Мы из угрозыска

Дежурный слушает

Борис помнил поручение Балташева и заранее предвкушал, как предстанет перед заводскими ребятами — то-то позавидуют они его интересной и опасной работе! Правда, рассказать, кроме дела Романова, ему пока что нечего. После обычного утреннего совещания у начальника отделения он решился попросить Ножницкого ознакомить его еще с несколькими интересными делами.

— А это не нужно, — ответил ему Николай Леонтьевич. — Хорошо рассказывает человек о том, что сам видел и прочувствовал. Это прекрасно, что мы начинаем ходить на предприятия, разговаривать с людьми. Вот и расскажите о своих первых впечатлениях, о том же, хотя бы, Романове — каким вы себе представляли преступника и каким он оказался. Ведь считается, что убийцы — врожденные дегенераты с отталкивающей внешностью. А он, Романов-то, таким обыкновенным оказался. И жил среди людей, на глазах у них катился по наклонной плоскости, и никто его не остановил.

Нужно воспитывать в людях нетерпимость к пьянству, к мелким проступкам, потому что все это приводит к уголовщине. Романов в этом отношении очень типичен. Начал с выпивок и кончил убийством.

Если молодежь заинтересуется, загорится желанием нам помочь — глаза у Ножницкого сделались мечтательными, — организуем дежурство комсомольцев в МУРе. Пусть увидят нашу работу. А тогда и сами у себя, на производстве и дома, станут внимательными, научатся искоренять в самом зародыше мелкие преступления, следить за тем, чтобы народ жил спокойно, чтобы не портили ему жизнь всякие хулиганы да бандиты, чтобы, а это еще важней, не скатывались на худую дорожку подростки… Вот для этого мы с вами должны жить и работать. А сейчас перейдем от мечтаний к действительности. Сегодня вы будете дежурить по отделению. Пока вами должен был руководить Кочубинский, но он вроде заболел. Пусть отправляется домой.

Борис тотчас направился к Кочубинскому и доложил о распоряжении.

— Ну, это вы меня обрадовали, — отозвался тот. — Я себя чувствую отвратительно, особенно после ночлега здесь, на голом диване. Договоримся так — вы останетесь на дежурстве, а я поеду домой. Звоните мне, если понадобится. Ну, а если уж что-то немудреное, то и сами разберетесь…

Большая комната с простенькими стульями, с продавленным диваном и потемневшими от старости канцелярскими столами, где днем располагались оперативники и где была резиденция дежурного, обычно была многолюдной и шумной.

Сейчас там находился только Лугин, который почему-то сидел за столом дежурного и отвечал на случайный, очевидно, звонок:

— Это родильный дом. Что, не устраивает? Тогда — катаверная. Хи-хи!

Лугин был в отделении предметом постоянных насмешек. Да и сам он держался как-то несерьезно, что не нравилось Борису. Разве таким должен быть работник МУРа, да еще седьмого отделения?

— Дежурить будешь! — спросил Лугин Бориса. — Ну-ну. Дай бог нашему теляти волка поймати. — Он поправил свой огромный маузер и удалился.

И вот Борис в новой роли. Это и радовало, и пугало. Ведь он всего месяц работает, а дежурный по отделению должен уметь принять самостоятельное решение по поступающим сигналам. Либо доложить начальнику, либо самому выехать на происшествие. Как бы не оскандалиться, не испортить дела! Впрочем, если придется выезжать, то поедет он не один, а с экспертом научно-технического отделения.

Борис осмотрел портфель дежурного, который нужно было взять с собой в случае выезда на место происшествия. Масштабная линейка, резиновые перчатки, компас, электрический фонарь, планшет и письменные принадлежности. Фотоаппарат и реактивы для закрепления следов полагалось брать эксперту. На обязанности дежурного лежало составление протокола, запись заключений эксперта и врача.

Не прошло и часа, как раздался звонок ответственного дежурного по МУРу:

— Говорит Телегин. Обнаружен труп, на четвертом километре Ярославского шоссе, — услышал Борис.

Как полагалось, он доложил об этом Ножницкому и вызвал машину. Начальник сказал, что поедет вместе с ним.

