Мы из угрозыска

Аля Финикова

— Завтра поедешь в МУР, — распорядился Каланов. Он замещал Косых и теперь посылал Владимира получить на арестантов справки о судимости, чтобы определить, с кем и как следует поступить.

Владимир уже не раз выполнял такие поручения. Он взял папку с поступившими материалами и просмотрел их. В числе прочих документов был акт с номерного завода. В нем говорилось, что делопроизводитель Финикова дала на подпись начальнику фиктивную справку. На акте была резолюция Каланова: «Оформить в суд».

Когда Осминин пришел в третье отделение МУРа, дежурный по телефону сказал ему, что находящаяся в камере предварительного заключения Финикова просит вызвать ее.

— Пусть приведут! — сказал Владимир.

Финикову привели. Это была девушка лет семнадцати. Она не выглядела ни хорошенькой, ни дурнушкой, но была очень юной — и это делало ее необыкновенно привлекательной. Ее не портило даже то, что лицо сейчас было помято, глаза красные и припухшие. От волнения или от страха она уже не плакала, а как-то судорожно всхлипывала.

На дворе наступала зима, а на девушке было плохонькое летнее пальтишко и серый беретик из тех, что продавались в каждом ларьке. Даже сумочки у нее не было.

«Голодная, наверное», — с внезапной жалостью подумал Осминин.

— Я вас очень, очень прошу, отпустите меня домой. Я не убегу. Я не хочу идти в камеру. Я боюсь, — она не сдержалась и совсем по-детски громко заплакала, не скрывая мокрого от слез лица.

— Успокойтесь, пожалуйста. Садитесь, — уговаривал ее Осминин. — Что вас так напугало?

Но девушку ничем нельзя было успокоить. Ее трясло. Она уже не могла ни говорить, ни плакать. Ловила ртом воздух и икала.

Алю Финикову привели в милицию в конце рабочего дня. Допросили. Она своей вины не отрицала, но и не признавалась, для чего сделала фальшивую справку. Она испуганно смотрела на Каланова, который ее допрашивал, на других сотрудников.

В комнате дежурного, куда непрерывно приводили задержанных, она забилась в угол и сжалась в комочек. После Алю поместили в камеру, где никого не было. Ей стало легче. Она прилегла на нары, подогнув ноги так, чтобы укрыть их полой пальтишка… Было очень холодно, заснуть она не могла, а думать ни о чем не хотелось. Что будет дальше? Тюрьма? А родные? Сейчас они ее просто потеряли, а завтра все равно узнают об ее аресте. Все узнают — и родные, и знакомые.

«Комната и комната, ничего особенного», — внушала себе Аля, стараясь не замечать окна, забранного решеткой. Глаза резал свет лампочки без абажура, горевшей под самым потолком.

Она несколько раз вставала и быстро шагала по камере, стараясь согреться… Потом снова забиралась на нары, и наконец ей удалось задремать… Разбудил шум, донесшийся из коридора.

— Выходи! Погрузка! — кричал дежурный, стуча в двери камер.

Аля вышла. Ей указали на арестантскую машину. Вся внутренне съежившись, она несмело залезла по высоким неудобным ступенькам. Девушку посадили в небольшой отсек вместе с конвоирами. Мужчин заперли в другом отделении кузова. Машина тронулась. На улице было еще совсем темно. Время от времени сквозь зарешеченное окошечко в двери в машину проникал ненадолго свет уличных фонарей, стоявших на довольно больших интервалах друг от друга.

Машину то и дело подбрасывало, Аля каждый раз вздрагивала. Ей казалось, что это все еще продолжается тяжелый, непонятный сон.

Машина остановилась. Аля вслед за конвоиром прошла в камеру, в которой уже было десятка два женщин, и все время приводили новых.

Было очень шумно — приветствовали входящих, перекликались с мужской камерой. Аля, задыхаясь от едкого папиросного дыма, прошмыгнула в темный угол, стараясь не слушать циничных шуток и нецензурной брани. Когда прекратилась доставка новых задержанных, гвалт понемногу стих. Женщины, находящиеся в камере, стали осматриваться, знакомиться друг с другом.

— Эй, ты по какой? — обратилась к Але высокая крашеная блондинка.

