Мы из угрозыска

«Старичкам» дают бой

Выстрел в коридоре около кабинета Вуля всполошил весь МУР. Вместе с другими сотрудниками выскочивший из комнаты Борис был потрясен. Он молча смотрел на неестественно белое лицо Гриши Раскинина, на его руку, дергавшуюся, как крыло подстреленной птицы. Володя Струнов уже поднял Гришу на руки, Урынаев помогал ему, а Борис все не мог понять, что произошло.

— Попросил револьвер одолжить, — растерянно говорил Михайлов, только что прибывший с выезда на место происшествия, — я дал. И стал закуривать, а он отвернулся к стене и…

Раскинин выстрелил себе прямо в грудь. Пол в коридоре и стены были забрызганы кровью.

История Раскинина, позорная и трагическая, вскоре стала известна всем.

Он решился выстрелить в себя, когда сидел в коридоре и ждал вызова к Вулю.

Оказалось, что дружба со «старичками», а в частности с Рыловым, не довела Гришу до добра. Постоянно дежуривший на Тетеринском рынке Раскинин соблазнился подачками владельцев пивных ларьков и постепенно оказался кругом в долгах. Надо было платить и за выпивки и вернуть многочисленные мелкие долги. А как это сделать? Где взять деньги? Зарплата помуполномоченного невелика. И тут, словно нарочно, подвернулся случай. Раскинин задержал вора, который явился на рынок, чтобы сбыть краденые вещи.

— Иди за мной, — сказал Гриша, взял в руки чемодан с вещами и пошел впереди вора. Научил ли его этому Рылов или сам Раскинин додумался — но расчет был безошибочным — надо быть исключительным дураком, чтобы послушно следовать за конвоиром, если предоставляется такая великолепная возможность удрать. Воришка, конечно, удрал.

Чемодан Раскинин отнес к знакомым. А вора все-таки задержали на другой день, и тот, обозленный, красочно описал, как «строго» его конвоировали и как работник МУРа украл чемодан.

Случай был совершенно исключительный.

— Поздно узнали о Раскинине. Плохо, — сказал Вуль начальнику отделения, доложившему о проступке сотрудника. — Понимаю, что завалены работой, но людей своих нужно знать. Конечно, будем судить показательным судом, но наша задача была — не допустить ничего подобного.

До показательного суда дело не дошло.

Как дежурного по седьмому отделению, Бориса послали в больницу узнать о состоянии Раскинина. В больнице приветливый дежурный врач разрешил пройти в палату. Борис накинул на плечи халат и на цыпочках пошел по коридору.

Раскинину только что сделали переливание крови. В сознание он не приходил, хотя время от времени пытался что-то произнести.

Борис наклонился к самому лицу товарища, но ничего не смог различить в его бессвязном бормотании, только видел, как крупные капли пота появлялись на лбу и по вискам стекали к подушке, а лицо становилось с каждой минутой все более бледным и неподвижным. Так, в присутствии Бориса, не приходя в сознание, Раскинин скончался.

Печальный и подавленный возвращался Борис в МУР. «Я тоже виноват, — терзался Верхоланцев, — надо было тогда же доложить о Рылове. Вот, оказывается, к каким последствиям приводит эта воровская заповедь: «Не капай». В МУРе его сообщение было встречено не всеми одинаково. Большинство сотрудников, конечно, жалело молодого парня, так рано и бесславно окончившего жизнь. Но кое-кого, а именно ближайшее начальство Раскинина, эта смерть вполне устраивала.

— По крайней мере, не будет скандального дела! — облегченно вздохнул начальник отделения.

— Человека не будет! — возмутился Вуль. — Неужели вы не понимаете? Он же молодой человек, он мог вернуться в строй, пусть не в ряды милиции, но быть полезным для общества человеком. Нет, пусть скандальное дело, пусть позорное, заминать нельзя — на этом примере нужно воспитывать молодежь, она должна знать правду!

Вулю не составило труда выяснить, что в выпивки и сомнительные знакомства с частниками Раскинина вовлек «старичок» Рылов. Это насторожило его.

В кабинет начальника были приглашены партийный и комсомольский секретари и Ножницкий.