Ножницкий и Борис сошли по внутренней лестнице к Колобовскому переулку. Машина уже стояла у подъезда. В ней находились врач, фотограф, эксперт НТО, проводник с собакой. Огромный пес спокойно подвинулся, давая Борису возможность сесть. Ножницкий занял место рядом с шофером, и машина тронулась. Она мчалась с огромной скоростью по середине улицы, и регулировщики, услышав ее сирену, останавливали движение на перекрестках.

Борис почувствовал себя очень значительной персоной и даже подумал, что если бы Ножницкий с ними не поехал, то он, на правах дежурного, мог бы сесть рядом с шофером.

Знают ли по крайней мере остальные — врач, фотограф, эксперт, — что он дежурный, а не просто сотрудник при начальнике. Он стал откашливаться, чтобы завести беседу с экспертом, сидевшим рядом.

Одно время Борис и сам мечтал быть криминалистом, который при помощи науки проливает свет на невидимые для других детали. Образцом такого специалиста для Бориса был Шерлок Холмс. Но на лабораторных занятиях самые неаккуратные слепки были у него. Кроме того, Борис со школьных лет был не в ладах с математикой и часто сбивался при подсчете даже несложной формулы отпечатков пальцев. И, щеголь по натуре, он приходил в отчаяние, замечая на брюках пятна от проявителя.

Преподаватель как-то сказал ему:

— Эксперт прежде всего должен терпеливо собирать материал и проектировать работу оперативника. Я могу, например, целый день просидеть над полом, разглядывая его, изучая. Вы же — торопыга и мечтаете о скорейшем результате при меньших затратах времени. Нет, ваше место в оперативном отделении — засады, аресты, лихие перестрелки, а не вдумчивая кабинетная работа.

Сейчас Верхоланцев с почтением поглядывал на эксперта и пытался завязать с ним разговор, сообщив, что он учился у известного криминалиста Кубицкого. Но этот пожилой человек был неразговорчив.

За Виндавским вокзалом машина пошла среди деревянных домиков окраины, за которыми появились кустарники. Взяли в кабину встречавшего милиционера и, съехав с дороги, углубились в чащу. Вскоре к аромату июньского леса стал примешиваться тошнотворный запах.

— Родной дух! — заметил Ножницкий, обернувшись к врачу Тот понимающе усмехнулся. Метрах в двухстах от дороги, в кустах, что-то белело.

«На земле, с головой, обращенной на восток, распростерт труп мужчины 30—35 лет», — писал в протоколе Борис, пытаясь быть предельно точным — ведь документ будут читать в суде. Занятый делом, Борис перестал следить за собой, и на лице его невольно появилась гримаса отвращения. Ножницкий тут же ее заметил.

— Обыщите труп! — приказал он резким голосом.

С притворной готовностью Верхоланцев наклонился над трупом, стараясь не смотреть на убитого и не вдыхать запаха, так и плывшего густой пеленой. Потянулся к карманам одежды.

— Возьмите перчатки! — смягчился начальник. — Это еще ничего, — утешил он, — труп пролежал не больше трех дней. Впрочем, по летнему времени и того достаточно.

— Ну, что вы на этот счет думаете? — обратился он к Борису, когда тот закончил обыск.

Кроме вывернутых карманов, которые наводили на мысль об ограблении, Борис ничего не заметил. Сказав о своем предположении, он добавил, что надо сейчас же искать след убийцы с помощью собаки.

— Нет, срочные меры не нужны, — сказал Ножницкий, — это бесполезно. Вблизи проезжая дорога, и прошло много времени.

Борис категорически заключил:

— Тогда нужно опознать труп, и это наиболее сложная задача.

— Согласен, — кивнул Ножницкий. — Как вы думаете, кто он?

Борис осекся. «Откуда мне знать, кто он?»

— Убитый — или бывший заключенный, или военнослужащий. Обратили внимание на одежду? Клейма на ней, правда, не видно, но белье бязевое, казенного образца, голова стриженая, на ногах яловые сапоги. Дактилоскопию, конечно, надо провести, но человек этот мог быть и не зарегистрирован в уголовном розыске. Надо посмотреть заявки на пропавших без вести. Теперь давайте подумаем о вашем предположении относительно убийства с целью грабежа. Карманы, действительно, вывернуты. А сапоги, совсем новые, оставлены. Почему же грабитель ими пренебрег? Может быть, его интересовала какая-то вещь, которую он искал в карманах.

— А может быть, это прохожие пошарили?