Аля испуганно посмотрела на нее и, не поняв вопроса, ничего не ответила.

— Язык, что ли, отсох? Или ты по фене не ботаешь?

— По какой фене? — изумленно спросила Аля.

— Девки! Да никак фраерша! — закричала блондинка на всю камеру, и Аля немедленно попала в центр всеобщего внимания.

— Не, она по ширме ударяет, — хрипло захохотала толстуха, развалившаяся на нарах.

— Или по хазам бегает, — добавила другая.

Насмешки сыпались со всех сторон. Вот когда Аля по-настоящему перепугалась. Такое не могло присниться и в кошмарном сне.

— Да ты своя или лягавая? — снова накинулась на Алю заводила всего этого развлечения — блондинка.

— Своя, — шепотом ответила девушка. В порыве отчаяния она кинулась к зарешеченному окошечку и начала умолять провести ее к дежурному, к следователю, к самому начальнику, к кому угодно.

И вот ее привели к Осминину.

— Ну, что с вами случилось? — уже мягко спросил Осминин.

Девушка, еле сдерживая рыдания, проговорила:

— Сейчас… Я все-все объясню… У меня есть сестренка. Она хочет поступить в институт и попросила меня достать справку о том, что работает на заводе. Знаете, ведь с производства без экзаменов зачисляют… Ну, я и составила такую справку. Начальник-то никогда и не смотрит — все подписывает, а тут почему-то прочитал и сразу вахтера вызвал… Я ему честно призналась, а он давай кричать, что у нас такой завод, а я, может, на руку врагу… — она снова разрыдалась. — У меня папа двадцать лет на «Серпе и молоте» работает и даже в свидетелях на суде никогда не был, а он говорит, что я шпионов скрываю. Сейчас наши побегут узнавать, где я, а я вон где!

— Милиция — советское учреждение, как и все другие, — начал было Осминин, но Финикова рыдала все сильней и сильней.

— Ну хорошо, — сказал Владимир. — Вам я не могу разрешить никаких звонков, дайте мне номер, я позвоню сам и успокою ваших родных. Вы пока подождите в коридоре.

Осминин позвонил сперва дежурному по регистрационному бюро МУРа и узнал, что Финикова Алевтина Васильевна, 1914 года рождения, по регистрации не числится. Только убедившись в этом, он позвонил родителям девушки, сообщил, где она находится, и, как мог, успокоил их, пообещав, что на следующий день она вернется домой. После этого он снова позвал девушку в кабинет.

— Вот все, что я мог сделать. Разберемся и завтра, вероятно, отпустим вас. Я скажу, чтобы вас не отводили в камеру. Можете посидеть в комнате дежурного.

— А нельзя меня сейчас отпустить? Я, честное слово, никуда не денусь! — спросила она уже немного повеселевшим голосом.

— Нет. Не имею права. — Владимир помолчал. — Вы, наверное, есть хотите?

У него не было при себе ничего съестного, но он мог бы сказать дежурному, чтобы арестованной дали хлеба. Ее доставили вечером, значит, обеда она не получала.

— Нет, мне совсем не хочется есть. Только не отправляйте меня обратно в камеру. Я боюсь! — и Аля опять зарыдала.

Осминин пошел к дежурному и договорился с ним, чтобы Финикову поместили до завтра в пустующий изолятор.

Затем он позвонил Каланову и рассказал о признании девушкой своей вины.

Каланов распорядился:

— Немедленно езжай к ней домой на обыск и сдай материал в следственную часть.

— А зачем? Какая необходимость в обыске? — удивился Осминин.

— Чудак-рыбак! Может, дома у нее целый ворох фальшивок! — и, считая вопрос решенным, Каланов бросил трубку.

Разобравшись с другими задержанными, отдав необходимые распоряжения, Владимир поехал к Финиковым.

Домоуправ подал ему старинную домовую книгу. В ней значились еще с ятями мещанин Фиников Василий Гаврилович, подручный завода «Гужон», и жена его, Финикова Василиса Андреевна. Рядом с орлеными марками — советские гербы, окруженные цифрами со многими нулями — следы двадцатых годов.

