наши улицы — в зловонные базары, а наш воздух, напоенный ароматами цветущих садов, — в ту самую удушливую смесь, которой они дышат в своей яме!

Он выдохнул последнее слово с таким трепетом, будто говорил о величайшей святыне, которую вот-вот осквернят.

— И не смейте забывать о репутации! — воскликнул Валерий, размахивая изящной, холеной рукой с печатью на мизинце. — Мировое сообщество, наши партнеры из столицы и соседних королевств, будут смотреть на нас с презрением! Мы превратимся в посмешище, в город, где изысканные аристократы вынуждены делить тротуар с отбросами, дышать одним воздухом, видеть их убогие лачуги из окон своих будуаров! Кто тогда захочет приехать к нам на балы, заключить выгодный контракт или выдать замуж свою дочь?

Его довод был откровенно снобистским и лицемерным, ведь он сам ежедневно наживался на труде этих «отбросов». Но он бил точно в цель — в самое уязвимое место сидящих в зале: их тщеславие и глубинный, панический страх потерять лицо, статус, оказаться не «достаточно чистыми» в глазах высшего света.

Для многих из них мысль о том, что на них, небесных жителей Лилилграда, могут смотреть свысока, как на провинциалов, была куда страшнее любых, даже самых ощутимых финансовых потерь. В воздухе повисло молчание, более красноречивое, чем любые слова.

Агриппина, увидев слабину, снова вклинилась, ее голос сорвался на визг:

— Они уже грабят наших покупателей! Портят репутацию сейчас! Пока вы тут спорите, они плюют на наши законы!

Но ее слова утонули в равнодушном гуле. Пока их личные кошельки, благодаря расчетам Кассиана, оставались толстыми, абстрактная «репутация» казалась проблемой надуманной и отдаленной.

Кассиан снова поднял глаза на Агриппину. В его взгляде не было ни злорадства, ни раздражения — только усталое превосходство человека, который видит картину целиком, когда другие разглядывают лишь отдельные мазки.

— Они грабят ваших поставщиков, — произнес он, и его ровный, бесцветный голос прозвучал громче любого крика, — и продают награбленное обратно нам. Часто — дешевле закупочной цены.

Он достал из портфеля листок и положил его на стол, как выкладывают козырь.

— Позвольте я продемонстрирую. Ваш украденный реактив «Ксантар» вы покупаете у официального поставщика за 100 крон. Через неделю его же, но уже «с черного хода», вам предлагают за 70. Вы отказываетесь из принципа, а ваши конкуренты — нет. Их прибыль растет. Ваши убытки — тоже.

Он посмотрел прямо на Агриппину, и его губы тонко дрогнули, словно от попытки улыбнуться.

— Это не убытки, дорогая коллега. Это… перераспределение активов. Неучтенная прибыль. И для них, и, как ни парадоксально, для нас. Просто бухгалтерия чуть сложнее.

Агриппина побледнела. Ее гнев, ее страх разбивались о ледяную стену его расчетов. Она видела, как остальные советники, еще минуту назад сочувственно кивавшие ее негодованию, теперь задумчиво изучали узор на столе. Их карманы говорили с ними громче, чем ее пафос.

— Но так нельзя! — выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Это… беззаконие! С этим надо что-то делать!

Но ее слова повисли в воздухе, не встретив отклика. В зале воцарилась тягостная, густая тишина. Проблема, как грязное пятно на белоснежном камзоле, была у всех перед глазами. Но прикасаться к ней, рискуя испачкать руки и кошельки, никто не хотел.

Споры смолкли, когда Себастьян, старейший из сидевших за столом, медленно поднял свою иссохшую руку.

Ему не нужно было стучать или кричать. Сам жест, отточенный десятилетиями власти, заставил всех замолчать. Все взгляды, от пылающего Агриппины до ледяного Кассиана, устремились к нему.

Его голос был тихим, хриплым, словно скрипом старого дерева, но каждое слово падало в гробовую тишину с весом свинцовой печати.

— Эти вечные склоки… утомительны, — проскрипел он, и его взгляд, мутный, но всевидящий, медленно обвел собравшихся. — Вы твердите об одном и том же, словно заевшая пластинка. Пора сменить мелодию.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание советников.

— У меня есть решение. Не быстрое, не простое. Долгое. Но… верное. — В его интонации было нечто, от чего по коже пробежал холодок. Это был не совет, а объявление воли.

— План этот, — продолжил Себастьян, — принадлежит не мне. Его предложил один… человек. Думаю, нам стоит его выслушать.

Он не предложил, не попросил. Он направил. И в воздухе повисла неуловимая, но отчетливая угроза. Все понимали — отказ даже не рассматривается.

Совет смотрел на старейшину с любопытством, смешанным с глухим недоверием. Кто этот «человек»? Что может знать какой-то посторонний, чего не знают они, годами правившие городом? Но спорить с Себастьяном было себе дороже. Все, что оставалось — ждать.