Вуль начал разговор с того, что, видимо, несмотря на старания руководства и партийной организации, несмотря на обновление аппарата, старый нездоровый дух еще жив и даже достаточно силен, чтобы влиять на молодых сотрудников.

Вуль припомнил, как трудно ему было в начале работы, какое противодействие он встречал у старых сотрудников и даже в более высоких инстанциях, когда занялся обновлением аппарата, — его уверяли, что невозможно добиться хорошей работы от людей, не имеющих прирожденной способности и призвания к розыскной работе. Все-таки чистка аппарата была произведена. Прямо с производства были мобилизованы десятки коммунистов и комсомольцев. И вот такой позорный случай…

— Не равняйте всех с Раскининым, Леонид Давыдович, — решительно возразил Клотовский. — Многие наши коммунисты и комсомольцы работают честно. Может быть, не всегда умело, но самоотверженно, с полной отдачей.

— Учить надо людей, — горячо вступился Балташев, — и делать это безотлагательно. А как у нас учат?

Балташев рассказал Вулю о сигналах, которые поступали от комсомольцев не только управления, но и из районных отделений милиции.

Вуль приказал продолжить следствие, раскрыть все связи Рылова с частниками и преступниками, предварительно отстранив его от работы.

Через неделю вышла муровская стенгазета. Среди обычных рабочих заголовков: «Печатать своевременно», «За чистоту рабочего места» и «Когда будет мотоцикл?» — резко выделялся, почти кричал красными буквами заголовок: «Позор нарушителям советской законности!» Карикатура занимала половину газеты. На ней был изображен уполномоченный 23-го отделения Косых (увеличенная почти до натуральной величины фотокарточка лица и пририсованная к ней хиленькая фигурка в сапогах), огромная бутыль с керосином и рядом небольшой, запуганный пацан. В заметке комсомолец Осминин рассказывал о методах «перевоспитания» воров в 23-м отделении.

Газету вывесили, как всегда, в комнате, в которой разместился буфет. В этот день выручка его резко возросла — вчерашние пирожки и третьегодняшняя простокваша были нарасхват. Каждый, для отвода глаз, покупал что-нибудь съестное, а потом, словно бы невзначай, подходил к газете полюбоваться на посрамление «старичков».

Старые работники звонили Косых, выражали свое возмущение. Особенное негодование вызывало то, что выступить осмелился мальчишка, без году неделя работающий в угрозыске.

Газета, тем не менее, делала свое дело — не откликнуться на ее сигнал было нельзя. Партийное бюро решило поговорить о проступке Косых широко, на профсоюзном собрании.

Собрание прошло бурно.

Первый раз на собрании Борис с большим интересом смотрел не на муровских знаменитостей, а на молодых сотрудников — почти своих сверстников.

Самое большое впечатление на него произвело выступление Владимира Осминина, автора заметки в стенгазете.

Вышел к трибуне невысокий блондин с узкими плечами, с каким-то мальчишечьим чубчиком прямых волос, падавших на очень высокий лоб. Он был в дешевом черном костюме, брюки заправлены в казенные сапоги.

Он близоруко сощурил глаза, начал говорить, сначала неуклюже, запинаясь, подбирая слова, потом речь его стала убежденной, страстной. Просто, но точно передал он ту обстановку, которая сложилась в 23-м отделении милиции и которая, видно, имела много общего со всеми другими отделениями. Слушали Владимира очень внимательно.

Уполномоченный Косых, один из «старичков», под начало которого попал Владимир, придя в милицию, был не очень доволен его назначением. Считал, что рановато новичка сразу назначать в помощники. «Надо годик еще по улицам тралить!» — говорил он и начал потихоньку проверять новичка и весьма своеобразно.

Как-то Владимир увидел на полу скомканную десятку. Поднял, передал Косых. В другой раз уполномоченный принес груду замусоленных трехрублевок.

— Просчитай! Мне недосуг, а арестованный пьян мертвецки, сам не знает, сколько тут.