— Дом наш раньше был купца второй гильдии Посухина, — объяснил Осминину управдом. — Жильцы в большинстве тоже старые, а Василий Гаврилович всех первей здесь поселился. И все на одном месте работает — на «Гужоне», теперешнем «Серпе и молоте». Человек он общественный, хотя и беспартийный. И жена и дочки у него очень порядочные, — продолжал домоуправ, удивляясь интересу уголовного розыска к такому уважаемому жильцу.

— Ну, ладно, пошли, — сказал Осминин и вместе с управдомом направился к квартире Финиковых.

На пороге их встретила еще не старая, высокая женщина.

«Глаза одни — что у матери, что у дочки», — отметил про себя Владимир.

— Вася, к нам! — внезапно всхлипнув, позвала хозяйка. В прихожую вышел пожилой человек с газетой в руках. Через открытую дверь было видно тщательно прибранную комнату с ослепительной чистоты постелями.

— Мы пришли по делу вашей дочери Алевтины, — начал Осминин и замер, посмотрев в лицо стоявшему перед ним человеку.

Давно, мальчишкой, он видел плакат Ленинского призыва в партию. Там был нарисован мужчина, облик которого всегда возникал в сознании Владимира, когда он слышал слова «большевик» или «коммунист». И вот сейчас точно такой человек стоял перед ним — с небольшим валиком седых усов, с умным, проницательным взглядом. «И у такого человека рыться в вещах», — с негодованием подумал Владимир и смущенно проговорил:

— Я попрошу вас выдать вещи или документы, которые вы считаете, ну, в общем… не вашими…

— Ищите! — с достоинством сказал Фиников. — Мне нечего скрывать.

— Мы верим вам и не будем делать обыска. Но, может быть, дочка случайно принесла с завода какие-нибудь документы?

— Мать! Иди, кажи товарищам.

Владимир прошел вслед за хозяйкой в небольшую комнатку. Сразу было видно, что здесь живут девушки. Здесь тоже была строгая чистота, и в воздухе стоял легкий аромат духов. На стенах висели фотографии, у одной из кроватей вышитый коврик с изображением летящей утки. Владимир почему-то подумал, что вышивала его Алевтина. На небольшом круглом столе аккуратной стопочкой были сложены тетради, книги. Отдельно лежал пухлый альбом в плюшевом переплете.

— Вот здесь Алины вещи, а те — Ируси, — указывая на тумбочку в противоположном углу комнаты, сказала мать.

— Посмотрите, пожалуйста, сами, — попросил Владимир.

В это время на пороге появилась девушка. «Вылитая мать», — подумал Владимир, глядя на нее. Высокая, с красивой фигурой, туго обтянутой белым свитером. Оказывается, это ее большой портрет висел на стене — девушка с теннисной ракеткой, которую она держала так, что тень от сетки падала на лицо. И по фотографии, и сейчас по позе, в какой остановилась девушка, было видно, что она привыкла нравиться.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказал Владимир и достал из портфеля бланк протокола. — Где тут можно присесть?

— Собственно, что вы от меня хотите? — заносчиво спросила Ирина.

— Я хочу допросить вас по поводу поддельной справки, которую сделала ваша сестра.

— Я ничего не знаю! Она подделала, ее и допрашивайте!

— Вот как? — с трудом сдерживался Владимир. — Вы что, не знаете, для кого была эта справка?

— Я за нее не отвечаю!

— Ирка! — вскричал отец, входя в комнату. — Да как ты смеешь! Умела пакостить, умей и ответить! Я сам тебя в МУР сведу! — он приложил ладонь к левому боку и тяжело задышал.

Ирина сразу сменила тон.

— Пишите, Аля вам все верно сказала. Да, это я просила ее достать мне справку для театрального института.

Мать, поспешившая за мужем, взволнованная его вспышкой, до сих пор молча стояла в дверях комнаты. Но сейчас и она вмешалась в разговор.

— Как же ты могла?! Ты же старшая, да еще комсомолка. Аля находится под твоим влиянием, а ты вон чему ее учишь!

— Вот как? Вы — комсомолка? — удивленно поднял брови Владимир. — Почему же мне вы не сказали? Я ведь предупреждал вас, что за ложные показания понесете ответственность. Ну что ж, теперь я направлю материал в вашу комсомольскую организацию.

