Мы из угрозыска

Сухаревка

В центре Москвы, у подножия приземистой, красного кирпича башни, начинался Сухаревский рынок, или просто. — Сухаревка. Башню со временем снесли, рынку отвели место позади кинотеатра «Форум», но рыночная толпа выплескивалась далеко за означенные забором границы и докатывалась с одной стороны до Домниковской улицы (от нее рукой было подать до Каланчовки), а с другой — до Самотечной площади.

Москвичи без крайней нужды не ходили этими улицами, предпочитали делать круг, чтобы не быть втянутыми в бурное человеческое месиво, кипевшее и гомонившее с утра до вечера.

На Каланчовскую площадь, или, как ее все звали, — Каланчовку, выходило три вокзала — Ярославский, Октябрьский и Казанский. По нескольку раз в день из разных концов страны к этим вокзалам подходили поезда. И сейчас же по Домниковке, по Цветному бульвару, по Неглинной улице и Бульварному кольцу на Сухаревку сбегались многочисленные торговцы старыми и ворованными вещами, Спекулянты со всяким дефицитным товаром. На Сухаревке назначали друг другу свидания всякого рода воры и мошенники. Прилегавшая вплотную к базару Трубная улица была полна «хазами» и «малинами».

В последнее время было замечено, что в самый разгар толчеи и торговли, в которой участвовали многочисленные пассажиры, только что сошедшие с поезда, над Сухаревкой раздавался истошный крик: «Обла-ва-а-а!» И вот начиналась самая отчаянная суматоха, все рвались к выходу, остервенело пробивая себе дорогу. Панике поддавались даже те, у кого не было никакой причины бояться встречи с милицией, — так уж была она заразительна.

Разлетались дощатые заборы, падали лавчонки, будки, давя зазевавшихся, не успевших вовремя отскочить. Вот тут-то и начиналось раздолье для базарных мазуриков. Из рук выхватывались сумки, в сумасшедшей давке грязные пальцы лезли в карман, только ленивый не хватал градом летевших с лотков яблок, пирожков, карамели… Потом оказывалось, что никакой облавы нет.

Скоро стало совершенно ясно, что паника возникает вовсе не стихийно. Управлению милиции пришлось в один день соорудить посреди базарной площади небольшой помост на столбах и там поставить дежурного милиционера, который бы в нужный момент успокаивал взбудораженную толпу.

Этой меры, конечно, было недостаточно. Но как предотвратить этот дикий переполох? Появились человеческие жертвы, а число обворованных росло с каждым днем и исчислялось уже не десятками, а сотнями. Для того чтобы покончить с этим, нужно было найти инициаторов умело организованной паники.

Такое задание получило седьмое отделение.

Подготовка операции была поручена Беззубову, поскольку сам Ножницкий уезжал в командировку.

Узнав об этом, Борис весь день не мог думать ни о чем другом. Его беспокоил только один вопрос: возьмут или не возьмут его на эту операцию.

Очень даже просто Беззубов может отстранить его.

«Если не возьмут, пойду к Ножницкому или даже к самому Вулю. В конце концов, какие у Беззубова основания меня не брать? Тишина все-таки я со Струновым взял, а не кто-то другой…» Так накручивал он себя до тех пор, пока в шесть часов вечера его не вызвали на совещание. Оно проводилось вместе с одиннадцатым отделением, на сотрудников которого Борис всегда смотрел с восхищением и завистью. Еще бы: ведь это так называемая СОЧ — секретно-оперативная часть, в их кабинеты вход был строжайше запрещен.

Рядом с Беззубовым сидел начальник одиннадцатого отделения — молодой мужчина в штатском костюме. Верхоланцев с удивлением увидел, что на совещании присутствуют сотрудницы канцелярии. «Вот тебе и раз! Девчонок берут, а я еще за себя боялся».

Беззубов вел совещание, оснащая свою речь блатными словечками.

— Так вот, значит, на базаре происходит чуть не каждый день «шухер», простите, — тут же поправился он, — паника. Мы уже выяснили, что устраивают ее ростовские гости. Всем жуликам начинается раздолье. «Ширмачи» работают, а остальные — «грунтуют», просто вырывают вещи из рук. По поступившим от ограбленных заявлениям можно судить, что свалка эта дает организаторам хорошую добычу. В те дни, когда поднимается шум, он повторяется через два-три часа. О чем это говорит? Это говорит о том, что зачинщики собирают ворованное, оставляют его где-то в третьих руках и снова возвращаются, потому что вор никогда не пойдет на новую кражу с деньгами.

Сегодняшней ночью к Сухаревке будет подтянут и укрыт в соседних дворах конный милицейский дивизион.

С утра на рынок выйдут следственные и аппаратные работники МУРа, курсанты школы милиции — одним словом, те, кого шпана в лицо не знает. Они будут присматриваться, наблюдать и если увидят кого-нибудь во время «работы», то, конечно, задержат.

Беззубов внимательно посмотрел на участников совещания.

— Понятно? Арестованных доставлять в пикет. Главное, не дать вовлечь себя в свалку. Посоветую держаться ближе к стене в конце базара и идти вслед за толпой, когда она кинется к выходу. Будут в толпе и наши работники, переодетые под «фраеров», они постараются привлечь внимание ростовских «ширмачей» — им самим никого брать нельзя, для этого будут специальные люди.

Поскольку ясно, что краденое оставляется где-то неподалеку, в известных милиции притонах будут устроены засады. Как только снова начнется эта паника, мы проведем облаву.

Беззубов назвал фамилии сотрудников, которые должны отправиться в притоны под видом «своих». Среди них был и Верхоланцев.

Борис с удивлением заметил, что даже здесь, среди своих сотрудников, не оглашаются все сведения, не открываются все карты. Каждый получает задание, не известное во всех деталях другим.

— Подготовиться нужно очень хорошо. Этой операции придается большое значение, — продолжал Беззубов. — А то наша Сухаревка может в Ходынку превратиться. Если мы не примем срочных мер, базар закрыть придется.

— Давно пора, — сказал кто-то в заднем ряду, но ему тут же возразил Ножницкий:

— Закрыть нельзя. Есть кустари с патентами, работающие на рынок. Кроме того, у нас пока еще мало государственных скупочных магазинов и трудящемуся негде продать ненужную вещь. Так что запрещать такие базары несвоевременно, это дело будущих лет. А вот перенести из центра города на окраину — об этом вопрос сейчас решается в горсовете. На Ярославском шоссе отводится большая территория в несколько гектаров, там будет построено около 300 палаток.

— Ну, насчет того, как вести себя на Сухаревке, — продолжал Беззубов, — я думаю, каждый понимает. На месте не стоять, внимания к себе не привлекать. Может случиться, что кому-нибудь захочется что-то купить. Встретится, к примеру, подходящая вещь. Пожалуйста! Это даже хорошо. В остальном действовать по инструкции.

— Не многовато наших на базаре будет? — вполголоса, словно раздумывая, спросил Савицкий.

— Вуль утвердил план, — сразу довольно резко возразил Беззубов. — Ростовские наших сотрудников в лицо не знают. А если и обратят на кого-нибудь внимание, то тоже не беда: побоятся большой-то шухер затевать.