— Вряд ли. Задний-то карман тоже вывернут. А прохожий вряд ли стал бы, обыскав труп, перевертывать его на спину.

Врач, закончивший осмотр, медленно снимая с рук перчатки, сказал:

— Череп проломлен в двух местах, что и явилось причиной смерти. Повреждения были нанесены камнем или другим предметом овальной формы. Вскрытие уточнит остальное.

— Доктор, — обратился к нему Ножницкий, — а вы обратили внимание на коричневый налет на пальцах? Такой бывает у курильщиков от никотина, но этот, мне кажется, гораздо темнее. Отправьте-ка на химическое исследование.

Всю обратную дорогу Борис размышлял об этом убийстве. После доводов начальника он стал развивать другую версию — преступление могли совершить уголовники, убив своего бывшего дружка, а карманы вывернули, чтобы ввести следствие в заблуждение.

Вернувшись в МУР, Борис снова сел за стол дежурного и в специальной книге сделал запись о выезде.

Только он собрался просмотреть сегодняшнюю газету, в дежурную вошли Урынаев и Струнов. Впереди, как всегда, Вася Урынаев, чуть не касаясь головой косяка, позади Струнов, заполняя собою дверной проем в ширину. Первый был строен и гибок, второй массивен и тяжеловат.

— Дежуришь? — приветствовал бодрым голосом Вася Верхоланцева, присаживаясь на край дивана и расстегивая ремешок на сапоге.

— Де-е-журишь? — повторил за ним Струнов и плюхнулся на другой край дивана. Кудрявый Володя Струнов несколько заикался.

Урынаев справился с сапогами и с заметным удовольствием вытянул ноги.

— Ну, понимаешь, — продолжал он начатый, видимо, ранее рассказ, — забегает он в комнату и кричит: «По машинам!»

Не зная еще, о ком и о чем идет речь, Борис фыркнул: машин-то в МУРе одна-две и обчелся.

— Сам в панцире, понимаешь, две «пушки» крест-накрест навешал да маузер за гашник ткнул.

— Пра-а-вильно Ножницкий говорит: чем человек дурней, тем у него оружие крупней, — вставил Струнов.

Борис смутился: он сам давно мечтал завести маузер. Вася Урынаев продолжал:

— Мы подумали, Ножницкий его и прислал за нами. Выбегаем к подъезду, там оперативка стоит, газует. Рядом с шофером пацаненок лет десяти восседает. Едем, молчим, расспрашивать не принято у нас, да еще при пацане. А Лугин шейку завернул назад, как гусь, и шипит нам: «Ти́шина наколол!» — и начальственные указания дает: «Как в лес зайдем, рассыплетесь цепью».

Опять какой-то случай с Лугиным. Борис навострил уши. Хорошо рассказывает Вася Урынаев, и смотреть на него занятно. Самым примечательным на лице Урынаева был нос, длинный, извилистый, кончавшийся как бы лопаточкой. В профиль Вася сильно смахивал на постоянного героя сатирического журнала «Смехач» Евлампия Надькина.

«Некрасив, но симпатичен», — говорили, а если не говорили, то думали о нем все муровские девчата.

А Вася уже рассказывал, как прибыли в лес и оцепили полянку.

— Смотрим, из-под земли чуть заметный дымок. А Лугин уже нашел дверцу землянки, стучит и гранатой машет: «Выходи все наверх».

Вася захохотал.

— И вылазит… старый-престарый дед-мухомор на полусогнутых. Бородища — что у Саваофа, на ногах пимы, а на голове буденовка с распущенными ушами.

Лугин к нему: «Где Тишин?»

Дед пятится: «Какой Тишин? Сроду мы Комлевы!» — и тычет засаленную справку, что он от Сандуновских бань веники заготовляет.

Верно, целые штабеля их вокруг лежат.

Лугин к машине бегом, а пацан, не будь дурак, — давай бог ноги.

Смеялся Струнов, смеялся Борис, а сам рассказчик больше всех.

— А если бы там вправду был Тишин или другие бандиты? — все-таки спросил Борис.

Урынаев ответил серьезно:

— Никогда не надо, Боря, торопиться. Проверить ведь можно. Ягодников пустить, пусть пройдутся вблизи, а самому понаблюдать. Или засаду устроить. А то что же получилось…

Зазвонил телефон. Поступило сообщение о том, что на станции Апрелевка произошло вооруженное нападение. Верхоланцев доложил Ножницкому. Тот по описанию определил, что это, должно быть, дело банды Тишина, и велел послать туда Струнова и Урынаева.