Опросив все семейство Финиковых, Владимир составил так называемый «протокол добровольной выдачи», в котором указал, что личная переписка Алевтины Финиковой, не представляющая интереса для следователя, возвращена ее родным.

Пока он складывал в сумку свои бумаги, мать Али стояла рядом, умоляюще сложив на груди руки, и все повторяла одну и ту же просьбу — разрешить ей свидание с дочерью.

— Сегодня вечером она будет дома, — в который раз объяснял ей Владимир.

В МУРе Осминин все обстоятельства дела сообщил Беловичу, в том числе и то, что обыска делать не стал.

— Ну и правильно, — согласился с ним Белович. — В данном случае это дело чисто формальное и зависит от усмотрения следователя. Возьми у Финиковой подписку о невыезде, а материал передай в суд, и хватит с этим.

— А может, просто прекратить это дело? Ведь вредных последствий проступка девушки не было?

— Ты же сам записал, что она признала себя виноватой. Так об чем речь? Ознакомь ее со всеми материалами и пиши обвинительное заключение. Ничего страшного с ней не случится. В самом крайнем случае — принудительные работы с вычетом из заработной платы.

Владимир вновь вызвал Алю Финикову. На лице ее были следы бессонной ночи, переживаний, слез. Аля по-прежнему смертельно боялась, что ее посадят в тюрьму. Владимир сообщил ей соображения Беловича, и девушка постепенно успокоилась. Теперь Владимир внимательней присмотрелся к Але. Она была миловидна, даже очень привлекательна. Но в ней не было высокомерия, самолюбования, как в старшей сестре.

Девушка показалась особенно симпатичной, может быть, потому, что Владимиру понравились ее родители, вся обстановка и безукоризненная чистота квартиры Финиковых. Она так контрастировала с затхлостью и запущенностью домов, в которых Владимиру приходилось бывать по работе.

Простота Финиковых так соответствовала скромным идеалам Владимира!

«Не Ирине, а Але надо бы быть комсомолкой, — думал он. — Никогда бы она такой глупости не совершила».

И в последующие дни он нет-нет да и вспоминал о славной девушке, которую узнал благодаря тяжелому для нее стечению обстоятельств.

Прошло недели две-три, и вдруг неожиданно Аля Финикова позвонила ему и сообщила, что в народном суде будет рассматриваться ее дело.

— Может быть, вы сможете прийти? — робко спросила она. — Родным я ничего не сказала, они и так уж переволновались из-за меня, а одной мне там все-таки будет очень страшно. Вы ко мне так хорошо отнеслись, вот я и решилась позвонить вам.

Вообще-то даже по положению уполномоченным рекомендовалось присутствовать на суде — там в процессе ведения судебного заседания становятся виднее достоинства и промахи следствия. Но на деле уполномоченные были так загружены, что им было не до судов. И в этот день у Владимира было дел по горло. Однако он заколебался, ему не хотелось отказывать девушке.

— Когда начнется заседание?

— Через час…

Народный суд был недалеко от отделения, по дороге к Сокольникам. Осминин решил пожертвовать обедом — купить булку и по дороге съесть. По дороге он оправдывал себя: он направляет результаты своей работы в суд и не знает, чем закончилось дело.

Когда Владимир вошел в помещение суда, очень маленькое и совсем не торжественное, Финикова стояла у окна спиной к нему. Осминин обратил внимание на трогательный узелок, лежавший рядом с ней на скамейке. «В тюрьму собралась, — подумал Владимир. — Видно, пообщалась тут, ей кто-то наплел, что обязательно посадят».

Судья, пожилая женщина в очках, уже выслушала показания обвиняемой и теперь задавала вопросы, выясняла, совершала ли какие-либо нарушения девушка раньше или нет.

В этом судебном заседании не было ни прокурора, ни адвоката. Обстановка, Осминин убедился, была куда проще, чем при общественных рассмотрениях дел, на которые, работая на заводе, он, случалось, забредал полюбопытствовать. Владимир не мог не подумать, что все-таки разбирательство дела должно проходить более торжественно, что ли. Ведь для человека, особенно впервые провинившегося, этот день должен остаться в памяти навсегда…

Аля, опустив голову, носком одной ноги водила перед собой, словно затирала трещину в половице.

Судья спросила Алю:

— Как вы думаете дальше жить?