— Не потерялись бы ребята в свалке, — озабоченно сказал Ножницкий.

Закрывая совещание, Беззубов объявил:

— А сейчас давайте группами, как я зачитывал по списку, заходите ко мне по очереди — получите адреса и конкретный инструктаж.

Борис должен был пойти вместе с машинисткой Симочкой в одну из «малин» на Трубную улицу.

Симочке было на вид лет девятнадцать. Изящная, стройная, она нравилась многим, но держалась со всеми одинаково, с товарищеской простотой.

Симочке Беззубов рекомендовал нарядиться как можно более безвкусно, крикливо.

— А может, мне лучше с Ниной пойти, с делопроизводителем? — спросила Симочка.

— Нет, нельзя, могут обидеть. С кавалером будет спокойней — «со своим», мол, пришла. Оружие у тебя есть?

— Есть, — отозвалась Симочка.

— Хорошо. Без нужды шума, конечно, поднимать не следует. Если из одежды что-нибудь нужно, посмотрите в гардеробе.

— Может, мне кашне надеть? — спросил Борис.

— Кашне носят ширмачи, а ты идешь под скокаря — иначе не объяснишь, почему ты во время паники не на Сухаревке. Можно было бы тебе фальшивую золотую коронку — «фиксу» изобразить, да времени нет. К девяти утра в полном параде явитесь оба к Страстному монастырю — там устроим «смотрины».

— Так вот, слушайте внимательно, — продолжал Беззубов. — Вы зайдете в пивную на улице Головина. Там буфетчик есть, здоровенный такой детина. Вы спросите его: «Сенька Карзубый был?» Он скажет, что нет. Вы тогда проходите через зал, где ремонт, прямо в следующую комнату и сразу занимаете столик. Утром они бывают свободны.

— Это и есть «малина»? — удивился Борис.

— Не перебивайте. Пивная принадлежит частнику. Сидите там. Будут приходить разные посетители — запоминайте. Если заговорят насчет Сухаревки — прислушивайтесь, да и вообще всякие разговоры слушайте. Должен там побывать высокий такой парень, цыганского типа, с бакенбардами, в серых брюках. Назовем его условно Цыганом. Как увидите его, Верхоланцев, сразу же сообщите нам. Для этого пошлите Симу за папиросами. В доме напротив, в подъезде, будут наши — вы узнаете, Сима, по кепке в черную клетку. Пароль «Нет ли Фаечки?» В тринадцать часов выйдете во двор. Там есть флигель. Спросите тетю Раю, а ей снова зададите вопрос про Карзубого. И вас пустят внутрь. Там тоже смотрите — нет ли Цыгана. У тети Раи купите порошок-марафет — отдадите десятку. Вот, возьмите деньги, потом отчитаетесь.

Беззубов протянул Борису пять десятирублевок.

— С посетителями очень-то в разговор не вступайте. Вина чтобы больше трех рюмок не пить. Станут если приставать да подносить, так скажешь, что подружка у тебя фраерша, а сам ты уже накирялся.

Все участники операции энергично занялись подысканием и примериванием нужной одежды. В одиннадцатом отделении был довольно обширный гардероб. Изящный костюм там трудно было подобрать, но что касается двусторонних плащей, шляп самых различных фасонов, кашне, темных очков и прочего реквизита — все это было в избытке.

Утром дома Борис подстриг свой чуб, который всегда зачесывал наверх, и опустил его почти до самых бровей. Хотел сделать себе искусственный синяк, но не решился, просто поглубже надвинул фуражку, совсем низко опустив козырек. Еще вчера вечером приделал к фуражке лаковый ремешок, купленный на базаре вместе с веревочным поясом и рубашкой. С рубашкой тоже пришлось повозиться — ворот оказался широким, а воры с открытой шеей никогда не ходят, поэтому Борис перешил пуговицы.

Дошла очередь до оружия. У Бориса мелькнула мысль даже о гранате, но хватило здравого смысла отмести ее. Еще на смех поднимут на «смотринах-то». Борис приладил наган под пиджаком к поясу, на тугой крепкой резине. Можно было, не отцепляя оружия, пользоваться им, просто натянув резину.

Борис густо наваксил сапоги, низко напустил на них широченные штаны. Надел пиджак и фуражку приказчичьего типа. В петлице — маленькая астра. Законченный тип базарного сердцееда! В восемь часов утра Верхоланцев уже крутился перед большим зеркалом на Петровке. Действительно, как изменяет костюм облик человека!

Но кого это видит Борис на месте встречи? Неужели Симочка?

В крикливой желтой кофте, с ярко накрашенными губами, с подведенными бровями и ресницами, Симочка совершенно не походила на себя. Поясок у юбки был подвернут на три-четыре оборота, так что виднелись колени. А на голове была нахлобучена нелепая шляпка с вуалеткой.

— Шляпка, по-моему, уж ни к чему, — усомнился Борис.

— Ну да, я лучше тебя знаю, — обиделась Симочка. — Как мне тебя звать теперь? — обратилась она к Борису.

— Я — Сенечка.

— А я?

— А ты, ну, допустим, Валя.

— Ну уж Валя! Валька! — сказала Симочка, доставая папиросу.

— Симочка! А папиросу, честное слово, не надо!

— Да ты не думай, я ведь не затягиваюсь.

— Не в этом дело. Ты, по-моему, переигрываешь. Ничего этого не надо. Я так думаю — мы сядем близко-близко, как у них там принято, и прекрасно сможем переговариваться.

— Сейчас нам важно «смотрины» пройти, — озабоченно продолжал Борис, — чтобы Беззубов не забраковал. Поэтому давай будем держаться как можно естественней.

Без пяти в девять они появились в скверике около Страстного монастыря и с трудом смогли скрыть свое удивление — от самой малой Димитровки по всему скверу на скамейках сидели муровцы в штатском. На одной из скамеек рядышком с трудом уместились Урынаев, Струнов и Стецович. Борис невольно восхитился, глянув на них, — до чего же плечистые, здоровые ребята!

Сотрудники делали вид, что не обращают внимания на проходивших, но Борис, скосив глаза, увидел все-таки, что Урынаев, глядя на него и Симочку, откровенно расхохотался.

Беззубов и Савицкий сидели почти в самом конце бульвара. Борис хотел пройти мимо, но заметил кивок, приглашающий подойти. Беззубов был в обычном гражданском костюме, а старший уполномоченный надел полотняную косоворотку, подпоясанную широким поясом, и невзрачную кепчонку.

— Хороши! — не то иронически, не то поощрительно сказал Виктор Александрович. — Кофточка на вас, Сима, совершенно исключительная.

Сима смущенно улыбнулась.

К скамейке приблизилась еще одна пара. Он — представительный, в безукоризненном сером костюме, в шляпе, в темных очках. В руке — небольшой несессер крокодиловой кожи. Через плечо на ремне фотоаппарат «Лейка». Она в светлом платье из дорогой шерсти, в шляпе с вуалью и черных перчатках. Проходя мимо скамейки, мужчина громко обратился к своей спутнице по-немецки.

Она ответила ему.