Осминин насчитал девяносто три рубля и, составляя акт, заметил, что купюры помечены. Сказал об этом Косых. Тот расхохотался:

— А как же? Нас, ты думаешь, в двадцатых годах как учили? Тоже проверяли. Время было тяжелое, шамать хотелось завсегда… Как получим паек на бригаду, нарядим новенького караулить. Ну и заметочки, конечно, на масле сделаем. Если ничего не скрал, значит, наш парень, честный, а если хоть полграмма пропало — не работать, значит, с нами, поддадим под зад коленкой!

— «Так и купцы в царское время своих приказчиков учили», — подумал я тогда, — сказал Володя Осминин. — Но я смолчал. Григорий Иванович — он все-таки человек заслуженный и дело знает, а я что? Документы правильно составить и оформить — только учусь. Смотрю, что дальше будет.

Действительно, Григория Ивановича ценили в милиции как опытного работника. Косых знал всех окрестных жуликов и великолепно ориентировался в кражах. Он даже не очень возмущался, в пятый раз поймав какого-нибудь Митьку Шныря, — наш, искать не надо! Но терпеть не мог, когда на территории 23-го отделения хватали «чужого», и во время допросов суров был чрезвычайно — ни садиться не разрешал, ни курить — зачем лезет в чужой район!

— Ты зачем сюды забежал?

— Да меня, дяденька, привели! — канючил какой-нибудь похититель индюков.

— Куды привели?

— Да сюды ж, в отделение…

— Я тебя спрашиваю, зачем в чужом районе воруешь? Где живешь, там и воруй!

— Я, дяденька, больше не буду!

— Нет, так не пойдет! — тянул дискантом уполномоченный, передразнивая своего собеседника. — Украл, значит, посадим. Посиди у нас денек-другой, потом в МУР повезем, там тебе всыплют, вот узнаешь тогда, какова на вкус индюшатина…

— Дяденька, отпустите меня, — притворно плакал парень, знавший, что за индюка, да еще по первому случаю, строгой кары не положено.

— А ну, забожись!

— Да ей же богу, дяденька, никогда больше не буду!

Такой ответ яснее ясного говорил Косых о том, что парнишка к воровскому миру не причастен. Для настоящих воров «божиться» — значит произнести воровскую клятву «век свободы не видать» или что-нибудь в этом роде, только простак может сослаться на бога.

Косых отпускал незадачливого воришку, взяв с него подписку не воровать и в Сокольниках больше не появляться.

Однажды, проводя допрос в присутствии Владимира, Косых намеренно на самый конец отложил разговор с «гастролером», вторично попавшимся в Сокольниках.

— Ты опять сюды заявился? — зловеще спросил Косых.

Арестованный молчал.

— Ишь, принарядился как — сапожки гармошкой! А ну-ка, Митя, дай ему «боржомчику», пусть причастится, чтобы не забегал больше к нам, — приказал уполномоченный Каланову.

Тот с невозмутимым видом подал стакан с жидкостью, налитой из бидона.

— Пей! — гаркнул Косых.

Арестованный, жмурясь от едкого запаха, поднес стакан к губам.

— Что вы делаете? — вскричал Осминин и выхватил стакан из его рук. — Ведь он же отравится!

— Крепче будет! — спокойно ответил Косых.

— Я доложу Щеколину, — сказал Осминин, вытолкнув арестованного за дверь. — Вы что, не советские люди?

— Не воруй в чужом районе, — поучительно говорил Косых и, повернувшись к Осминину, добавил: — А ты просись давай в другое отделение. Нам кляузника не надо…

— Это же издевательство. Полный произвол, что хотите, то и делаете, — продолжал кипятиться Осминин.

— Ишь ты, ноздря кобылья! — усмехнулся Косых. — Да ты бы его спросил — издеваются над ним или нет. Он и три стакана керосина выпьет, только отпусти его. А нам он зачем? Делов у нас за ним не числится, пусть катится. «Боржомчику-то» хватит — по всей пузе музыка! А расходу-то всего ничего — пятачок литра! Так-то вот, молодой человек. Нас учить поздно, ты еще под себя ходил, когда мы бандитов брали.

Владимир рассказал, что, выслушав все это от Косых, он решил, что мириться с такими вещами не имеет права. На другой день он пошел к секретарю комсомольской ячейки Балташеву. Того на месте не оказалось, и Осминин выложил все свое возмущение члену бюро Суббоцкому. А Суббоцкий ответил:

— Ты лучше не связывайся со старыми работниками. Не задевай их. Они могут тебе такую «козу» заделать…

— Это еще что такое?