— Легок, черт, на помине, — шутили уполномоченные, собираясь в дорогу.

В восьмом часу вечера Верхоланцеву опять пришлось выехать — на улице Герцена под видом обыска ограбили квартиру. Борис составил протокол, записал приметы аферистов.

Между тем рабочий день подходил к концу. Пустели коридоры. Но работа уголовного розыска продолжалась. От подъезда то и дело отъезжали машины. Вот из калитки вышла группа патрульных. Они разойдутся по окраинам города и свяжут между собой посты милиции. Борис посмотрел в окно, на огоньки, казавшиеся такими приветливыми, и подумал, что между ними, верно, есть и огни «малин» — поди распознай их в миллионном городе, — что каждую минуту можно ждать тревожного звонка, который позовет на ночные улицы, туда, где случилась беда.

Погруженный в размышления, Борис достал свое массивное оружие и в который раз с удовольствием прочел: «Сыскная полиция». Он оттянул кожух и поставил его на предохранитель. «Хоть бы ствол немного покороче был!» Затем нажал на кнопку. С громким клацаньем кожух сел на место. Борис заглянул в черное отверстие ствола. Да, крупноватый калибр! Задумавшись, он отвел оружие и машинально нажал на курок. Раздался оглушительный звук. Жаркий язык огня пахнул на Бориса. Едкий дым сизым облаком поднялся к потолку.

Верхоланцев испуганно смотрел на стол. Крышка его была взрыхлена, а в стене напротив зияла дыра. «Вдруг пуля пробила стенку? Вот так дежурный!»

Опасливо, не касаясь курка, Борис схватил браунинг, достал обойму и вытряхнул последний патрон. Послышались шаги. Верхоланцев бросил оружие в ящик и газетой закрыл доску стола.

— Кто-то стрелял? — заглянул в комнату какой-то сотрудник, поводя носом. Будто проснувшись, Борис провел рукой по деланно спокойному лицу. Дверь закрылась.

«Надо замазать стенку. Во дворе стоит бочка со штукатуркой», — но тут снова зазвонил телефон.

— На Арбате убийство и самоубийство, — сообщил дежурный.

Борис связался с Ножницким. Несмотря на то что было уже три часа ночи, начальник, очевидно, не спал, так как ответил немедленно, бодрым голосом.

— Скорее всего, бытовое убийство и потом самоубийство, — предположил он. — Такие дела ведут народные следователи. Сходи, посмотри на всякий случай.

Начальник, конечно, оказался прав.

Вернувшись к дежурству, Верхоланцев невольно подумал о том, что теперь постоянно будет свидетелем различных несчастий и смертей. Ведь еще не окончилось его первое дежурство, а он уже видел смерть трех людей. Самоубийство его особенно поразило. Он, у которого впереди была вся жизнь, не мог себе представить и понять состояние человека, решившего добровольно уйти из жизни. Говорят, что самоубийцы — люди слабые. Правда ли это? Он вспомнил, как недавно всю страну потрясла весть о самоубийстве Маяковского. Он ли — слабый человек?! Буквально за неделю до его смерти Борис был на вечере в Доме Красной Армии. Он с волнением смотрел на величественную фигуру, восхищался твердой уверенностью поэта в себе, которая сквозила в каждом движении.

Как всегда, на вечере было много поклонников «чистой поэзии», которые жаждали схватиться с Маяковским и вели разведку криком. Поэт умел быстро, словно ударом клинка, парировать любые реплики, но на этот раз он молчал, спокойно глядя в зал. Потом встал и вышел к краю сцены. Тяжело придавив рампу, низким звучным голосом он произнес первые строки стихотворения «На смерть Есенина». Слушатели замерли.

Борис не мог оторвать взгляда от поэта, от его глаз, переполненных болью и любовью к ушедшему навсегда «забулдыге-подмастерью».