Это были Кочубинский и Эрбалевская, единственная женщина-уполномоченный седьмого отделения. Она обычно вела все дела по бытовым преступлениям.

— Наша приманка, — объяснил Беззубов Савицкому.

— Фотоаппарат не отрежут? — усмехнулся Савицкий.

— Не отрежут — внутри ремешка стальной тросик. Какой же иностранец без фотоаппарата?

Респектабельная пара, пройдя в конец бульвара, нагнала Бориса с Симочкой. Эрбалевская, мельком взглянув на девушку, посоветовала:

— Вуаль, Симочка, снимите. Девица, выбравшая такую кофту, никогда не наденет шляпки с вуалью. Не сейчас! Зайдите по пути в какой-нибудь подъезд, что ли.

«Иностранцы» важно прошествовали дальше, Борис с Симочкой отправились было через дорогу к большому каменному зданию с несколькими подъездами, чтобы там окончательно принять надлежащий вид. Но тут они увидели, что по аллее уже подходил к производящим смотр начальникам новый типаж. Вихляясь, как-то неестественно дергая головой, шествовал Лугин. Верхоланцев с Симочкой не смогли отказать себе в удовольствии полюбоваться его маскарадом. Они вернулись к бульвару и притаились за маленькой заколоченной будкой, в которой раньше сидел чистильщик обуви, или «холодный» сапожник.

На Лугине был песочного цвета костюм с узкими брючками, голову покрывал нелепый черный котелок, из-под которого торчали рыжие патлы парика. Наряд дополняли какие-то допотопные очки с перевязанными дужками, словно у псаломщика. В руках Лугина была трость.

Беззубов недовольно фыркнул, глядя на него:

— Где это вы котелок такой раздобыли? А костюмчик мама сшила, что ли?

Савицкий остановил поток этого красноречия, сказав мягко, но решительно:

— Котелок и тросточку бросить. Парик снять. Очки тоже. И не дергаться, а то вы словно на муравьиную кучу сели.

Лугин, ожидавший признания и восторгов, смутился. Он с надеждой смотрел на своего покровителя Беззубова. Но и тот не пришел к нему на выручку.

— В самом деле, ты на Петрушку похож, сразу обратишь на себя внимание. Да и вообще тебе этот маскарад ни к чему. По плану ты должен приводить с базара задержанных. Я не понимаю, для чего ты вырядился.

Подошли Бедняков и Кириллин. Оба в белых рубашках и соломенных шляпах. Так ходило большинство москвичей в жаркие летние дни — скромно и незаметно.

— Кажется, все, — сказал Беззубов.

Борис шел по Цветному бульвару под руку с Симочкой.

— Сима! — обратился он было к спутнице, но она живо отрезала:

— Валька!

— Ну хорошо — Валя. Ты не знаешь, куда девчата из одиннадцатого отделения пошли?

— У! У них работа серьезная, не то что у нас.

Борис ждал, что она продолжит, но Сима недаром имела дело с секретными бумагами. Расспрашивать дальше Борис счел неудобным, хотя и подосадовал на Симочкину сдержанность. Наверное, поэтому он сказал весьма резко:

— Напрасно думаешь, что мы с тобой на прогулку отправились! В притон, между прочим, идем.

Симочка промолчала. Через некоторое время заговорила о другом:

— Вредная какая Эрбалевская, сама в шляпке с вуалью, а мне снять посоветовала. По-моему, мне вуалетка очень даже к лицу была. Хоть денек бы пофорсила!

— Ну, Симочка, то есть Валечка, шляпки, вуалеточки — это ведь мещанство!

— Почему вот вы, парни, сразу начинаете нас в мещанстве обвинять? Вы имеете один костюм — почистили, погладили — и вид приличный. А нам ведь одним платьем или блузкой никак не обойтись.

— Манохина из третьего отделения обходится. Всегда в форме — юбка, гимнастерка — и все.

— Вот уж нашел пример! — возмутилась Сима, — Да в ней и женского ничего нет — парень в юбке и только. И юбка-то всегда криво сидит. Нет уж, нормальной девушке приятно быть хорошо одетой, приятно нравиться, а в таком одеянии, как у Манохиной, разве можно кому-нибудь понравиться?

— Симочка! Ты кокетничаешь. Прекрасно знаешь, что и так всем нравишься. И независимо от этого, как ты, такая активная комсомолка, можешь придавать значение нарядам?

— Здрасьте! А при чем тут комсомол! Ты просто отстал, дорогой товарищ. Время Даш, подвязанных красным платочком, как в «Цементе» Гладкова, миновало! Мы, комсомолки, кроме того, еще и просто девушки, которым хочется быть и хорошенькими, и нарядными.

— То-то ты вон какую кофту откопала.

— А что? Цвет очень миленький!

«Да не кофта, а сама ты очень и очень миленькая», — подумал Борис, но смолчал.

Они вошли в извилистую Трубную улицу с ее весьма мрачными на вид двухэтажными домами. Здесь было довольно людно, причем основной поток людей двигался по направлению к Сухаревке.

— Вот и наша пивная, — отметил Борис и кивнул Симочке на дверь. Они вошли. Толстый буфетчик цедил пиво из крана объемистого бочонка. Накручивая на палец конец плетеного пояска с кистями, Борис развязно сказал:

— Мне бы Сеньку Карзубого! — и почувствовал, как дрогнула рука Симочки.

— Пройди через зал. Может, там, — ответил буфетчик, только мельком глянув на Бориса.

Стараясь не испачкаться о козлы, заляпанные мелом (в зале, как их и предупреждали, шел ремонт), Борис и Симочка прошли в следующую комнату. Это было довольно большое помещение с двумя выходами, задрапированными тяжелыми плюшевыми занавесями. Стекла окон были настолько грязны, что нельзя было разобрать, что происходит за ними и куда они вообще выходят.

В зале сидели пять-шесть посетителей. Среди них две молоденьких девушки.

Борис выбрал столик у самой стены, и они сели к ней спиной, а лицом в зал. Так было спокойней — не нужно бояться за «тыл», можно вполголоса разговаривать о чем угодно, не боясь, что их кто-то услышит.

Симочка была совершенно разочарована.

— Это вот и есть «малина»? А что тут такого? Обыкновенная пивнушка, забегаловка!

— Те, что на частных квартирах, конечно, поинтереснее, — объяснил Борис тоном бывалого, много видевшего человека. — И зовутся они «хазами». Не горюй, мы еще и в такой побываем — не забудь про «тетю Раю».

— Так что это за «малина», когда сюда может зайти кто угодно? — не унималась девушка.

— Кто угодно зайдет — выпьет пива и уйдет и ничего не поймет, а «свои» встречаются здесь кому с кем надо.

— А кто такой Сенька Карзубый? Или это что-то вроде пароля?

— Кто его знает? Может, пароль, может, местный заводила.

К столику подошел официант в неопрятной белой курточке.

— Графинчик беленькой, бутылку красного, лучше портвейна, и — закусить.

— Пожалуйте, меню, — официант протянул замызганную бумажку.

— Солянка, — прочел Борис вслух. — Валечка, вы уважаете соляночку? — галантно обратился он к соседке.

Та кивнула головой, а потом, смутившись, пролепетала:

— И ситро.