— А это, иначе говоря, подвох. Подкинут какую-нибудь тряпку, а скажут — присвоил. Или анонимка начальству поступит, что ты взятку взял. А то и покрупней что-нибудь.

— Ну, знаешь, ты меня совсем удивил. Никогда не поверю, чтобы сотрудники уголовного розыска были способны на такие пакости.

— Ну, это, конечно, это я так! — подхватил Суббоцкий, поняв, что сболтнул лишнее. — Но все равно, не советую тебе портить отношения. Косых откажется работать с тобой, а другие из солидарности с ним — тоже. Что тебе тогда? В уезд переводиться?

Однако Владимира эти предостережения не испугали. Он дождался Балташева и договорился с ним о выступлении в стенгазете.

— Я комсомолец. Работаю в советском уголовном розыске, — сказал Володя Осминин в заключение своего выступления, — и не имею права молчать об этих беззаконных действиях.

Борис вспомнил допрос Цыгана Кочубинским и Лугиным. В том же роде дело. Значит, правильно тогда Ножницкий наказал и Александра Алексеевича, и Лугина. А вот он, Борис, даже и не подумал, что это тоже издевательство. Конечно, Кочубинский, — не Косых, не тот старый работник, который далеко не откладывает скверного слова, обходится без подворотничка и употребляет платок после надобности. У Кочубинского — культура, да только культура старая, а сегодня нужно что-то другое.

Слово взял Суббоцкий. Его удлиненное лицо с горбатым носом и ртом, будто рассеченным неровным лезвием, было хорошо знакомо Борису. Суббоцкий был «фраером» и на всех собраниях обязательно выступал да еще не по одному разу. Сейчас он, конечно, не мог не выступить, поскольку Осминин затронул его. Он был достаточно умен, чтобы сейчас на собрании прямо защищать «старичков», но и нападать на них в силу сложившихся взаимоотношений не решался.

— Сейчас по всей стране, на всех фабриках и заводах восстают против рутины, — несколько высокопарно начал Суббоцкий. — Нам тоже надо начать эту борьбу. Но у нас-то дело посложней получается. Почти треть состава — новенькие, да такие, что преступников только в кино видели. А у нас ведь не только задержать надо суметь — это еще туда-сюда, пострадавшие помогут… А дальше что? Ведь тут, по крайней мере, два кодекса нужно знать. А с образованием у наших сотрудников не блестяще. Семилетка — хорошо считается. Заниматься — времени не хватает. Одна учеба — у «старичков», в процессе работы. А «старички» — у нас разные. Я хочу сказать, что Косых еще из лучших ведь. Он хоть секрета из своей работы не делает и не смеется над промахами новичков. Ведь верно? Вот и попробуй ниспровергнуть авторитет учителя, когда сам ты еще ничему не выучился! И ведь тут не на заводе, когда против старого специалиста, инженера выступаешь — так сказать, аристократа, «белой кости». Тут свой рабочий парень, сам начинавший с азов.

— Мы тоже не из дворян, — выкрикнул кто-то из зала.

Все выступавшие так или иначе говорили об отношении «старичков» и молодых.

— Что это такое получается! — страшно волнуясь, говорил молоденький, слегка похожий на монгола помощник уполномоченного Человидников. — Никогда толком ничего не расскажут, работай как знаешь!.. И тридцать три обязанности: я и учитывай, я и следствие веди, ну и сами знаете… И насмешки без конца: то ты Алеша Серый, то «сявка»…

— Ты фамилию назови!

— А чего называть-то? Сами знаете — в тридцать шестом работаю. Силин у нас…

— Такой, как ты, в оперативной работе ни шиша не понимает и понимать не хотит, — раздался голос Силина, бывшего не в ладах с русским языком, но работавшего в МУРе уже десяток лет.

— Было время, и вы в ней не много понимали! — звонко выкрикнул Человидников и под аплодисменты закончил: — От имени комсомольцев я прошу организовать молодежное отделение, которое вызовет старых работников на соревнование!

