Мы из угрозыска

«Шерше ля фам»

Материалы по делу Чивакина заняли уже четыре объемистых папки, начали пятую.

Как-то раз в кабинет Савицкого заглянул Ножницкий, кивнул ему и Верхоланцеву в виде приветствия и позвал:

— Ну, вы, труженики, пошли на солнышко!

Савицкий и Борис переглянулись: «Какое может быть солнышко?», но вышли за ним. По лестнице спускались также Бедняков и Кириллин.

— Вы тоже на солнышко?

— На солнышко. И они тоже, — показал Кириллин на Саксаганского и Кочубинского.

— Николай Леонтьевич, мы надолго? — спросил Савицкий.

— Не успеет грач каркнуть! — ехидно сказал неизвестно откуда взявшийся Лугин.

— Идите работать! — сурово прикрикнул на него начальник. Лугин отошел в сторонку и недобрыми глазами посмотрел вслед уходившим, однако, поймав взгляд Бориса, успел кивнуть на Савицкого и покрутить пальцем у виска. Борис понял, что Виктора Александровича ждет неприятность.

Было пять часов. Уже смеркалось. Посетители сада Эрмитаж, гуляющие здесь днем даже в непогоду, уже удалились, а для вечерней публики час был еще ранний. В неприбранном саду валялись на аллеях сорванные ветром афиши, сырой октябрьский ветер гнал по траве и дорожкам всякий мусор. Трудно было представить себе, что еще какой-нибудь месяц назад нарядные люди заполняли эти аллеи, а сад, залитый электрическим светом, был своеобразно приветлив и уютен. Сотрудники сели на ту самую скамейку, на которой летом Борис беседовал с Мошковым.

Очевидно, Ножницкий позвал их сюда не зря. Разговор предстоял серьезный, и начальник, наверное, не хотел, чтобы мешали телефонные звонки, заглядывания в дверь кабинета.

Высказав несколько неодобрительных замечаний относительно погоды, Николай Леонтьевич обратился к Савицкому:

— Виктор Александрович, мы хотим послушать вас по делу Чивакина. Как идут дела, что сделано, что еще нужно сделать, чем можно помочь? Заданный месяц, если я не ошибаюсь, завтра кончается.

— Ошибаетесь! — с подчеркнутой холодностью сказал Савицкий. — Четыре дня это дело вел Верхоланцев. Я принял его к производству пятнадцатого.

— Неужели четыре дня что-нибудь решат? Кто не наелся, тот не налижется, — попробовал пошутить начальник.

— Для следствия четыре дня — большой срок, — не принял шутки Савицкий. В его голосе прозвучал даже вызов.

— Я не знаю, может быть, вы бережете свои секреты по суворовскому завету, когда и шапка не должна знать, что у вас в голове, только ведь план-то по делу исчерпан, Виктор Александрович! Давайте посоветуемся. Одна голова хорошо, а шесть — лучше, — сказал Ножницкий.

Савицкий упрямо молчал. Другие тоже ничего не говорили — неловко же навязываться со своими мнениями. Даже бойкий Борис прикусил язык, чтобы не брякнуть чего-либо.

Кочубинский встал со скамейки, подошел к Савицкому сзади и мягким движением обнял товарища за плечи. Потом наклонился и тихо, но так, что все слышали, сказал:

— Я читал дело и хочу напомнить известную поговорку французов — «шерше ля фам» — ищите женщину!

В уголках губ мрачного Савицкого дрогнула улыбка, он вскинул голову:

— Она найдена!

Все переглянулись.

— Ее зовут Екатериной, Катей, — продолжал Савицкий.

Ветер, притаившийся где-то за тучами, взвизгнул, будто от пинка, и, побежав по деревьям, сорвал кучу листьев. Похожие на опрокинутые шапки, согласно качнулись гнезда ворон. Наплывшие облака сгустили темноту, но Борис не заметил этого. Он изумленно таращил глаза на Виктора Александровича и вспоминал красивую, седеющую женщину — Екатерину Николаевну Гех. «Вот бы никогда не подумал!»

Между тем вид Савицкого не выражал никакого торжества. Он говорил, ссутулившись больше обычного:

— Но я не знаю, действительно ли это подлинное имя или только кличка, прозвище, известное одному Чивакину. Если так, то боюсь, придется просить отсрочку.

— Виктор Александрович! — воскликнул Ножницкий. — Каждый день не просто дорог, драгоценен! У меня полный шкаф дел, которые не знаю кому дать. (Борис едва сдержался, чтобы не крикнуть: «А мне?») Мы возьмем часть забот на себя. Разве раскрытие преступления вопрос только вашего самолюбия? И разве мы такие уж плохие товарищи, что вы не захотели поделиться с нами своей догадкой, может быть, первым успехом? Разве мы не порадуемся вместе с вами? — Начальник говорил мягко, почти просительно. И это был верный тон.

Секунду помолчав, Савицкий сказал:

— Хорошо. Я расскажу вам, к чему я пришел.

Начался дождь. Сильные струи его взрывчиками разбрасывали песок. Все торопливо перешли в одну из беседок. Борис огляделся и встал в дверях, приняв на себя роль часового.

— Ну, начало вы знаете, — проговорил Савицкий. — Опознанный труп, корыстный мотив убийства, узкий круг лиц, оставшихся после исключения разных предположений. Это актив.