Официант усмехнулся и обратился к девушке, глядя на нее замаслившимися глазками:

— А пивка, барышня?

— Давай парочку, — ответил за нее Борис. — Папиросы принеси получше, а холодную закуску на твой вкус.

— Есть «Дюбек», «Лафем», «Сафо»…

— А «Северной Пальмиры» нет?

— Нет, не держим.

— Ну ладно, потом, Валечка, сбегаешь. А пока давай «Сафо».

Сима с трудом удержалась, чтобы не ответить Борису: «Сам сбегаешь».

Официант не отходил от столика, переминался с ноги на ногу. Борис вопросительно посмотрел на него.

— Извиняюсь, — сказал официант, — я только заступил на смену, выручки еще нет, а в буфет заплатить надо.

Борис усмехнулся — постарался, чтобы усмешечка получилась кривой, с издевкой.

— Что, смывается братва, значит?

— Да ведь всякие есть, сами понимаете…

Царственным жестом Борис бросил на стол десятку.

— Рубликов шесть, наверно, хватит, — залебезил официант.

— Бери, бери, потом рассчитаемся. Мы тут посидим, нам торопиться некуда.

— Я сейчас все превосходительно оборудую! — воскликнул официант и побежал к буфетной стойке.

— Ну вот, Валечка (как ни настаивала Сима, Борис не мог называть ее Валькой), официант завоеван, а это уж не так мало. Он ведь со всеми постоянными клиентами знаком, а то и в сговоре. В миг навлечет подозрение.

Не прошло и десяти минут, как все заказанное было на столе.

Сима с отвращением, под грозное шипение Бориса выпила рюмку вина. Верхоланцев потчевал водкой тщедушный фикус, стоявший около стола. Земли в кадке совсем не было видно под окурками.

Вскоре в комнату ввалилась компания «своих» с тремя женщинами. Сидеть стало веселей, по крайней мере, было что наблюдать.

Пришедшие вели себя свободно, объяснялись друг с другом на блатном жаргоне — здесь им таиться было нечего, здесь они не боялись ни чужих ушей, ни чужого глаза.

— А знаешь, Симочка, почему блатной жаргон называется еще «феней»? Это ведь идет от коробейников-офеней. Им в их странствиях и торговых сделках понадобились слова, непонятные покупателям и вообще окружающим. Вот и создали они свой жаргон. От них он попадал к другим странникам — бродягам, воришкам, затем в тюрьмы — там уж прямо как в школе им овладевали все заключенные, ну и «обогащали» его, конечно…

— Слушай, — перебила его Симочка, — откуда ты это знаешь?

— Приходилось читать кое-что, — скромно ответил Борис. — Я все-таки собираюсь стать настоящим работником, ну и подбираю литературу, читаю…

Вошли новые посетители. Они привели с собой знаменитость Сухаревского базара — безногого гармониста Фильченко. На базаре он был широко известен под кличкой «Шкалик». Шкалик был не только исполнителем, но и сочинителем слезоточивых песен о красавицах — неверных возлюбленных, о матерях, которые ради любовников убивали своих детей, о наивных девицах, потерявших честь. Свои произведения этот творец тут же и продавал отпечатанными на машинке. Весь заработок Шкалик пропивал, считая, что ему, калеке, обиженному судьбой, трезвость неуместна. Человек он был щедрый и, выручив порядочный гонорар за свои песни, начинал обход всех знакомых ему базарных пьяниц, оделяя их кое-какими суммами, случалось, и рублевками. И часто, когда кончалась к вечеру вся базарная толчея и под свистки милицейских и сторожей расходились последние завсегдатаи Сухаревки, на покрытой мусором базарной площади оставалась одна фигура — она возвышалась небольшой тумбой, и ее уважительно обходили последние посетители — Шкалик, спавший тяжелым сном, положив голову на футляр баяна, утомленный длительным концертом с непрерывными возлияниями.

То, что он явился с компанией сюда, в пивную, говорило о его уважении к заказчикам. Не для каждого покинул бы он свое место на Сухаревке.

«Вполне возможно, — подумал Борис, — что гармонист знает о предстоящем «шухере» на базаре, и не исключено, что от явившейся с ним компании».

— Шкалик! Давай сюда! — радостно завопил Борис. Он понимал, что не рискует: Фильченко знали все, а он упомнить своих знакомцев был не в состоянии.

Шкалик твердо зашлепал своей подушкой к Борису, почитатели следом несли гармошку. Верхоланцев изумился, увидев, с какой легкостью перенес он тело на стул и сразу сравнялся со всеми присутствовавшими, перестал отличаться от них. Борис радушным жестом поднес инвалиду стакан водки. Шкалик вытянул его одним духом и от закуски отказался:

— Пивка лучше дай.

В тот же стакан Борис налил пенящуюся желтую жидкость.

— Ну, садись, ребя! — сказал кто-то и мельком, стараясь не задерживать взгляда, посмотрел на Симочку. Такое невнимание — проявление своеобразной этики преступного мира. Борис, обняв Симочку, делал вид, что нашептывает ей любезности, а сам успокаивал ее:

— Ты не бойся, к тебе тут никто не привяжется, раз ты со мной. Тут это закон. А если девица сама начинает строить глазки кому-нибудь, то уж никто не вступится, когда дружок воздаст ей за это как следует. Впрочем, нередко подруги хвастаются одна перед другой синяками и подбитыми глазами — это ли не свидетельство того, как ценит ее, как ревнует очередной «муж»?

— Как ты думаешь, — Симочка кокетливо подняла глаза на Бориса (конечно, сейчас жесты и мимика Симочки и Бориса удивительно не соответствовали содержанию их разговора). — Как ты думаешь, у них, у этих женщин, совсем не бывает ни настоящей любви, ни верности?

— Не знаю, Валюша, — ответил Борис, обнимая Симочку за плечи, — про любовь не знаю, а верность есть. Если партнер такой девицы попадает в тюрьму, то она весь срок носит ему передачи и соблюдает себя. Уж от любви это или от чего другого, не знаю. Вообще-то тут положение женщины рабское. Убить сожительницу за измену, «прибрать», как они говорят, — самое естественное дело. Да и в карты их проигрывают частенько.

Симочка слушала внимательно, не забывая, что должна выглядеть игривой и слегка опьяневшей. Так они сидели, неторопливо отпивая вино, ковыряя вилками незатейливую закуску, не привлекая к себе внимания, потому что пребывание здесь таких парочек было обыкновенным явлением.

Женщины пили много, и в речи их появлялось все больше таких выражений, что Борису неудобно было взглянуть на Симу. Выручил Шкалик. Он растянул гармошку, взял первый аккорд.

— «Подруженьку»? — предложил музыкант.

— «С одесского кичмана»!

— «Мурку»! — послышались возгласы.

Подскочили две молоденьких девицы, давно сидевшие в зале.

— Дядя Гриша! Сыграй «На бану», — попросила одна из них, протягивая пятирублевую скомканную бумажку. Гармониста растрогали не столько деньги, сколько ласковое к нему обращение — не по прозвищу, а по имени, да еще «дядя».

— Пляши, девки! — крикнул он и лихо растянул гармонь.