На трибуне немедленно появился Силин. Ничего не скажешь — щеголь. В коричневом костюме, с изящными бриджами, сапоги — не чета осмининским!

— Вот он, — Силин отыскал глазами севшего в задние ряды помощника, — не то щиблеты в промкомбинате тачал, не то квасом торговал, и вдруг — нате, пожалуйте, в помуполномоченных ходит. А кто из них партейный, так и прямо в уполномоченные лезет… Сто тридцать рублей, две шпалы — плохо ли! А сам урки от сявки отличить не могит.

«Вдруг про меня скажет», — поежился Верхоланцев, жалея, что сел впереди.

— Да хороший-то вор таких проведет и выведет. А мы с рядовых милиционеров начинали, да лет восемь агентами второго разряда мантулили… Такого работника в уполномоченные поставят, так он действительно себя оправдает. Косых Григория острамили… Да он в своем двадцать третьем всех урок наперечет знает… Уйдет — интересно посмотреть, куда вы побегите?.. Он себе работу найдет — хошь кладовщиком, хошь комендантом. Те же деньги, и дома спать будет. Ну, дал керосина блатному — большое дело! Он ведь добра хотел.

— Их, паразитов, политанью мазать мало! — выкрикнул кто-то из «старичков».

— Да и кто капает? — возвысил голос Силин. — Какой такой Осминин, что он из себя строит? Такой же фраер, как Человидников. Ему невдомек, что сроду нам ворья не вывести, если ему по сто шестьдесят второй статье всего год дают.

По залу прошел одобрительный говорок. Но Силин уже расстрелял все патроны и ушел с трибуны.

— Пусть Косых скажет! — кричали из зала.

— Давай, Гриша, вылазь на трибуну!

— Я отсюдова! — глухо отозвался Косых.

— Нет, на сцену! — кричала комсомолия. — Посмотрим на доктора!

— Лекарство тоже прописал!

Косых наконец вышел. Идя к трибуне, он все время нервно одергивал синюю косоворотку с наглухо застегнутым воротничком. Никакой претензии на шик, прямо рабочий от станка. Постоял, помолчал, может быть, понял настроение собрания — около Силина группировалось не больше десятка единомышленников, а может быть, переоценил свое собственное поведение.

— В общем, виноват, — глухо сказал он. — Я не хотел, чтобы в своем районе ворье приваживать.

— Пусть у соседей воруют! — насмешливо крикнул кто-то.

— Против чего я возражаю, значит. Против того… — косноязычно продолжал Косых, переминаясь с ноги на ногу. — в общем, нужно, чтобы как в армии — соблюдать авторитет. Значит, заметил что — скажи… А не на стенку вешать, где любой милиционер может увидеть. А я ему начальник… Но сознаю и больше не буду, значит.

Итоги всем разговорам подвел секретарь партячейки Клотовский.

— Руководство, учитывая многолетнюю и добросовестную работу Косых, ограничивается строгим выговором. А в дальнейшем — прошу как следует запомнить! — за нетоварищеское отношение к молодым работникам, будем увольнять, невзирая на лица. И критики бояться нечего. Критика нам помочь должна. Обстановка у нас напряженная, нагрузка у всех огромная, но, как ни трудно, а товарищ Вуль приказал немедленно организовать занятия со всеми помощниками уполномоченных, независимо от их возраста и стажа работы. В нерабочее время, конечно.

Все недоуменно переглянулись, как бы говоря: да где это нерабочее время?

После собрания Борису очень хотелось подойти к Владимиру Осминину, познакомиться, поговорить по душам обо всем, в частности, о случае с Гришей Раскининым. Об этом никто не говорил на собрании — может быть, потому, что случай был уж очень тяжелый, из ряда вон выходящий, может быть, потому, что им занимался сам Вуль, — но чувствовалось, что все о нем знают и помнят. Недаром молодежь была так непримирима к «старичкам». Борис невольно припомнил и разговор с Ножницким после вечеринки. И горячее чувство благодарности — в который раз! — охватило его. Начальник, часто казавшийся ему чересчур суровым и требовательным, на самом деле заботливо следит за ним, учит, предостерегает от ошибок, опасных не только в настоящем, но и в будущем.