А в пассиве — не подтвержденные показания Манихина и Звонца. Ведь, казалось бы, чего легче — найти машину. Но ни один из семидесяти таксистов не смог припомнить поездку на вокзал с тюком. Я с самого начала заинтересовался характером Чивакина. Одинокий, замкнутый, очень недоверчивый человек. К такому подойти не просто. Но всегда ли он был таким? Размышления и разговоры с родственниками, с каждым известным нам знакомым Чивакина помогли выяснить кое-что важное. Выяснилось, что четыре года назад в жизни Чивакина произошел какой-то перелом, в результате которого он из сносного для окружающих человека стал ипохондриком. Дела служебного порядка послужить причиной этому не могли. Положение профессора было весьма прочно и даже блестяще. Но какое-то событие действует на него настолько сильно, что он рвет с братом, перестает бывать в своем привычном кругу ученых и просит даже свои старые стихи у Гех. Налицо крайне угнетенное душевное состояние. Желание уйти от всех близких, потому что он не достоин хорошего общества и должен искупить свои ошибки сам. Тогда же Чивакин становится ярым приверженцем церкви. Он и раньше был верующим, но не до такой степени. Кстати, цитата из Библии, которой напутствовал вдогонку нас с Верхоланцевым отец Николай: «Любите врагов наших», в последние годы стала своеобразным кредо Чивакина. Травма, нанесенная профессору, не имела никакого отношения к его служебным делам. Это подтвердили допросы многих людей. Значит, она относилась к личной жизни Чивакина и, вероятнее всего, была связана с женщиной. Моя беседа с киевским другом профессора только укрепила меня в этих предположениях. Чивакин, узнав о поведении и прошлом женщины, с которой он сблизился, ожесточился, хотя впоследствии простил ее.

Кто могла быть эта женщина? Мне помог формуляр библиотеки, расположенной поблизости от дома Чивакина. Список книг, которыми интересовался ученый, был очень характерен.

Это, конечно, была одна из «тех дам». Имя ее узнать было не так уж трудно даже после того, как мы потерпели фиаско у отца Николая. Толкутся около этой церковки и сейчас нищие, которые больше Христова пришествия всегда ждали дня некоей великомученицы, чтимой русской церковью. В этот день скупая рука Чивакина раздавала необычно щедрые подаяния…

— Вы что, отдельное секретное дело, что ли, ведете? — вскричал вдруг Ножницкий. — Ведь ничего похожего нет в документах! Где эти протоколы? У вас или у Верхоланцева? Отдельная папка, да?

Борис протестующе затряс головой.

— Папка не папка, Николай Леонтьевич, а несколько бумажек не подшиты. Вы требовали брошюровать по триста листов, а у меня получилось не то триста пятьдесят, не то триста семьдесят, вот последние я и отложил.

Все заулыбались. Стало ясно, что Виктор Александрович приберегал этот эффект еще до поездки в Киев.

— Я рассчитывал девятнадцатого прийти с постановлением на арест этой Кати.

— Ну и что же?

— Да вот пока не нашел, но впереди четыре дня.

— Четырех дней мало, — раздумывал Ножницкий. — Придется ведь поднять все наши архивы. А вдруг это не настоящее ее имя?

— Будь Чивакин простым смертным, мы наверняка не узнали бы ничего, даже переберя всех этих «дам», — спокойно продолжал Савицкий. — Это известный ученый, состоятельный человек, его избранница неминуемо должна была поделиться своим успехом с подругами или хотя бы с одной из них. Не считайте меня наивным и не думайте, что, уцепившись за одну версию, я перестал думать над другими, но сейчас эта версия — самая верная.

— Ну что ж! За работу! Мы вам поможем. И если через четыре дня найдем эту «Катю», то будем считать вас победителем, — подвел итог начальник.

Все переглянулись, улыбаясь как-то очень добро, а темпераментный Яков Саксаганский неожиданно для всех сделал стойку на садовой скамейке.

Дождь усилился, и к зданию МУРа все бежали уже бегом.

Верхоланцев был раздосадован, обижен до глубины души.

— Виктор Александрович, — срывающимся, ломким голосом обратился он к Савицкому, — вы мне не доверяете или просто считаете статистом, которому ничего лишнего знать не положено?

— Боря, родной мой, — ласково ответил тот, — ты — дитя коллектива и не понимаешь сладкого чувства самостоятельной, индивидуальной работы. А потом все мои предположения были словно эскизы художника, а какой же художник опубликует эскизы, когда картина еще не созрела? Так что не сердись. Я считаю тебя хорошим помощником и собирался вместе с тобой начать искать «Катю».

Верхоланцев расцвел.

— Виктор Александрович, а какие книги интересовали Чивакина?

— Иди, Борис, тащи сюда учетные карточки всех Кать, посмотрим их вместе. Они в двенадцатом отделении, я их подобрал.

— А все-таки, Виктор Александрович, о каких книгах вы говорили? — умоляюще произнес Борис уже на пороге.

— «Яма» Куприна и «За закрытой дверью» Фридлянда, — сказал Савицкий, шутливо взяв Бориса за плечи и повернув его лицом к двери.

К тридцатым годам картотека «социально вредных элементов» значительно сократилась. Советская власть выделяла из бюджета большие средства на трудоустройство женщин. Ликвидация безработицы сильно подорвала корни проституции. Женщины, подавляющему большинству которых было присуще стремление к семье, домашнему очагу, воспитанию детей, быстро нашли себе место в жизни.

Перед Савицким и Верхоланцевым лежали карточки тех, кто бросил, и тех, кто не пожелал бросить свою позорную профессию. Многие были снабжены фотографиями. На каждом имелись отметки о приводе в МУР. В графе «профессия», как правило, значилось: безработная. В углу каждого бланка красовался оттиск большого пальца. Конечно, любая из этих женщин хорошо помнила все, что было несколько лет назад, своих приятельниц и их дружков.

Борис ожидал, что он попадет в мир Сонек и Манек из купринской «Ямы». Однако он ошибся. Чаще всего в кабинет входила скромно одетая женщина и смущенно оглядывалась:

— Вот меня вызывали… — она протягивала повестку и тут же доставала справку о том, что она работает. Через несколько минут, убедившись, что никто не собирается ворошить ее неприятных воспоминаний, она оживленно говорила:

— Нет, я такой не помню. Я ведь давно не гуляю… Я теперь хорошо живу, людям в глаза могу смотреть. И замуж вышла и ребеночек есть!