Покрывая шум голосов, раздался перестук каблуков. И полились одна за другой бесшабашные частушки. Девчонка лет пятнадцати, не старше, четко, с этаким лихим задором, выговаривала припев:

Симочка смотрела, как развеваются юбчонки вокруг их тоненьких ножек, и ей было ужасно жалко этих девчонок, сбившихся с пути.

Они отплясали, и уж тут, невзирая на другие заказы, запел, вернее захрипел, сам гармонист.

Шкаликом овладело авторское тщеславие, ему хотелось исполнить свое сочинение. Авторство, конечно, было весьма условное, оно сводилось к незатейливым импровизациям на мотивы давно известных воровских песен с кое-какой примесью народных мелодий. Со слезливым надрывом в голосе он призывал «любить, пока на воле».

Шкалик хорошо чувствовал аудиторию. Он не пел таких песен, как «Отец дочку зарезал свою», — над ними проливала слезы лишь Сухаревка. Сейчас нужны были другие песни — прославлявшие удачный побег из тюрьмы или сладкую месть «расколовшемуся». Восторженно встретили слушатели «Мурку» — широко известную длинную песню, к которой безымянные поэты добавляли все новые куплеты.

В комнате появилась новая фигура, сразу обратившая на себя внимание Бориса и Симы. С землистым цветом лица, босой, в грязной сетке, заправленной в короткие, сильно потрепанные штаны. Глаза его слезились, пальцы дрожали.

— Дай на порошочек! — канючил он, обходя столики, униженно протягивая руку, всем своим видом умоляя как о спасении от смерти. В сущности, так и было. Он был кокаинист, и желание получить наркотик было превыше всего.

— Уйди, дешевый мир! — отмахивались от него сидящие за столиками и подпевали Шкалику.

— От Райки явился? — бросил через стол Борису худощавый блондин, запримеченный им раньше.

— Нет, к ней немного погодя загляну, — отозвался Борис.

— В «стирки» чешешь? — заинтересованно спросил один из спутников Шкалика.

— Сегодня работаю!

— Тогда скоро идти! — блондин вынул из кармана великолепные золотые часы. — Да, надо собираться.

«Так значит у них все идет по расписанию», — подумал Борис, а вслух небрежно бросил:

— Я не ширмач.

Блондин внимательно посмотрел на него, а Борис лениво, делая вид, что не заметил этого взгляда, обнял Симочку и налил в рюмки вина. Наклонившись к ней с такой улыбкой, словно шепча что-то интимное или непристойное, он тихонечко проговорил:

— Подойди к девицам, спроси, где туалет. Выйдешь — а потом в подъезд. Опишешь блондина и его дружков. Вернись быстро. Если увидишь лотошника — купи и принеси «Северную Пальмиру».

Симочка игриво ткнула Бориса в лоб пальцем и поднялась, слегка пошатнувшись и хихикнув по этому случаю. Ее проводили взглядом до следующего стола. А там случилось непредвиденное. Обе девицы поднялись и пошли вместе с Симой. Борис занервничал. Как она от них отделается, хватит ли у нее сообразительности? А вообще-то это даже хорошо, что вышла она не одна, — не возникнет подозрений на их счет… Только бы сумела она вывернуться и выполнить его поручение.

Борис налил вина и потянулся к Шкалику чокнуться.

— А ничего у тебя маруха, — одобрительно сказал тот.

Борис, как полагалось, только плечами пожал.

Прошло совсем немного времени, появилась улыбающаяся Симочка. Села, положила голову на плечо Бориса и зашептала:

— Сообщила про Блондина, интересовались Цыганом. Там какие-то незнакомые ребята.

В комнате стоял гул, в котором различались то голоса каких-то спорщиков, то хмельная песня, то кокетливое повизгиванье девиц. За каждым столиком была своя компания, никто не интересовался тем, что происходит вокруг. Где-то посыпалось, звеня, стекло, кто-то застонал, но окружающие и головы не повернули. Они были бы так же невозмутимы, если бы тут произошло убийство. «Не лезь в чужие дела» — такова одна из заповедей «черного закона».

— Господи! — шептала Симочка. — Смотри, как у него хлещет кровь! Что здесь творится!..

Блондин поднялся и, кивнув Борису, вместе с несколькими дружками пошел к выходу.

А зал гудел. Кто-то, сидевший спиной к Борису, громко рассказывал об удачной краже; чуть дальше, столика через два, красивый кудлатый парень подыгрывал на гитаре двум девчушкам, которые сидели, обнявшись, и мурлыкали:

— Четыре сбоку! Кис! — неслись из дальнего угла картежные термины.

Борис смотрел на этот разгул и думал, до чего же бедна и однообразна жизнь этих людей. Как скудны, как ничтожны их потребности — напиться, покуражиться, погулять с разбитной девицей, похвастаться успехом — вот радости опасной воровской жизни, вот о чем мечтает в тюрьме осужденный. Сколько здесь посетителей, и все сорят деньгами, доставшимися им легко и легко бросаемыми. А ведь они, эти деньги, заработаны кем-то и кем-то оплаканы…

Борис давно уже заметил, что один из посетителей, сидящий одиноко, столика через три от них, не сводит с Симочки тяжелого пьяного взгляда. Это был высокий парень, с короткими, едва отросшими волосами, с бледным, даже зеленоватым цветом лица. «Недавно на воле», — подумал Борис и, обняв Симочку, изобразив на лице улыбку, прошептал:

— Посмотри, только не сразу, направо — верзила такой сидит. Не сводит глаз с тебя. Чего доброго, может привязаться, будь осторожна.

Симочка громко расхохоталась, но смех ее прозвучал нервно. Все-таки надеяться ей, кроме как на Бориса, не на кого. Впрочем, он, кажется, парень не из трусливых.

А в зале становилось все теснее, приходили новые посетители, целыми группами. Борис заключил по этому, что паника на Сухаревке началась, и шепнул Симе. Вернулся и Блондин с двумя своими дружками.

— «Шмон» начался! — крикнул он инвалиду. — С двух сторон Сушку оцепили. Конные. И на самом базаре полно ляговецких!

Верзила, пяливший на Симочку глаза, вдруг встал и пошел к их столику.

— Ты… Ты… по-о-ставишь ее в кон? — еле ворочая языком, обратился он к Борису и кивнул на Симу, а потом повернулся к ней. — Пойдешь… что ли?

Сима побледнела, но нашлась:

— Проходи мимо!

А Борис тут же парировал:

— Что я, заигрался, что ли?

По одобрительным взглядам Блондина и Шкалика Борис понял, что они на его стороне. Они осуждают пьяную выходку верзилы — «свои» так не поступают.

Около стола внезапно появился какой-то вертлявый тип:

— Ты что, гуляешь, Сашок? Пойдем отсюда, нехорошо люди скажут… — и он потянул верзилу за рукав.

Борис решил воспользоваться этим инцидентом, чтобы выйти из зала. С рассерженным, возмущенным видом он резко поднялся, отодвинув стул, и грубо бросил:

— Пойдем, Валька! — обратившись к Шкалику, добавил: — Мы вернемся!