— Работать пойду! И никогда больше, честное слово, никогда! — Аля всхлипнула и уже не могла сдержать себя. Суд удалился на совещание под ее всхлипывания, которые она изо всех сил старалась подавить.

Когда суд вышел, Аля села на скамейку и опустила голову еще ниже, боясь оглянуться. Ей казалось, что в зале, за ее спиной, масса людей, среди которых много ее знакомых. Они пришли сюда, чтобы стать свидетелями ее позора. На самом деле в комнате, считая Владимира, было человек пять.

Члены суда появились скоро. Торжественно возвысив голос, судья прочитала:

— Руководствуясь статьей 319—320 УПК РСФСР, суд приговорил Финикову Алевтину Васильевну… — Аля вдруг начала клониться на бок. Владимир быстро подскочил к ней и подхватил ее.

— Общественное порицание вынесли! — говорил Осминин девушке, — общественное порицание.

Но понадобилось несколько минут, чтобы Аля окончательно пришла в себя. Из суда они вышли вместе.

— Ну, что вы, куда пойдете?

Аля поняла его вопрос не совсем правильно и ответила, как судье.

— Работать, конечно. С завтрашнего же дня начну искать работу.

— Где же вы ее собираетесь искать?

— Да и сама не знаю, — смущенно улыбнулась Аля. — Похожу, почитаю разные объявления, может, найду что-нибудь подходящее.

— А я бы вам советовал вернуться на свое предприятие.

— Ой, что вы! Стыдно! Да и не примут меня…

— Ну, на старую должность, возможно, и не примут. Да и что вам за эту должность держаться? А коллектива своего бояться не надо, наоборот — докажете, что проступок ваш вами осознан, что вы никогда его не повторите…

— Я понимаю, что вы правильно говорите. Да мне и самой было не интересно делопроизводителем-то работать… Мне на производство хотелось. А сестренка надо мной все смеялась — люди в институты идут, чтобы от грязной работы быть подальше, а ты сама в грязь лезешь…

— Ничего она не понимает, ваша сестренка! Рабочий — первый человек в обществе… Подумала бы, кто ее кормит, а не о красоте своей.

— А ведь она правда красивая, наша Ируся?

— Вот именно — «Ируся»!.. Иначе и не назовешь. Имя хорошее, русское, и то исказили. Кривляка и ломака! — со злостью сказал Осминин.

Аля посмотрела на него с удивлением и испугом.

Впервые в жизни она встретила человека, который не восхитился ее сестрой, такой красивой и умной, а сказал про нее то, чего Аля не смела сказать никогда, хотя сама подозревала, что это — правда! Всегда, с самых малых лет, лучшие куклы, лучшие платьица были у Ируси, всегда во всем она была первой, ею любовались, ей подчинялись. И вот же — нашелся человек, который не попал под общий гипноз. И не какой-нибудь там простой парень, а следователь, важный работник.

Через дорогу метнулась седая, с выбившимися из-под платка волосами женщина. Владимир с трудом узнал в ней аккуратную домохозяйку в белоснежном передничке.

— Мама! Ты здесь?! Я же просила тебя…

Мать остановилась растерянно, не зная, куда спрятать сверток. В свертке этом, наверное, был и теплый платок, и еда, и заранее написанное под диктовку «сведущих людей» заявление с просьбой о свидании и справка, что Финикова Алевтина является ее дочерью. А то ведь без документа и передачу не примут…

Глядя на женщину, Владимир думал: «Все они такие, матери… Сколько тревоги пережила она, бедная, пока, не смея зайти, простояла около стены против здания суда».

Узнав исход дела, женщина радостно подхватила Алю и заговорила, обращаясь к Владимиру:

— Я как увидела, что вы в суд зашли, так совсем разволновалась — ну, думаю, это он за ней, за доченькой… Уж вы меня извините, словно кроме нашей Али у вас и дел нет…

— А вот тут вы ведь не ошиблись — я из-за нее и пришел. Надо же мне было узнать, чем дело кончится.

— Вот спасибо вам большое за вашу заботу. А сейчас поедем к нам, пообедаем. Уж составьте нашему отцу компанию, выпейте с ним рюмочку. Он очень рад будет. Тоже переживал старик эти дни, не приведи господь…

— Нет, извините меня… Спасибо, конечно, большое, но я тороплюсь. Мне еще нужно сейчас же позвонить и договориться, чтобы Алю приняли на работу обратно!