В то время, как Савицкий и Борис проверяли женщин по картотеке, другие сотрудники искали «Катю» по вокзалам, «малинам» и тому подобным злачным местам.

Савицкий доброжелательно слушал женщину и делал отметку в лежавшем перед ним списке.

Женщины, доставленные прямо с вокзалов или с улицы, вели себя цинично, бравировали своим положением, на вопросы отвечали развязно, кокетливо справлялись о сотрудниках, которые задерживали их раньше, заигрывающе улыбались.

На третий день один из уполномоченных МУРа привел к Савицкому вульгарную женщину не первой молодости. С первых же слов и Савицкий и даже Борис поняли, что наконец напали на след.

Свидетельница оживленно рассказывала, а Савицкий сам старательно, почти дословно записывал все, что она говорила, сохраняя своеобразный стиль рассказа.

— Катька, она бывалая! Она и в Питере тем же занималась! Приехала с каким-то плешивым. Но он ее на свою квартеру — ни-ни! Нанял дачу в Лосинке и — чтоб не отсвечивала. А мужик скупущий, за копейку удавится… Ну, днем он где-то на занятиях своих, а мы с ней — к центральным баням. До вечера там и гуляем. Она бабенка высокая, щупленькая, но из себя такая аккуратная и вообще вид авантажный… Что подарят нам, пополам делили…

Верхоланцев критически осмотрел рассказчицу. Уж ее-то никак нельзя было назвать щупленькой. Сидение стула, как квашня тестом, было переполнено ее формами. Огромным бюстом она навалилась на стол с такой энергией, что он поскрипывал. На голове женщины шляпка, сидевшая на ней, как котелок на снежной бабе.

— Ну, так вот, — продолжала рассказчица. — Видно, споймал от ее профессор. Потому что прибегает она ко мне и говорит: «Посели́ на пару дней». А я сама от хозяйки живу, куда мне ее-то селить? Вот к начались у нее бедствия. Когда у кого заночует, оборвалась вся, опустилась, на вокзалах промышлять начала «за копейку, со своей рогожкой». Потом я ее совсем потеряла. А год назад опять встретила. Разряжена, смотрю, фу-ты ну-ты! Нашла, говорит, фраера! У нее дочь у родных жила, так она этого фраера ей в отцы записала и алименты с него сорвала. Тот человек солидный и страмиться не стал — платит без мала сто рублей, а дочь как жила у родных, так и живет. Катька на нее двадцать рублей посылает.

— Может, она выдумывала, хвасталась?

— Что вы? Я сама перевод на сто рублей видела. Катька хвалилась, что и получать не спешит — при деньгах!

— Где же она живет?

— Обратно же в Питере. Там у нее квартира есть.

— А как ее по-настоящему зовут?

— Катериной и зовут, а фамилии я вот не знаю.

— Вас с ней никогда не задерживали?

— Один раз у бани прихватили. В десятом отделении часика три с ней посидели, а там дежурный добрый был, сыграл нам пошейный марш.

— И все?

— Да мы только один сезон и гуляли в двадцать седьмом годе с ней. А потом мне зачем стало гулять? Работаю в артели, человека себе нашла. Правда, он женат, но постоянный и помогает мне…

— Не скажете, где Катя в Лосинке жила?

— Не скажу, ни разу у нее не бывала.

— А с профессором она никогда не жила в гостинице или, скажем, на частной квартире?

— Нет. Как приехали, так он ее и запер. Ревновал сильно, никуда не хотел пускать. Ну, да она бабенка опытная, кого хочешь обхитрит. Да и то — уж больно он скуп был!

— Маловато, — резюмировал Савицкий, когда свидетельница выплыла из комнаты. — Но кое-что все-таки есть! Дадим задание на Лосинку, хотя на дачах и по сю пору никто не прописывается, но проверить нужно. Вы съездите в десятое отделение — надо посмотреть книги регистрации за 27-й год. А вообще, — решительно произнес Савицкий, — нечего терять время — надо ехать в Питер!

Борис отправился в 10-е отделение. Там довольно долго рылся в пожелтевших бумагах, но ничего не нашел. Когда вернулся к начальнику, Савицкий, не дослушав его доклада, перебил:

— Идите, закажите билеты в Ленинград.

— На «Красную стрелу»?

— Зачем? Обыкновенный скорый, плацкартный вагон. Мы приедем завтра утром, часов в девять. День поработаем, а к вечеру, возможно, и вернемся.

— Вы думаете, что за день управимся?

— А что тут невозможного? Она получает с кого-то алименты. Сумму мы знаем. Если этой Кати нет в регистрации уголовного розыска, значит, надо заняться поиском этих переводов. Есть бюро контроля переводов, где документы хранятся три года. Кроме того, сто рублей — достаточно значительная сумма. А пока, Борис, попрошу — приведите в порядок бумаги, тут накопилось их.

Борис сел подшивать протоколы и в папке, переданной ему Савицким, наткнулся на книгу Фридлянда «За закрытой дверью».

— Виктор Александрович, дайте почитать!

— Нельзя, это — вещественное доказательство. Она была найдена у Чивакина. Видите, сколько разных пометок. Может быть, эти пометки делал он сам?

Книга, действительно, выглядела своеобразно: корочки ее больше напоминали засаленные лепешки, а листы топорщились, видно, ее очень много раз читали и перечитывали.

— Виктор Александрович, я ее в дорогу возьму, ведь мы вместе поедем. А вернемся, снова приобщим ее к делу. Вы перед поездом домой заедете?

— Зачем? Плащ у меня здесь.

Борис не прочь бы был заехать домой и немного прифрантиться — все-таки не куда-нибудь едет — в Ленинград, но теперь у него язык не повернулся отпроситься.