«Сделать жизнь — значительно трудней!» — произнес Маяковский последнюю строчку, и слушатели невольно почувствовали и себя причастными к ней, гордились, что они сильнее и что они будут «делать жизнь». И вдруг — трагическая весть. Такой человечище, такая сила, не хлюпик ведь какой-нибудь… Нет, не простое дело — разобраться в людских побуждениях и поступках…

Поделиться нелегкими мыслями можно было только с Савицким, уж он-то поймет. Борис решил заглянуть к Виктору Александровичу. Тот часто ночевал в кабинете или просто, увлеченный, работал до утра. И сейчас Борис застал его в рабочем азарте, он листал толстый том, просматривая показания допрошенных лиц. С потухшей папиросы, зажатой в руке, на бумагу сыпался пепел. Увидев Бориса, Савицкий приветливо показал ему на стул и, откинувшись на спинку кресла, выразительно прочитал обвинительный акт.

Борис увлекся логикой его речи, заставившей ясно представить картину преступления. И забыл не только мучившие его мысли, но и решение замазать пробоину в стене. Вернувшись в свою комнату, Борис намеревался было ненадолго прилечь на диване, но тут, громыхая сапогами, оглашая тишину коридоров громким разговором и смехом, прибыли выезжавшие в Апрелевку Струнов и Урынаев. Они рассказали, что вступили в перестрелку с бандой, но бандиты, пользуясь темнотой, скрылись.

— Во-о-т, сукин сын, — возмущался Струнов, — д-о-о чего обнаглел!

— Понимаешь, этот Тишин, — рассказывал Урынаев, — ждал нас, засаду устроил.

— Как это? — удивился Борис.

— Знал, что мы вернемся по главной дороге, где же там еще проедешь? И обстреляли.

— Но вы тоже успели?

Струнов распахнул плащ и достал маузер. Оружие не казалось большим в его ручище.

— Стре-е-льнуть-то мы, конечно, стрельнули, да проку мало в такой темени. Только в нос напылили Тишину.

Слушая рассказы ребят, Борис чувствовал, что не может больше преодолеть усталость, голова сама клонилась к столу. Сотрудники заметили это и попрощались, пожелав: «Отдохни давай!»

Борис заснул сразу же, сидя за столом, опустив голову на руки. Резкий звон раздался над ухом. Борис схватился за трубку.

В ней кто-то захлюпал, засморкался:

— Ох… Дежурный! Дежурный!

— Я слушаю! Слушаю! — повторил Борис.

Наконец сквозь стон и причитания пробились членораздельные слова:

— Ограбили! Дотла все вынесли!

— Кого ограбили? Давайте адрес! — кричал Борис, подвигая к себе календарь.

— На углу Канатной и Шпагатной, дом Веревкина, — говорил кто-то сквозь слезы и кашель, а Верхоланцев, не вдумываясь в смысл, писал. Он уже собирался взять трубку другого телефона, чтобы заказать машину, как оханье и причитание неожиданно завершилось громовым хохотом. Борис растерянно положил трубку на рычаг. Тут же открылась дверь и вошел Лугин.

— Так чего же ты не едешь? — со смехом спросил он. Лугин, причисляя себя к старичкам, любил посмеяться над новенькими. Это было известно уже и Верхоланцеву. Он крепко закусил губу и ничего не ответил. Про себя решил никому ничего не говорить и близко к сердцу розыгрыш не принимать, чтобы еще раз не поставить себя в смешное положение. Между тем Лугин заметил дыру в стене. Бросил взгляд на стол, отодвинул газету — все стало ясно. — Никак, бандита убил? — воскликнул он, упиваясь смущением Бориса. — Ножницкий узнает — выгонит. У нас не заведено баловать оружием. — Лугин просто не мог скрыть своего торжества: вот они — новые-то работнички, комсомольцы, мамины сынки! — Только и доверяй вам пистолет, фраерам копеечным!

Верхоланцев изобразил на лице холодное равнодушие:

— Не беспокойся, Ножницкий знает, — сказал он и вышел из кабинета.

Начался рабочий день. Кончилось первое дежурство Верхоланцева.

Если б не это происшествие с пистолетом, не проклятый Лугин, каким бы счастливым чувствовал себя Борис.

Перед кабинетом начальника он помедлил.

Жаль, что нет Кочубинского, посоветоваться бы с ним. Ну, ничего не поделаешь, придется самому доложить начальнику. Неприятно, конечно, начинать отчет о первом дежурстве с такого сообщения. Как посмотрит на него Ножницкий?

Николай Леонтьевич, вопреки ожиданиям Бориса, не рассердился. Очевидно, его подкупила искренность молодого сотрудника, он ограничился легким внушением.