— О, господи, уж не знаю, как и благодарить вас! Может, хоть вечерком зайдете?

— Да нет, не смогу, не стоит и обещать. Работы у нас много, и не все дела кончаются так благополучно…

Он попрощался. Придя в отделение, тут же позвонил в отдел кадров завода.

— Да вы что? Эта девчонка мне такое устроила… Ну, подделала бы подпись и отвечала бы сама… А она ведь мне фальшивку подсунула! А если бы я подписал? Я бы под суд пошел! — возмущенным голосом ответил начальник.

— Но поймите — надо же дать человеку возможность исправиться!

— Нет, нет! Пусть исправляется в другом месте.

Владимир позвонил самому директору, с которым он познакомился совсем недавно. На заводе был разоблачен кладовщик, кравший продукцию.

— Говорит пом. уполномоченного МУРа Осминин. Помните такого?

— Ну, как же! Как же! Чем порадуете?

Владимир повторил свою просьбу.

— Конечно, возьмем. Не в отдел кадров, безусловно, все-таки проштрафилась, а вот в ОТК или на склад — пожалуйста.

— Да нет, она хочет на производство.

— Ну, это еще легче. И правильно — у нас много девушек работает у станка и справляются превосходно. Да и зарабатывают неплохо.

Вечером Осминин позвонил Финиковым, чтобы сообщить о том, что Аля может вернуться на свой завод. Его сердечно благодарили и снова, теперь уже отец Али, просили зайти посидеть, ну не рюмку, так хоть чашку чаю выпить. И снова Владимир вежливо, но решительно отказался. Неудобно же, в самом деле, являться в гости в дом, в который ты совсем недавно приходил для обыска.

Прошло дня три. И как-то под вечер, когда Осминин вернулся с очередного выезда к себе в отделение, навстречу ему со скамейки у двери поднялась девушка в белом берете.

— Здравствуйте! Я пришла сказать вам, что начала работать. Встретили меня хорошо, будто ничего и не было. К станку поставили. Учусь. Меня одна работница обучает, совсем молодая, меня чуть-чуть постарше. Говорит, что я толковая, скоро научусь…

А глаза у Али так и сияли, так и светились…

— Ну, я очень рад, — искренне откликнулся Владимир. — Желаю вам успеха.

— Знаете, — девушка немного замялась, помолчала смущенно. — Я когда к вам сюда шла, так по дороге взяла билеты на «Груню Корнакову». Это совсем рядом, и сеанс скоро начнется.

Владимир знал, как долго надо было простоять в очереди за этими билетами… Конечно, Аля это сделала, чтобы хоть как-то выразить свою благодарность за то, что он, Владимир, принимает участие в ее судьбе… Но почему ему самому так радостно, что она пришла? Значит, она тоже думала о нем, как и он о ней.

— Ну пойдемте! — деланно сухо сказал Владимир.

Проходя мимо дежурного, Осминин сказал ему, где можно будет его найти в случае надобности. Косых был болен, а Каланов уехал в МУР — мало ли что может понадобиться!

Владимир взял Алю под руку. Девушка была в туфлях на каблуках (сестрины, поди, надела) и от этого стала чуть выше ростом, стройнее. Шагала она мелкими шажками, и Владимиру пришлось несколько раз смешно переступить ногами, прежде чем он приноровился к ее походке. Это развеселило обоих.

Осминин подумал, что в жизни не видал таких прекрасных блестящих глаз. Он вдруг почувствовал себя легко и непринужденно. Говорили о кино, о книгах, Аля очень оживилась, и по ее высказываниям видно было, что девушка много читает.

Владимир и сам очень любил книги и при любой занятости старался отыскать минутку, чтобы почитать. Несмотря на то, что делать это он мог только урывками, он не просто следил за сюжетом, а всегда задумывался над прочитанным. Ему казалось, что книги обращаются к нему с вопросом — кто же ты такой? И он сравнивал свои поступки с поступками своих любимых героев. Если у его приятеля, Верхоланцева, любимой книгой была «Поединок» Куприна, то Владимир преклонялся перед «Оводом». И, конечно, теперь разговор неизбежно коснулся и этой книги. Да, Аля читала ее, да, она тоже восхищается героем. Ни над одной книгой никогда она так не плакала. Ну, до того, что просто дальше читать не могла. Как дошла до сцены в тюрьме — уж и страниц не видела, все плакала и плакала.