Простившись с Ножницким, Верхоланцев и Савицкий отправились на вокзал. В коридоре их нагнал дежурный:

— Сейчас на Каланчовскую идет автомобиль.

Это, конечно, позаботился Ножницкий, который хорошо знал, что Савицкий для себя никогда не возьмет служебную машину.

Поезд на Ленинград был готов к отправлению. Пассажиры, собиравшиеся проспать все десять часов пути, сидели в ожидании постелей. Разговоры еще не завязывались. В купе было темновато, и Борис забрался на третью полку, поближе к лампочке. Ему не терпелось приняться за Фридлянда. У Савицкого была еще одна книга — «Мария Магдалина». Это название Виктор Александрович также нашел в формуляре погибшего. Чтобы достать эту «Марию», Савицкий два часа потратил на букинистов и заплатил довольно дорого. Борис и на эту книгу точил зуб: «В ту сторону прочту Фридлянда, а на обратном «Магдалину», — решил он. Что Савицкий немедленно уснет, Борис не сомневался. Он видел еще в машине, что начальник его с трудом преодолевает дремоту.

Борис подстелил под себя куртку и, не снимая сапог, примостился почти у самой лампочки. Открыл книгу — и забыл обо всем. Фридлянд писал о серьезной проблеме двадцатых годов. Проституция, венерические болезни — все это было настоящим бичом того переходного периода.

Еще подростком Борис с ужасом глядел на яркие плакаты, висевшие даже в зубных отделениях клиник. На плакатах этих зияли язвы, краснели сыпи, гнойники. Насмотревшись, Борис, да и не только он, начинал открывать двери ногой — так страшно было взяться за ручку. Книга Фридлянда, написанная в очень мрачных тонах, вызывала у некоторых, пожалуй, такую же реакцию.

У мнительных людей появлялся панический страх перед окружающим миром. Они боялись в бане сесть на скамейку, опасливо прятали руки, избегая рукопожатий, с ужасом перебирали свои воспоминания о прошлых увлечениях.

Борис хорошо представлял себе состояние мнительного Чивакина. Ведь и сам он теперь, лежа на пыльной полке, вдруг ощутил странное беспокойство. «Кто здесь лежал до меня? Какими руками хватались за скобки?» Борис брезгливо отпрянул от взметнувшейся руки заснувшего против него человека.

Скорей бы доехать! Посмотрел вниз. Савицкий спал сидя, положив локти на столик. Было уже четыре часа утра. Борис осторожно спустился и тихонько положил ноги Виктора Александровича на пустое сиденье. Тот продолжал спать. Борис заботливо подоткнул под его бок плащ и полез на свою полку.

Когда Борис проснулся, поезд уже стоял и последние пассажиры выходили из вагона. Стало досадно, что проспал пригороды Ленинграда. Он любил улавливать в бесформенной глыбе дыма громадные трубы и жилые массивы огромного города. Быстро спрыгнув, Борис разбудил Савицкого, и из вагона они вышли последними.

Савицкий направился прямо к трамвайной остановке, на ходу докуривая папиросу.

— Виктор Александрович, — остановил его Борис. — Ведь еще восьми утра нет. В управлении никого нет. Давайте побреемся.

Савицкий рассеянно согласился.

Пока он сидел в кресле парикмахера, Борис в туалетной комнате почистил брюки и навел блеск на сапоги. Не мог же он идти по улицам Ленинграда в неопрятных брюках! Затем подошел к телефону.

— Милиция? Дежурного уголовного розыска. Прибыли сотрудники МУРа. Вышлите, пожалуйста, машину на Октябрьский вокзал!

Савицкий был изумлен, когда, выйдя снова на вокзальную площадь, увидел прибывшую за ними машину.

— Ножницкий, наверное, позвонил, чтобы встретили нас, — невинно пожав плечами, объяснил Борис.

Дом областной милиции был расположен этаким полумесяцем на Дворцовой площади. В огромных высоких комнатах верхних этажей размещался уголовный розыск. Котин, начальник первой бригады, выполнявшей те же функции, что и седьмое отделение в Москве, встретил гостей радушно.

— Как Осипов? Как Ножницкий? — засыпал он вопросами. — Потом поделился своими заботами: — А у нас, понимаете, темное дело — третье нападение в лесу. И все на сборщиков грибов… Какой смысл на них нападать? Просто с ног сбились… А вас что интересует? Женщины? Ну что ж, у нас есть специальная бригада, работающая с ними. — Он позвонил по телефону.

Вскоре в дверях появилась девушка в брюках «гольф», в плотных чулках и ботинках на толстой подошве.

— Сонька! Ты?! — радостно привстал Верхоланцев. Это была его сокурсница Соня Розенблюм. В школе она была единственной курсанткой, пришедшей с практической работы из угрозыска.

Одевалась Соня в мужскую одежду, курила, была одной из первых в состязаниях по самбо даже в мужских командах. По окончании школы ее аттестовали уполномоченным, и с двумя шпалами на воротнике она вернулась в Ленинградский розыск, откуда была командирована на учебу. Теперь она руководила бригадой по борьбе с карманниками и проституцией.

— Ты все уп? — спросил Борис, шутливо называя первые буквы должности.

— А ты, стало быть, пуп? — отозвалась Соня, смеясь.

Борис шутливо развел руками:

— Зато в седьмом отделении МУРа!

— Знаю и завидую! Ну, кто вас интересует?

Савицкий коротко объяснил ей. Спросил, как положение с «этими дамами» в Ленинграде.

— Город у нас портовый, — рассказывала Соня, — и эти прелестницы до сих пор не перевелись. Порой они наводят преступников на очередную жертву, чаще на иностранцев. Но народ у нас в основном оседлый, и учет поставлен неплохо. Я вам принесу всех «Кать» с двадцать второго года…

Котин отвел прибывшим целый кабинет. Подивились они обилию служебной площади в ленинградском розыске. Это не МУР, где в одной каморке сидело по пять-шесть человек! Здесь почти каждый сотрудник имел комнату, да какую! Старинное помещение с окнами до потолка, с коридорами, в которых можно было заблудиться.