Вышли во двор, осмотрелись. Сюда выходила еще одна дверь какой-то постройки, похожей на погреб. Она была открыта. Навстречу из темноты появилась старуха. Видимо, она следила за новыми посетителями.

— Карзубый здесь?

— Посмотрю сейчас.

Это и была тетя Рая. Борис и его спутница вошли в длинную комнату, где раньше, наверное, был склад. В глубине ее, прямо против входа, висела грязная, неряшливая занавеска из пестрого ситца. У одной из стен стояла кровать. На ней кто-то спал. Из-за занавески раздавались приглушенные голоса.

Симочка стояла, прислонившись к стене. С любопытством и едва скрываемым страхом смотрела она вокруг. Почувствовав на себе цепкий взгляд старухи, она с напускной развязностью наклонилась и, чуть приподняв юбку, стала поправлять чулки.

Делая вид, что ищет знакомых, Верхоланцев заглянул за занавеску.

В тусклом свете свечи он увидел трех картежников.

— Твоих нет! — услышал Борис. Он отошел от занавески и протянул старухе десять рублей.

— Не выпьешь ли чего? — спросила она и открыла дверцу какого-то помещения, которое Борис раньше принял за створку шкафа. За нею оказался маленький чуланчик с топчаном и столиком.

От выпивки Борис отказался:

— Да нет, я на работу. Марафету приму.

Старуха ловким движением вынула из-под шали аптечный пузырек с белым, чуть покрывавшим дно порошком. Борис посмотрел его на свет, словно проверяя — хватит ли, не надули ли его.

— Ну ладно, — сказал он, снова окидывая взглядом комнату.

Помещение было весьма удобным — можно было выгородить еще несколько таких чуланчиков и разместить около двадцати клиентов. Толстые стены и амбарные тяжелые двери не пропускали наружу никаких звуков.

«Нет ли здесь другого хода? — раздумывал Верхоланцев, неспешно шагая вверх по крутым деревянным ступенькам. Старуха проводила их до выхода. — Это вот и есть настоящая «хаза». Пивнушка при ней как бюро пропусков. А у тети Раи — все двадцать четыре удовольствия: и водка, и кокаин, и карты. Можно и повеселиться, и поплясать. Вон ведь какое помещение — хоть весь пол насквозь протопчи, никто не услышит. Старуха, видно, зорко сторожит — выходит навстречу каждому».

Они хотели вернуться в пивную. Там, в дверях, опершись затылком о косяк, в развязной позе стоял и курил кто-то из посетителей. Когда Борис и Сима подошли совсем близко, он смачно сплюнул, быстро огляделся по сторонам и едва слышно проговорил:

— Беззубов передал, что можно идти в управление.

— Операция закончена! — объявил Беззубов собравшимся сотрудникам. — Много задержанных. Некоторых доставили сюда, большинство — в отделениях милиции. Пока все сотрудники остаются в моем распоряжении. Есть приказ закончить дело на организаторов давки в три дня.

В большой комнате оперативников расставляли столы так, чтобы можно было допрашивать по пять-шесть человек сразу.

Борис решил воспользоваться выдавшимся свободным часом, чтобы пообедать. В столовой он столкнулся с Савицким, который позвал его за свой столик. Здесь Борис узнал, как проходила операция на рынке.

Ровно в час дня группа ростовских карманников вышла из уборной и рассыпалась по рынку. Несколько человек одновременно стали поспешно пробиваться к выходу. Этого было достаточно, чтобы в наэлектризованной толпе началась очередная паника.

— Облава… Облава…

Моментально создалась давка, воспользовавшись которой, ширмачи принялись за дело. Жертвы были намечены заранее.

— В их числе оказался и Кочубинский, — смеясь, рассказывал Виктор Александрович. — Задержали около полусотни. Даже на мою долю достался паренек с пачкой белья, до того шустрый, еле управился с ним. Дело будет слушать коллегия ОГПУ. Главарям предъявят обвинение в организации массового беспорядка.

На следующий день, едва Борис явился на работу, в кабинет влетел Лугин.

— На протокол! Оформляем самых главных. Возьми себе из стола привода Мошкова. Я его сам брал. По морде видно — один из зачинщиков. Не церемонься с ним! — Лугин действовал по поручению Беззубова и явно строил из себя большого начальника.

Все сотрудники занимались задержанными во время последней операции. В комнате, примыкающей к арестному помещению, производилось дактилоскопирование. Один из сотрудников резиновым валиком, смазанным черной краской, проводил по пальцам задержанных. Затем делал оттиски пальцев на специальной карте. Эта работа, на вид несложная, требовала большого внимания. Были такие опытные, изворотливые типы, которые ухитрялись подсовывать другие пальцы, — получалась в результате совершенно иная формула.

Верхоланцеву передали маленькую справочку — дактилоскопией установлено, что Геннадий Мошков среди зарегистрированных ранее не числится.

Мошков оказался бледным, худеньким пареньком лет семнадцати. Первый раз ему довелось провести ночь в окружении людей, которые бравировали своими преступлениями, с гордостью отзывались, когда перечисляли их фамилии, — «Иванов, он же Сергеев, он же Смыслов, он же Киряков и т. д.».

Бессонная ночь в отделении милиции, доставка в крытой машине, процедура регистрации и снятия отпечатков пальцев совершенно подавили паренька. Он конфузливо прятал черные пальцы.

— Где работаешь? — мягко спросил его Борис.

— Я еще учусь. В ФЗУ. Живу с мамой, — с готовностью ответил юноша.

Верхоланцев был ненамного старше его и невольно проникся симпатией к арестованному. Паренек, волнуясь, рассказал, что пришел на Сухаревку купить фуражку. Только успел он присмотреть себе «мореходку» с лакированным козырьком, как началась паника. Продавца увлекла толпа, а он, Геннадий, не смог удержаться и схватил в этой суматохе понравившуюся ему фуражку. Тут его и задержал Лугин. Напрасно уверял Мошков, что никаких сообщников у него нет, что просто он поддался соблазну и готов немедленно уплатить за кепку. Лугин доставил его в пикет и битый час добивался показаний о связях с преступным миром.

— Твои ответы записаны в протокол? — поинтересовался Борис.

— Я не знаю. Тот, что допрашивал меня, порвал все бумаги. Он очень рассердился и сказал, что направит меня как бандита!

Губы Мошкова дрожали, он испуганно смотрел на Бориса. Ему представлялось мрачное помещение, где сидят одни бандиты и где его будут бить. На беду, в комнату снова заскочил Лугин.

— Не признается? Что с ним церемониться. Предъявляй — организация массовых беспорядков — и все! — выкрикнул он, схватил из шкафа какие-то бумаги и снова выбежал.

Верхоланцев колебался. Ему было жалко парня, в искренность которого он сразу поверил. Такое обвинение влекло за собой тюремное заключение и на большой срок. Он отправил арестованного, а сам с протоколом допроса пошел к Савицкому. Тот тоже допрашивал задержанных. Перед ним лежали уже три законченных протокола.

— Ну, Лугин, конечно, хватил в отношении статьи, — сказал Савицкий. — Еще, пожалуй, вторую часть пятьдесят девятой… впрочем, и она дает заключение до трех лет…

— Нет, это невозможно! — воскликнул Борис.