— Как быть с трупом, найденным на четвертом километре? — спросил Борис, заканчивая свой доклад о дежурстве. — Может, посмотреть списки пропавших или поехать в центррозыск?

— Не нужно, эта работа уже идет. Вам, пожалуй, стоит созвониться с экспертом и побывать на вскрытии, но это будет завтра. А сейчас вы можете отдохнуть после дежурства, до… до… — Ножницкий вынул карманные часы, — ну, до семи вечера, достаточно?

Верхоланцев вышел из кабинета, слегка разочарованный. Ему было интересно довести до конца хотя бы это расследование с найденным трупом. А вот, оказывается, этим уже без него кто-то занимается. Видно, к нему просто присматриваются, самостоятельной работы еще не доверяют.

Ну что ж, надо пойти домой, выспаться, а потом можно и заняться чем угодно, почитать, посмотреть новый фильм. За месяц работы в МУРе впервые в его распоряжении так много свободного времени.

Но усталость как-то незаметно прошла, и Борис решил, что спать не стоит, тем более что день выдался прекрасный. Лучше всего пойти к ребятам, в депо. Вот только забежать домой, надеть форменный костюм. Борис еще не успел вдоволь насладиться пуговицами, ремешками, кобурой и был очень огорчен, что на службе не принято было носить форму. А она так походила на военную, и помощник уполномоченного носил в петлицах прямоугольник, как командир батальона в армии; шутка ли, в восемнадцать лет — такой чин!

Побрившись, хорошо вычистившись и вымывшись, в полном блеске своего наряда Борис шел в депо. Недалеко от него он вынул из заднего кармана маленькую суконку и обмахнул чуть припылившиеся сапоги. Тотчас же в них ярко сверкнули лучи солнца, и Борис удовлетворенно выпрямился. Он предвкушал эффект своего появления.

Ребята, как всегда во время перерыва, сидели и грелись на солнце. Они уже пообедали, оставалось минут двадцать отдыха. Все было как всегда — кто-то дожевывал пирог, кто-то курил.

— Смотрите-ка, Борька-то! — воскликнул кудрявый и чумазый паренек Емельянов в лихо заломленной назад козырьком кепке. При желании Емельянов мог бы и вымыться, но сажа на лице импонировала ему так же, как Борису новенький военный ремень. Ребята повернули головы. Загоравший на крыше сарайчика нехотя приподнялся. Борис с трудом сдержал довольную улыбку.

— Так ты теперь милиционер, что ли? — равнодушно спросил его бывший сменщик Васька Сорокин, пожимая руку.

— Не милиционер, а помощник уполномоченного бандотдела Московского уголовного розыска, — шутливо, но с ноткой обиды отрапортовал Борис.

— Здорово, служба! Давай закурим — скорей помрем! — пропищал кто-то рядом.

Ну, конечно, это Потапыч — паренек настолько маленького роста, что производил впечатление горбатого. Борис помнил, как во время практики по слесарному делу ему сооружали специальные мостки, о которые все, чертыхаясь, спотыкались.

Нарочито медленным движением Борис достал коробку папирос «Аллегро» — черную, блестящую, с зелеными яркими бортиками.

— Ого! — вскричал Потапыч. — Она, небось, копеек шестьдесят стоит? А ты чего, Борька, курить начал?

— Да, приходится. На допросе без папироски разговор плохо клеится, а протянешь какому-нибудь бандюге закурить, ну, смотришь, он и разнежится, заговорит.

Борис с видом опытного курильщика стукнул концом гильзы по коробке и придавил пальцами мундштук. Дым, впрочем, старался не глотать.

— Неужели так — дашь ему закурить, он сразу и сознается? — ехидно заметил Васька. Борис сделал вид, что не расслышал насмешки.

— Берите, ребята, — он протянул папиросы. К коробке протянулись всего две руки. А Сорокин, тот демонстративно достал из кармана помятую пачку дешевеньких папирос:

— У меня свои.

Напрасно Борис надеялся, что его приход поразит ребят. Они привыкли к тому, что в депо то и дело наведываются бывшие фабзайчата, теперешние командиры, летчики, студенты институтов — время было такое: кадры комплектовались на производстве.