— Живем просторно, — улыбнулся Котин, — только штат у нас маловат. Все-таки в Ленинграде условия особые — много осевших с послереволюционных лет преступников, да и порт дает себя знать. И область большая…

Минут через сорок Розенблюм принесла не очень толстую пачку карточек.

— Теперь нам остается справиться, кто из них получает алименты, — проговорил Савицкий, перебирая карточки.

— Ничего нет проще, — ответила Соня.

И действительно, пока Виктор Александрович и Борис ходили в буфет завтракать, им приготовили информацию.

Екатерина Васильевна Земскова проживала на Петроградской стороне и числилась замужней. Получая солидные алименты, она имела средства к существованию, но продолжала заниматься тем же, чем и раньше, хотя теперь не на улице. Она звалась «телефонисткой». Посредники давали интересующимся номер ее телефона. Десять лет назад Катя судилась за квартирную кражу под фамилией Долгих. Нашлась и фотография, правда, очень старая и неудачная — бледная, — разглядеть на ней можно было разве что довольно крупный нос.

— Неважное приобретение для профессора! — усмехнулся Борис. — Правда, Виктор Александрович?

— Посмотрим на нее живую, — сдержанно отозвался Савицкий.

Удостоверившись по телефону, что Катя дома, Борис и Савицкий явились к ней для обыска, предварительно разыскав дворника-понятого. Вход у Земсковой был отдельный, жила она без соседей — это очень облегчало устройство всяких интимных встреч. Муровцы вошли в незапертую прихожую и постучались наугад в белевшую перед ними дверь.

— Энтрес! — прозвучало французское слово с невыносимым русским акцентом. Эта претенциозность вызывала улыбку. Нажав на старинную ручку, Савицкий открыл дверь.

Хозяйка сидела у трельяжа и причесывалась. Появление посторонних людей не заставило ее прервать это занятие. Видимо, она только что поднялась с постели. Борису бросилась в глаза глубокая складка, идущая от выреза носа к углу рта — след возраста и переживаний. Высоким ростом, худобой, длинным, клювообразным носом и острым взглядом женщина почему-то напомнила ему ворону.

Женщина продолжала причесываться, движения ее были спокойны, и все же Борису показалось, что она напряжена, что спокойствие ее напускное.

— Мы из уголовного розыска, — сказал Савицкий. Борис отметил про себя, что начальник его упустил слово «Московского».

— Вы Екатерина Васильевна Земскова? Просим выдать вашу переписку и оружие.

— Оружие? — женщина засмеялась деланным смехом. — Откуда у меня может быть оружие? И переписки я тоже ни с кем не веду. Не верите — ищите сами.

— Ну что ж, — сказал Савицкий. — Тогда мы приступим к обыску.

Квартира состояла из двух комнат. Обставлена была не богато, но очень прилично для одинокой женщины.

Савицкий тщательно разглядывал каждую вещь. Теперь он меньше всего походил на рассеянного человека. Особенно интересовала его обувь, одежда, фотографии, переписка. Впрочем, писем было очень мало. Борис подумал, что публикация в газете в данном случае сыграла отрицательную роль — видно, женщина предполагала возможность обыска и заранее приготовилась к нему, уничтожив переписку.

— Что это за билеты? — спросил Савицкий, доставая небрежно засунутые в ящик швейной машины несколько разноцветных талончиков с оторванными краями.

— Да мусор какой-то. Видно, чистила сумку и ненужное затолкала сюда, — Катя потянулась взять эти бумажки и смять, но Савицкий легко отстранился и положил билеты в пакет с найденными им фотографиями и двумя письмами. Затем он послал Бориса осмотреть чулан и другие помещения. Борис не пропустил ни единой щели, но этот тщательнейший осмотр ничего не дал. Савицкий занес в протокол запись об изъятии пакета с перепиской и фотографиями и предложил женщине расписаться.

— Пожалуйста, все, что хотите, — и Катя, не читая, подписала документ.

— Теперь мы попросим вас проехать с нами в угрозыск, мы хотели бы поговорить с вами. — начал Савицкий.

— Хорошо, но если вы меня собираетесь задержать, то разрешите сперва собрать кое-какие вещи, — до неправдоподобия спокойно проговорила женщина.

— Разве вы ждете ареста? — вопросом на вопрос ответил Савицкий.

— Вы же знаете мое занятие. Нас, таких, долго не оставляют в покое, — в голосе послышалась горечь. Она вышла в соседнюю комнату и минут через пять появилась в скромном костюме и осеннем пальто.

Трамваем все трое поехали к центру. В уголовном розыске Савицкий, Земскова и Борис прошли в отведенную им комнату.

Спокойным голосом, просто и естественно, не затрудняясь в подборе слов, Земскова рассказала о своем знакомстве с Чивакиным. Не скрыла она и пребывания в Лосинке. Свой разрыв с профессором она объяснила его скупостью и тяжелым характером.

— К тому же совершенно неожиданно я снова встретилась с отцом своей дочери, — добавила Катя.

Виктор Александрович почти не задавал вопросов, только внимательно слушал. Один раз, вскользь спросил, какая обстановка была в Москве у Чивакина.

— А я на квартире у Николая Ивановича никогда не была. Знаю только, что жил он в районе Сретенки. А виделись мы с ним всегда на даче.

Борису вспомнились рассуждения Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского. Он подумал, что только абсолютный глупец станет отрицать все от начала до конца. Человек же сообразительный обязательно признает все факты, которые не могут повлиять на доказательство его вины.

— Вы знаете, что Чивакин убит? — спросил наконец Савицкий.