— Идите к Ножницкому, — посоветовал Савицкий. — Хотя он уехал. Тогда обратитесь к Беззубову, — переадресовал Виктор Александрович Бориса. — Он же командует этой операцией.

Беззубов прежде всего отчитал Бориса.

— Что за вид у вас? Почему расстегнут воротник? Почему ворвались, не спросив разрешения?

А потом снисходительно начал объяснять Борису суть его ошибки, а в том, что ошибка налицо, он не сомневался. Молодой и несерьезный сотрудник по легкомыслию выгораживает грабителя.

— Вы поймите, любой суд даст ему за эту фуражку… Сколько там в кодексе?

«Кодекса-то не знает, — злорадствовал про себя Борис, — а еще старый работник».

— Это статья сто шестьдесят пятая, часть первая, — Отчеканил Верхоланцев. — Открытое хищение чужого имущества!

Беззубов тут же открыл кодекс, проверил, удовлетворенно кивнул головой.

— Ну вот, видите, народный суд посадит его от силы на год, и так профессиональный грабитель уйдет от наказания.

— Да никакой он не профессиональный! — взмолился Борис. — Почему вы не допускаете, что он попал сюда просто по ошибке?

Это совсем не понравилось.

— Вы со своего шестка не можете судить о том, как надо бороться с грабителями! Все это дело я доложу начальнику Оперода. С этой публикой поступят как следует, крепко. Оформляйте своего подзащитного, как его там? Хватит цацкаться!

Беззубов встал и, подойдя к окну, начал глядеть на улицу, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Савицкий пояснил Борису причину плохого настроения Беззубова. Оказывается, уже по допросам задержанных было известно, что главарь ростовских карманников, некто Боливцев, ускользнул и взять его будет нелегко. Теперь жди, где он в следующий раз объявится.

— Вот что, — сказал Савицкий. — Вы позвоните в ФЗУ, узнайте, какого там мнения об этом пареньке. Если сочтут возможным, пусть напишут письмо с просьбой отдать его на поруки и направят это письмо прокурору по надзору за МУРом. А вы доложите ему наше мнение. Действительно, в этой суматохе можно вою жизнь парню искалечить.

В коридоре Борису снова встретился Лугин.

— Ну, закончил с тем? Бери следующего, там еще трое. Протоколы передавай Савицкому.

«Без тебя не знаю». Борис молча кивнул головой и направился к Мошкову.

— Как директора вашей школы зовут? Позвоню сейчас ему, может, согласится взять тебя на поруки.

Парень просиял. Не откладывая дела, Борис нашел пустую комнату с телефоном, позвонил в ФЗУ. Директор всполошился:

— Откуда говорят? Из МУРа? Кто бы мог подумать!! Вот ведь как ловко маскировался! А мы его одним из лучших считали, таким дисциплинированным, тихим прикидывался!

Борису с трудом удалось остановить поток его возмущения и объяснить суть дела.

Так же стремительно директор обещал написать и просьбу отпустить Мошкова на поруки.

Следующие трое допрашиваемых никакого сочувствия у Верхоланцева не вызвали. Это были бывалые люди с пухлыми делами, с несколькими фамилиями. Они приехали из Серпухова специально, прослышав о том, что в давке можно неплохо поживиться. Задержаны они были при взломе ларька, владелец которого во время паники в страхе пустился наутек.

«Вот эти вполне подходят под статью о массовых беспорядках», — думал Борис. Он собрал в стопку все следственные документы и с удовлетворением хорошо поработавшего человека отправился к Савицкому. Тот сидел, просматривая поступавшие к нему материалы, и был рад появившемуся слушателю. Савицкому не терпелось высказать свое недовольство и огорчение краткостью и какой-то абстрактностью некоторых постановлений.

— Предъявление обвинения — важнейший акт. Нужно разъяснить человеку, в чем он виновен, какие получает права на защиту. А у нас некоторые следователи заранее печатают три-четыре строчки, обвиняемому остается только расписаться.

Зная любовь Савицкого к теоретическим рассуждениям, Борис возразил:

— Как раз по этой статье все ясно, доказательства прямого умысла не требуется — оно совершенно очевидно.

Наступил вечер. Арестованных распределили по камерам. Верхоланцев упросил Савицкого не отправлять Мошкова в тюрьму вместе с остальными. Тот согласился. Борис усадил своего подопечного в темном углу коридора, чтобы не попался на глаза Лугину. «Пока Савицкий работает, — думал он, — парня не тронут. А там, смотришь, Лугин домой уйдет — так он и просидит. Все не в камере, да и не остригут».

Борис был на работе до двух часов ночи и, уходя, отметил в глубине коридора притулившегося в уголке дивана Геннадия. А утром, придя на работу, увидел, что диван пуст.

— Сидит в двенадцатой, — объяснил ему дежурный.

— С кем хоть его поместили-то? — с опаской спросил Борис.

— Ну с кем, все одинаковы — кто за грабеж, кто за кражу сидит.

— Вызовите его ко мне!

Привели Мошкова. Заплаканные глаза и наголо остриженная голова делали его совсем мальчишкой.

— Есть хочешь?

Мошков подавленно молчал. Борис заполнил расписку на арестованного и пошел с ним в свое отделение. Пусть сидит в коридоре. Зашел в буфет, купил несколько бутербродов, положил их около Геннадия.

— Как же, Виктор Александрович, — спросил Борис, увидев Савицкого, — парня отправили все-таки в тюрьму?

— Это, видимо, Лугин. Вы привели его? Ну и оставьте здесь, — предупредил Савицкий просьбу Бориса.

Примерно в полдень Верхоланцеву сообщили, что просит пропуска мать Мошкова.

Вошла заплаканная старушка. Дрожащими руками она протянула старательно завернутые в платок документы. Борис взял их.

Письмо администрации школы было немногословно и сухо. Да вряд ли можно было ждать другого от такого боязливого директора. Зато жильцы писали пространно и трогательно о том, что Гена хороший сын и примерный общественник. Он сам разровнял во дворе площадку, и теперь все малыши дома играют на этой площадке, а не бегают напрасно по улице. Со всеми он первый здоровается и охотно помогает. После просьбы отпустить Гену на поруки стояло пятьдесят семь подписей.

— Ну, теперь будем добиваться! — сказал Борис, провожая старушку до скамейки, где сидел ее сын. — Вы не расстраивайтесь. Мы его наверняка освободим, только к прокурору нужно сходить.

— Ах, Гена, Гена! — вздыхала старушка. — Уж как он собирал деньги на эту фуражку…

Встретившись, мать и сын обнялись и оба заплакали. Мать гладила сына по голове, по спине сморщенными, натруженными руками. А Борис постарался загородить их от проходивших мимо. Больше всего он боялся Лугина. Тот беспрестанно шнырял из кабинета в кабинет, всем видом своим показывая величайшее усердие. И, конечно, в конце концов он увидел Мошкова.

— Опять он здесь? Ты что это — свидание даешь? А Беззубова спросил? Самовольничаешь? Давай, мать, иди отсюда, иди! Сейчас отведи арестанта! — прикрикнул он на Бориса.