Дверь в зал Совета открылась без стука, пропуская внутрь высокую фигуру. Мужчина вошел с прямой спиной, но каждый его шаг, каждый жест выдавали чужого.

Одежда — чистая, но грубая, без намёка на покрой или дорогую ткань. Движения — резкие, экономичные, без светской плавности. А взгляд… его тёмные глаза обводили зал слишком прямо, слишком открыто, без привычной для этих стен скрытой игры и подобострастия.

Он был из Поднебесья. Это понимали все, даже не видя клейма на его руке. Воздух в зале загустел, насыщенный немым презрением и жгучим любопытством. Как эта… крыса… посмела войти сюда?

— Дарис, — представился он, и его голос, низкий и уверенный, не дрогнул. Он не склонил голову, не сделал ни малейшего реверанса. — Я говорю от имени Нижнего города.

Он видел, как сжались губы у Агриппины, как брови уползли вверх у Валерия. Он знал, о чем они думают.

— У меня есть брат, — продолжил он, словно отмахиваясь от невидимой помехи. — Джеймс. Вы, наверное, слышали. Но сейчас это не имеет значения.

Его уверенность была поразительной. Он стоял перед теми, кто считал его грязью под своими начищенными ботинками, и смотрел на них как на равных.

Не с вызовом, а с холодной деловой отстраненностью, которая была страшнее любой бравады. Он был не просителем, а партнером, пришедшим с конкретным предложением. И от этого в роскошном зале стало неуютно.

Дарис позволил гулу стихнуть, прежде чем заговорить снова. Его слова падали в наступившую тишину, как камни в стеклянную витрину.

— Вот мой план, — его голос был ровным и лишенным сомнений. — Вы приглашаете в город магов. Создаете для них анклав, даете им место в этом самом Совете.

Он сделал паузу, чтобы оценить эффект. Эффект был, как от удара током. Лицо Агриппины побелело, Валерий смотрел на него, будто на сумасшедшего.

— Ни у кого в этом городе, — Дарис четко выговаривал каждое слово, — нет оружия против настоящей магии. Ни у вас, — его взгляд скользнул по сидящим, — ни у тех, кто внизу. Это станет тем самым абсолютным аргументом, которого вам не хватает.

Он нарисовал картину, такую же притягательную, сколь и пугающую. Город, где маги находят приют и влияние. Они, обладая силой, которую невозможно оспорить, сами станут его защитниками.

А Нижний город? Он будет для них не проблемой Совета, а угрозой их новому дому. И они эту угрозу… нейтрализуют.

В зале взорвался возмущенный гул.

«Безумие!», «Они сожгут нас всех дотла!», «Делиться властью с этими дикарями⁈».

Идея и впрямь казалась ересью. В их мире, построенном на шестеренках и логике, магия была синонимом непредсказуемого хаоса, пережитком темных времен.

Но Дарис стоял непоколебимо, как скала. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной уверенности.

Он знал, что бросил на стол не просто предложение, а бомбу. И они не смогут просто от нее отмахнуться, потому что она могла решить все их проблемы. Ценой, которую они боялись даже назвать.

Шум в зале стих, когда Себастьян вновь поднял руку. Его старый, мутный взгляд уставился на Дариса, выискивая каждую фальшивую нотку.

— Хорошо, — проскрипел старейшина. — А теперь главное. Какая твоя выгода? Что ты хочешь за это… предложение?

Дарис улыбнулся. Это была не улыбка облегчения или радости. Уголки его губ поднялись в холодном, хищном оскале, в котором читалось торжество и презрение.

— Моя цена мала, — произнес он, и слова прозвучали как издевательство над всей их роскошью. — Три вещи. Во-первых, место в этом Совете. Постоянное.

Он выдержал паузу, дав им прочувствовать горечь этого условия.

— Во-вторых, право жить здесь, наверху. Не как гостю, а как полноправному жителю. И… — его голос на секунду дрогнул, выдав единственную искру чего-то настоящего, — вы даете мне возможность жениться на моей возлюбленной. Она ждет нашего ребенка.

Он не просил золота или земель. Он требовал того, чего нельзя было купить за деньги — власти, статуса и законности для своей семьи. И все это — в обмен на предательство своего города и брата.

В зале повисла гробовая, давящая тишина. Цинизм предложения и цена предательства были настолько оглушительными, что даже у Кассиана, знавшего цену всему, вытянулось лицо.

Себастьян медленно кивнул, его морщинистое лицо не выражало никаких эмоций.

— Мы договорились, — произнес он, и эти слова прозвучали как приговор.

Собрание было завершено. Судьба двух городов, тысяч людей, была решена. Всего лишь в обмен на кресло за полированным столом и любовь женщины из Лилилграда.