— Убит? — женщина спокойно, без излишней напряженности смотрела на следователя. — Нет, не знаю. У нас с ним никогда не было общих знакомых, откуда же я могла бы об этом узнать?

— Я вижу, вас это сообщение не очень волнует. А ведь он вам все-таки не совсем чужой человек, — заметил Борис, который думал, что Катя сейчас разыграет патетическую сцену.

— Он для меня всегда был чужой.

— А у вас есть подруги или близкие знакомые?

— Нет.

— Ну, давайте посмотрим вашу переписку, — Савицкий начал перебирать бумаги в том порядке, в каком они лежали — фотографии, билеты, конверты с письмами.

— Никого из этих людей я не помню, — говорила Катя, лишь бегло глядя на фотокарточки мужчин, которых было штук восемь.

— Что так?

— В отношениях с нами они мало чем отличаются друг от друга.

— Вы были судимы?

— Да. Я принимала участие в краже и судилась под фамилией Долгих.

«Совершенно не за что уцепиться», — думал Борис, следя за допросом. Уверенность Виктора Александровича в виновности этой женщины перестала казаться Верхоланцеву непоколебимой.

— А куда это вы ходили 15 сентября? — Виктор Александрович с преувеличенным вниманием рассматривал штамп на билете, вынутом им из конверта.

— Ей-богу, не помню…

— По-моему, это билет театра комедии.

— Ах, да! В самом деле! Была один раз в этом театре, хотя предпочитаю оперетту. Что же я смотрела? Какую-то переводную французскую пьесу — «Стакан воды». Очень забавная!

— В театр вы ходили одна?

— Конечно. Я теперь веду очень одинокую жизнь. Зачем мне рисковать теми деньгами, которые я получаю? Я ведь их не по суду получаю. А если ко мне будут претензии, придется подавать в суд, а он вряд ли определит мне такую крупную сумму…

В комнату вошел Котин.

— Виктор Александрович! Прервите, пожалуйста, допрос. Вы нужны по срочному делу.

— Ну что ж… Прервем. Подождите пока в коридоре, — обратился Савицкий к женщине.

Когда Земскова вышла, Савицкий повернулся к Борису:

— Немедленно поезжайте в театр комедии. Узнайте, какая вещь шла пятнадцатого, не было ли замены, все это как следует проверьте. Поговорите с билетерами, узнайте, не просил ли кто старого билета, не обратили ли они внимания на то, кто сидел в пятом кресле. Все оформите протокольно. А я пока свяжусь с ГПУ, нет ли у них материалов на «Катю». С вашей приятельницей тоже нужно поговорить о связях этой Земсковой.

— Виктор Александрович, а если она не виновата? Ведь билет этот она не подсунула, а почти что выбросила.

— Ну и что? Если человек догадался бросить важнейший документ в кучку ненужного мусора — значит, он весьма хитер. Ведет она себя естественно. Но когда я доставал билет, мне показалось, что глаза у нее вспыхнули… И зевнула она несколько деланно.

— Зевок в протокол не занесешь. Если мы не докажем, что рассказ о театре — липа, то можно будет позавидовать ее адвокату.

— Вот вы это и проверьте. И еще. Среди восьми фотографий, которые мы взяли при обыске, есть одна — на ней изображен мужчина в кепке, надвинутой на уши. А помните показания Манихина и Звонца — «как поварской колпак»? Вот эта фотография.

Борис взял снимок из рук Савицкого. Снимок был старый, пожелтевший и очень затертый. Мужчине, изображенному там, было не больше 20—22 лет. Фотографию пересекал компостерный знак, проходивший прямо по лицу. Видимо, снимок этот был на сезонном железнодорожном билете. Но ни одной цифры в компостере разглядеть было нельзя.

— Лет пять назад все так кепки носили, мода такая была, — разочарованно протянул Борис. — Но можно предъявить эту фотографию Манихину и Звонцу.

— Не очень надежно. Парнишки эти признают все что угодно. Ну, пока что вы должны выяснить до конца с театральным билетом, — заключил Савицкий.

Борис на это выяснение истратил весь остаток дня, но оно ничего нового не дало.

— Ночью нам надо уехать и уедем мы вместе с Земсковой. Надо провести опознание в Москве. Допрос ничего не дал, но надо продолжать — это самое верное дело при таких обстоятельствах, — сказал Савицкий вернувшемуся из театра Борису.

— Если у следователя, кроме уверенности, есть еще и доказательства, — с сомнением сказал Верхоланцев.

— Да, тем, что Катя не отказалась от своего знакомства с Чивакиным, она выбила из моих рук некоторые аргументы. Но все-таки я не считаю нашу поездку безуспешной.

— А зачем Котин приходил, что он вам сказал, если, конечно, не секрет? — переменил тему Борис, думая про себя, что Савицкий просто бодрится, а вид у него не победный.

— Да опять нападение в лесу. Наверное, придется приехать сюда Ножницкому или Осипову…

Когда настало время обеда, Борис, по поручению Савицкого, пригласил в столовую Катю. Столовая помещалась в подвальном помещении уголовного розыска. Они нашли свободный столик.

— Вы не знаете, — спросила Земскова, доставая из сумочки зеркало и поправляя прическу, — Виктор Александрович дозвонился в Москву или нет?

Борис не мог не выразить удивления, что ей известно имя и отчество Савицкого.

— А чего ж тут удивительного? — пожала плечами Земскова. — Вы сами сколько раз при мне его так называли.

— Однако вы наблюдательны… Нет, не дозвонился, днем вообще очень трудно дозваниваться.

— Уж будто бы и для МУРа трудно! — кокетливо улыбнулась женщина.

Им принесли обед, и несколько минут они ели молча. Потом Земскова вдруг подняла голову от тарелки и спросила Бориса без обиняков:

— Вы считаете меня убийцей Чивакина?