Верхоланцев вспыхнул.

— Иди ты!.. Я вел допрос, я и отвечаю за все… Дело это у Савицкого.

— Ну и ответишь, — прошипел Лугин, игнорируя последнюю фразу, и помчался в кабинет Беззубова.

Боясь, как бы ему не помешали, Борис заторопило к прокурору. В первой оказавшейся свободной комнате он написал заявление от имени неграмотной Мошковой в котором просил отпустить сына на поруки.

Прокурор был очень занят. У него в кабинете на диване сидели четыре сотрудника МУРа с толстыми кипами дел — на подпись, а пятый докладывал, стоя перед ним.

— Товарищи! Меня Виктор Александрович прислал проводить женщину, — сказал Борис, выдвигая старушку вперед.

Имя Савицкого произвело впечатление. Прокурор поднял на женщину усталые глаза, взял заявление. В две минуты он уяснил себе суть дела.

— Это хорошо, правильно. Парня побранят в ФЗУ, в комсомоле, а дело прекратим. Освободите его, незачем ему по камерам болтаться.

Он размашисто написал на заявлении: «Изменить меру пресечения» — и добавил, обращаясь к Борису:

— Потом напишешь постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Всего хорошего, мамаша, — добродушно попрощался он со старушкой, на глазах которой снова показались слезы, только теперь — от радости.

Борис кое-как уговорил ее идти домой, не дожидаясь сына.

— Нужно ордер на освобождение оформить, а его начальство должно подписать…

— Зайди к Беззубову, — сказали Борису, когда он вернулся в кабинет.

Заместитель начальника встретил его гневным восклицанием:

— Что ты это там с Мошковым устраиваешь?

Борис протянул резолюцию прокурора и письмо жильцов.

— Скажите, пожалуйста, какая петиция! — Беззубов с усмешкой пробежал просьбу жильцов. — Она же никем не заверена! Дело будет рассматриваться в коллегии, наблюдает за ним прокурор ГПУ, так что наш тут распоряжаться не может. А ты учти, что писать за кого-то там всякие просьбы да заявления не имеешь права. Почему приказание не выполнил?

— Потому что считаю его неверным.

— Обязан выполнить, а потом, как положено по уставу, можешь обжаловать.

— Значит, вы не выполните предписание прокурора?

— Нет. Иди, кончай работу.

Верхоланцев не знал, что делать. Ведь пока он бегает по инстанциям, Мошкова могут отправить в Таганскую тюрьму, и все еще больше осложнится.

Ножницкий в командировке. Опять пойти к прокурору? А вдруг он откажется от своей резолюции, возьмет просто и зачеркнет, раз не имеет права вмешиваться в дела ГПУ? «Пойду в партийную ячейку!» — решил Верхоланцев.

Секретарем партячейки был начальник четырнадцатого отделения Клотовский — серьезный пожилой человек. Как и все начальники отделений, он был перегружен работой, но, несмотря на это и на свой возраст, находил время не только для партийной работы, но и для того, чтобы бывать на комсомольских собраниях.

Увидев Верхоланцева, возбужденного, взволнованного, Клотовский закрыл толстое дело, лежавшее перед ним, и внимательно выслушал Бориса. Тот, волнуясь, сбивчиво, рассказал про Мошкова.

— Так, — только и сказал секретарь партячейки и тут же позвонил Беззубову. Тот, видимо, что-то доказывал, Борис слышал только возражения Клотовского: «Нет, нет, это ты брось, мы должны укреплять престиж прокуратуры в целом… Что значит «наш» или «не наш»?.. Нельзя создавать авторитет таким способом… Дутый это авторитет получается…»

Беззубов подписал ордер на освобождение Мошкова. Верхоланцев взял у паренька подписку о невыезде и проводил его к воротам.

Через несколько дней в управлении проходило открытое партийное собрание, посвященное борьбе за укрепление социалистической законности. Доклад делал Вуль.

Верхоланцев впервые видел в сборе всех работников МУРа и с интересом посматривал на тех, чьи имена были известны каждому. Вон сидит начальник десятого отделения Тыльнер — высокий, полный блондин. Он начинал с самого рядового агента. А работая с Осиповым, стал известен как очень талантливый криминалист.

Начальник восьмого отделения — высокий, сутулый, в пенсне, заглазно его звали «Вася-тихоход». Однако внешняя медлительность не помешала ему прославиться раскрытием многих запутанных дел.

Группкой сидели самые старые работники: Саша Соколов, Савушкин, Шестипалов и начальник двенадцатого отделения Перфильев. Их фамилии со страхом произносили уголовники.

Вокруг комсомольского секретаря Балташева группировалось молодое поколение МУРа.

Докладчика все слушали очень внимательно.

— Укрепление законности, — говорил Леонид Давыдович, — не кампания, а вопрос повседневной жизни МУРа. Соблюдение социалистической законности должно стать безоговорочным требованием ко всем учреждениям, должностным лицам и просто гражданам.

Вуль подробно рассказал о значении операции, проведенной на Сухаревке.

— Конечно, лица, которые преднамеренно организуют беспорядки с человеческими жертвами, заслуживают высшей меры наказания. Кстати, сбежавший в Харьков инициатор этого дела Боливцев уже арестован. Но у нас наблюдается тенденция раздуть дело за счет большого количества людей, задержанных на базаре. Многие из них должны держать ответ, но каждый за какое-то конкретное преступление, а им у нас «на всякий случай» предъявляют еще и обвинение в организации массовых беспорядков, хотя у них нет никаких связей с этой группой ростовских карманников. Например, был факт, когда к этой же группе «за компанию» попытались присоединить некоего Мошкова, случайно оступившегося паренька.

Леонид Давыдович не рассказал всю историю и борьбу Верхоланцева за справедливость. Даже не упомянул его фамилии, но Борис почувствовал себя бесконечно счастливым.

— И ведь не новички совершают такие ошибки, а опытные люди. Видно, очень уж беспокоит некоторых наших кадровых работников этакий «судебный зуд». Мы не имеем права привлекать к уголовной ответственности, обвинять в тяжких преступлениях по сути дела случайных людей. Пусть прокуратура физически не в состоянии осуществить контроль за всеми делами, но мы, коммунисты, и работающие с нами товарищи, мы-то ведь как раз призваны охранять интересы народа.

И в конце Вуль сказал:

— Я хочу остановиться на вопросе, который самым непосредственным образом связан с укреплением социалистической законности, — сказал он. — Это — серьезная и неуклонная борьба с мелкими кражами. У нас часто увлекаются «сенсационными делами». В отделениях милиции под предлогом занятости отмахиваются от заявлений по поводу похищенного примуса или мокрого белья, норовят не выйти на место преступления «по незначительности суммы». Но ведь наносит ущерб честным людям гуляющий на свободе тунеядец и вор, приносит горе и слезы труженику, собственность и покой которых мы обязаны охранять. Тут ведь все то же вредное влияние наших «старичков», считающих достойными своего внимания лишь крупных преступников.

Помните, что, с одной стороны, нужно изолировать преступника и оградить население, и без того ведущее трудную жизнь, а с другой стороны — предупреждать преступления, не допускать их. Это самое главное в нашей работе.