— Так, значит, — продолжал Сорокин, оглядывая Бориса, — сапожки, ремешки и белые перчатки? Ну, а если пьяный, скажем, в канаве валяется, как же ты со своими перчаточками-то? Или не будешь пачкаться?

Борис заносчиво вскинул голову:

— А МУР этим не занимается.

— Ах, вот как?! Не занимается? Значит, ты чистенький и грязь тебя не трогает и ты ее не трогаешь?! А зачем мы тебя тогда рекомендовали? Зачем ты форму напялил? Чтобы девки любовались? Я так понимаю: раз ты пошел служить в милицию, то и должен убирать с дороги все, что нам мешает, и пьяных в том числе. И нечего так уж гордиться, что в бандотделе работаешь — такая же работа, как и все прочие. По мне, так тот, кто движение на улицах регулирует или за безнадзорными ребятишками следит, ничуть тебя не хуже, тоже важное дело делают. А воришку и Осодмил может задержать, для этого белые перчаточки не нужны.

Борис совсем было растерялся, первым его побуждением было повернуться и уйти, раз его здесь не понимают и встречают такими речами, но произнесенное Сорокиным слово «Осодмил» вернуло ему самообладание и напомнило о комсомольском поручении. Он перебил гневную речь Сорокина и начал рассказывать о работе розыска, о первом деле, с которым ему пришлось столкнуться.

Однако перерыв кончался, ребят обступали собственные заботы. На прощание они поделились с Борисом своими новостями.

— Вальке дали пятый разряд, — пищал Потапыч, — а нам, небось, прежний оставят.

— Ну и правильно, — заметил Васька Сорокин, — ты посмотри, как Валька работает, — возьмешь его гаечник, он смеется в руках! А у тебя?

— Неужели вы все еще ключи шоркаете? — уже назло Сорокину удивился Борис.

— Все делаем, а на ключи у нас расход большой. На каждый паровоз десятки идут, вот и подсчитай, — ответил за Сорокина Емельянов.

— И на молотки тоже, — поддержал Сорокин. — А ты, что, забыл, как молотки шоркал?

Все засмеялись. В самом деле, ведь совсем недавно было это — дали Борису опиливать молотки. Примерно на пятом он заскучал. Особенно когда увидел, что другие делают уже по седьмому. Тогда он отполировал оставшиеся наждачной бумагой и положил их в кучу инструментов, полученных из инструментальной для работы, а те, что были взяты из кладовой, сдал как свою работу. Впопыхах на это никто не обратил внимания. И долго потом, получив от кладовщицы молоток для работы, ребята удивлялись: «Откуда такое чудовище?» «Находчивость» Бориса была награждена хлесткой карикатурой, не говоря уже о нахлобучке на бюро комсомольской ячейки.

Когда все дружно хохотали, Борис, скрывая смущение, полез в карман за платком и вытащил вместо него суконку, которой и вытер лоб. Теперь он как две капли воды походил на чумазого Емельянова. Вот и исчезла вся натянутость встречи, потому что Верхоланцев был таким же рабочим парнишкой, как и все его товарищи по депо. Только теперь он стал человеком служащим, а в то время это было не очень-то почетно.

Возвращаясь из депо, Борис шел неторопливо пешком от Курского вокзала к площади Ногина. Он ловил на себе взгляды встречных девушек и чувствовал себя очень молодцеватым и привлекательным. Подходя к Солянке, Верхоланцев, издали заметил пьяного, повисшего на перилах магазинной витрины. Пьяный, в свою очередь, увидел Бориса и оживился, начал жестами подзывать его. Не поворачивая головы, Борис ускорил шаг и с озабоченным видом прошел мимо.

— Эй! — ревел вслед голос. — Минуточку!

Верхоланцев шел, не оглядываясь, но чувствовал, что его настигают. Тогда Борис с яростью обернулся. «Вот ведь испортит, негодяй, выходной, сейчас придется вести его в милицию!» А прохожие уже замедлили шаги — им интересно было, чем закончится это уличное происшествие.

Пьяный, видя злое лицо Бориса, умильно спросил:

— А скажи, голубчик, как пройти на Солянку?

Они стояли как раз на этой улице. Верхоланцев не мог не улыбнуться и не объяснить это своему собеседнику. Потом он перешел улицу и сел в проходивший трамвай. Пьяный долго махал ему рукой с видом искреннего дружелюбия. Прохожие весело смеялись.