Борис пожал плечами:

— Мы просто разыскиваем всех, кто его знал. Вы не первая и не последняя, и должен вас огорчить — начальство велело доставить вас в Москву, чтобы показать родным ученого.

Разговор этот был даже кстати, он несколько успокоил Земскову, и когда несколько позднее она услышала от Савицкого о необходимости поехать в Москву, то только пожала плечами.

— Пожалуйста. Только я хотела бы взять кое-какие нужные в дороге вещи.

— Не возражаю, — ответил Савицкий, — можете съездить за ними домой. Вас будет сопровождать сотрудник.

— Может быть, я одна съезжу? Я тут же вернусь.

— Нет, с вами поедет наш сотрудник, — твердо повторил Савицкий.

Борис вновь поехал на Петроградскую сторону. Он посидел в первой комнатке, дав возможность Земсковой переодеться и собрать маленький чемоданчик.

— Я готова, — улыбаясь, вышла она к нему. — Вот, пожалуй, родным нужно черкнуть. А то они и не подозревают, что я отбываю из города, а у меня ведь дочурка…

Борис на секунду растерялся, но тут же нашелся:

— Извините, у вас еще будет время до поезда. А сейчас неудобно задерживать служебную машину. Все-таки мы в Ленинграде гости, а не хозяева.

Ночным поездом муровцы и Земскова выехали в Москву.

В этот день истекал месячный срок, назначенный для расследования этого дела. Савицкий явно начал нервничать.

— Сейчас как раз можно начать правильную осаду и добиться показаний, а времени нет! — Он сердито стукнул кулаком об стол и куда-то вышел, а Борис остался приводить в порядок протоколы допроса, произведенного в Ленинграде. Земскова устроилась на диване в коридоре, уселась прочно, взяв в руки толстую книгу.

Вскоре прибыли близкие Чивакина, и началась процедура опознания.

— Нет, ни одну из этих трех женщин я не знаю, — словно сговорившись, отвечали они, входя поочередно в комнату, где между Эрбалевской и Симочкой сидела Земскова. Даже брат убитого, на которого Савицкий определенно рассчитывал, не выделил ее из других. Лицо Виктора Александровича все более суровело. Прошел час, которым закончились сутки с момента задержания Земсковой.

— Если бы Ножницкий не уехал в командировку! — горестно воскликнул Савицкий, возвращаясь в свой кабинет, неся в охапке все пять томов дела Чивакина. — Пошел к прокурору за санкцией на арест Земсковой, народу у него тьма — не протолкнешься… Он еле выслушал меня и, конечно, сказал, что нет никаких оснований содержать ее под стражей: никто не опознаёт, сожительства с Чивакиным она не отрицает, алиби ее не опровергнуто!..

— А фотография, Виктор Александрович! Фотографию вы показали Манихину и Звонцу?

— Боюсь, что этих свидетелей придется снять с нашего баланса, — как-то даже смущенно сказал Савицкий.

— Почему?

— Да Лугин мне сейчас встретился и рассказал, что они сидят в одной камере с его подследственным Фимкой Блохой, так там им полный почет, потому что считают их важными преступниками — табачком и передачами с ними делятся. Они, видишь ли, делают вид, что убийство совершено не без их участия, так что опознавать фотографию им теперь не выгодно — все их привилегии пропадут… Как же быть? Как же быть? Я должен выполнить указание прокурора, а мне Земскова нужна!

— Виктор Александрович! А если все-таки предъявить фотографию Манихину и Звонцу? Припугнуть их? Ведь за убийство расстрел могут дать.

Казалось, Савицкий не слышал Бориса. Он смотрел перед собой и тихо говорил:

— Надо обставить Земскову наблюдением в Ленинграде. Она все равно должна будет встретиться с соучастниками.

— Как вы организуете наблюдение в Ленинграде? Сами поедете? Меня пошлете?

— Да нет уж! Обращусь в Ленинградский уголовный розыск.

— Стреляного воробья на мякине не проведешь. Земскова сейчас будет очень осторожна, — скептически протянул Борис. — Вообще, по-моему, мы с вами пришли к тому, с чего начали. А сроки следствия между тем прошли. Что скажет теперь Ножницкий?

Савицкий молча расхаживал по кабинету. А Борис продолжал:

— Видно, правду говорят, что один в поле не воин. Виктор Александрович, послушайте, что я надумал! Нам, кроме того, что мы должны найти убийц, нужно еще вернуть украденную валюту. Валюта сейчас очень пригодится нашей стране! Хотя бы тех же иностранных специалистов оплачивать. Но Земскова никогда нам добровольно этих денег не выдаст.

— Ну, так что вы там придумали? Только знайте, что ничего, не предусмотренного кодексом, я делать не буду и приказание прокурора об освобождении Земсковой — закон!

— Но в методах расследования кодекс, по-моему, следователя не стесняет. Что же касается истекших 24 часов, то Земскова не под стражей была, а просто вызывалась для выяснения обстоятельств, и лишние два-три часа, которые она тут пробудет, никакого закона не нарушат. Знаете что? — Борис подсел поближе к Савицкому и начал говорить вполголоса…

Савицкий слушал его с мрачным видом.

Спустя два часа Земскова снова была вызвана для разговора. В кабинете был один Савицкий.

— Итак, знакомых у вас здесь не нашлось. С билетом все ясно. Память вам не изменила, в тот день, действительно, шел «Стакан воды». Кстати, стоит ли сходить на этот спектакль? О чем там речь? — тон Савицкого был любезен, он как будто бы извинялся перед женщиной.

Земскова заметно оживилась.

— По-моему, стоит, интересный спектакль. Впрочем, там много зависит от игры актеров, не знаю, как он здесь поставлен. Нужно обязательно сидеть близко, чтобы видеть хорошо лица. Когда королева сказала: «Дайте мне стакан воды», я…

Прозвучал телефонный звонок.

— Слушаю! — ответил Савицкий. — Хорошо, сейчас принесу.

Он открыл ящик стола, пошарил в нем, потом заглянул в шкаф и, наконец, разыскал нужную бумагу.

— Я сейчас вернусь, побудьте тут, — ласково попросил он, не глядя на Земскову. Закрыл дело в сейф, проверил, хорошо ли закрыл его. На двери в комнату поднял кнопку французского замка, все это проделал торопливо, с озабоченным лицом, и вышел. Когда он вернулся, Земскова сидела в той же позе, казалось, даже дремала.

Задав ей еще несколько незначительных вопросов, Виктор Александрович добродушно сказал:

— Ну что ж, все выяснилось. Вот ваш пропуск на выход, вот конверт с письмами и фотографиями. Билетик, извините, на всякий случай оставлю при деле. Вот деньги на дорогу обратно — сюда включены и суточные за день пребывания в Москве. Распишитесь, пожалуйста. Борис Владимирович! Проводите Екатерину Васильевну.

Земскова молча прошла по коридорам и лестницам вслед за Борисом.

— Будете в Питере — навестите, — сказала она Борису многообещающим голосом, каким, наверное, прощалась с мужчинами.

После того как Борис проводил Земскову до ворот и вернулся, Виктор Александрович читал какую-то бумагу, вынутую им из совсем тонкой папки, явно не из дела Чивакина.

— Вы что, Виктор Александрович, уже другим делом занялись? — удивленно спросил Борис. Вопрос ему пришлось повторить — так углубился в чтение Савицкий. — А ведь пакет-то Земскова все-таки взяла?

— Пакет-то? Ну да. Я нарочно прикрыл его программой Ленинградского театра комедии. Увидев ее, Земскова, конечно, подумала — проверяли! — и мысль ее стала работать в этом направлении. Она взяла пакет, но тут же сообразила, что, быть может, от нее только этого и ждут. Поэтому тут же торопливо бросила его обратно и прикрыла программкой…

— Ну вот, пакет-то, значит, ей дорог!

— В пакете восемь фотографий. Которая же именно ее беспокоит? Этого мы не знаем. Но в психологическом плане и это, конечно, обнадеживает.

— А с телефоном как?

— Вот тут она не попалась. Мысль о том, чтобы позвонить, ей наверняка сразу пришла в голову. Но надо учесть, что она уже в силу своих занятий с телефоном обращается очень осторожно, знает, что, как «та дама», всегда может находиться под наблюдением. Главное, что мы ее успокоили. Никто ее не опознал, снимки ей вернули, отпущена без всякой подписки и даже проездные выдали. Теперь будем ждать, с кем она станет встречаться здесь и в Ленинграде, а снимки из милого ее сердцу пакета попробуем предъявить.

Савицкий вынул из сейфа пачку фотографий. Это были копии снимков из пакета Земсковой. Особенно тщательно, в нескольких планах и экспозициях была переснята фотография человека в нахлобученной на уши кепке.

— Нет ничего более индивидуального, чем ухо, — размышлял Виктор Александрович. — Если у двух людей совпадают мочки, то непременно разнятся все другие элементы. У этого субъекта мочка уродливо припухлая. Здесь видна только нижняя часть ее, он, наверное, и кепку нахлобучил для того, чтобы скрыть уродство. Один художник сказал — покажите мне ухо человека, и я напишу его портрет.

— Он, верно, был поклонником Ломброзо, раз брался по аномалии выразить характер, — пошутил Борис.

— Одним словом, у нас много психологии и мало доказательств, — проговорил мрачно Савицкий. — Так вот о Земсковой. Надо думать, что ей сейчас везде будет мерещиться слежка, подслушивание, засады, она нервничает и неизбежно должна допустить какой-нибудь промах! Остается рассчитывать на это, коль Звонец и Манихин стали ненадежны.

— Виктор Александрович, отпустите меня сегодня, — попросил Борис. — Ужасно хочется в баню.

— Ну, идите. Я, пожалуй, тоже на сегодня закончу работу. Вот только созвонюсь с Ленинградом. А впрочем, это не так спешно, следить за Земсковой придется не один день, так что в Ленинград можно и написать.

В кабинет вошел Беззубов, держа в руках какую-то бумажку:

— Николай Николаевич докладывает, что объект «шляпа с вуалью»…

— Какой Николай Николаевич? Какая «шляпа»? — перебил его Савицкий.

Беззубов чуть не выругался.

— Вы что, оперативной терминологии не знаете? Сами же просили установить за Земсковой наблюдение. Наш сотрудник и есть «Николай Николаевич»…

Савицкий, вспыхнув, посмотрел на Бориса, а тот сосредоточенно уставился на серебряный кончик своего узкого кавказского ремешка. Беззубов продолжал:

— Объект «шляпа с вуалью» через двадцать семь минут зашел в третью от угла будку автомата на Мясницкой, вышел оттуда через пятьдесят одну секунду. После этого сорок минут сидел в садике у Красных ворот и, никого не встретив, в восемнадцать часов сорок минут выбыл в Ленинград поездом двадцать три, вагон шесть, место восемнадцать.

— Вот и хорошо! — выпалил Борис. — Сейчас позвоним Котину, он видел Земскову, ее встретят…

— Благодарю за инициативу, Борис Владимирович, — подчеркнуто холодно сказал Савицкий.

Беззубов, недоуменно посмотрев на обоих, вышел.

Борис тоже пошел к двери. Тон Савицкого обидел его.

На пороге Верхоланцев обернулся и проговорил:

— Я распорядился Звонца и Манихина перевести в другую камеру. Завтра буду с утра. — И быстро вышел. Из-за закрывшейся уже двери услышал голос Савицкого:

— Можете прийти к двенадцати, Боря, завтра ведь воскресенье!