Владимир был растроган. Девушка нравилась ему все больше и больше. Ему с нею было как-то очень покойно, хорошо. В кино, в фойе, он совсем не замечал публики, бродившей по залу и рассматривающей фотографии киноартистов. Ему казалось, что они с Алей одни и что так должно быть всегда, что он встретил именно такую девушку, о которой ему мечталось. Он купил очень популярные в то время пятикопеечные соевые батончики. Аля без жеманства брала конфету и, слегка припачкивая губы, лакомилась. Когда в зале погас свет, Владимир взял ее руку. Аля не отняла ее, но сидела весь сеанс, не шелохнувшись.

После сеанса Владимир проводил ее к Казанскому вокзалу и посадил там на трамвай. В отделение он возвращался в приподнятом настроении, радостно прислушиваясь к возникающему в нем новому чувству. Подумать только — не случись с Алей несчастья, он бы так никогда и не узнал о существовании этой девушки…

Проходя через дежурную комнату, Владимир заметил, что дежурный странно переглянулся с помощником. И сразу подумал, что его видели в кино с Алей, что по этому поводу шел какой-то разговор.

Владимир вдруг как будто посмотрел на себя со стороны.

Девушка привлекалась к суду, он помог ей, а теперь пошел с нею в кино… Совместимо ли это со службой? Что думают хотя бы осодмильцы, которые наверняка их видели? Вдруг подозревают в сговоре с бывшей подследственной, а может быть, и во взятке?

Владимир не мог вникнуть в смысл бумаг, грудой лежавших перед ним на столе, задержанных допрашивал совершенно механически. В голове все время стоял один вопрос — сам-то имеешь ли право судить о поступках других?

Около двух часов ночи, покончив с делами, Владимир прилег на диван, но не мог заснуть и все смотрел на видневшуюся в окне макушку осыпанного снегом дерева.

«Я сейчас только и думаю о том, чтобы встретиться с ней. А мне этого нельзя. Значит, надо прервать это знакомство. Но я этого не хочу! Скрывать наши встречи от других? Все время трусить и врать? Так я тоже не могу и не буду! Значит, надо все выяснить до конца. Посоветуюсь-ка я с Балташевым», — решил Владимир.

Балташев, на беду, был в командировке. Не на год же он уехал и даже не на месяц. Владимиру следовало бы подождать. Но, весь переполненный новым для него чувством, ждать он не мог. Для него очень важно было немедленно разрешить мучившие его сомнения. И поэтому, застав вместо Балташева его заместителя Суббоцкого, Владимир, поколебавшись не больше минуты, выложил ему все свои заботы. Тот выслушал, неопределенно улыбаясь.

— Это та, к которой ты пошел производить обыск, да не произвел, а потом еще просил Беловича прекратить следствие?

Владимир сперва изумился такой осведомленности Суббоцкого, но потом сообразил, что он заходил к ним в комнату как раз тогда, когда он докладывал Беловичу это дело.

— Ну да, та самая, ты же все слышал!

Суббоцкий придал своему лицу равнодушно-рассеянное выражение и словно между прочим спросил:

— А ты давно с ней в близких отношениях?

Владимир отшатнулся с неподдельным испугом.

— Да ты что?! В кино один раз был — вот и все отношения!

— Серьезно? Ну, ты извини меня. Так вот, я советую тебе — изложи все это письменно, я поговорю с членами бюро, а ты с этой чувихой пока не встречайся.

— Слушай, но ведь ей суд не вынес, по сути дела, никакого наказания, она работает и снова на том же заводе.

— Ну и что?! Ты меня прямо удивляешь! — вскинулся на Осминина Суббоцкий. — Была она под судом? Была! А ты — кто? Ты — работник МУРа, да еще мало того — вел ее дело. А теперь, видишь ли, в кино разгуливаешь с ней, если верить тебе, а то и еще чего-нибудь…

— Ладно. Напишу объяснение и принесу, — помрачнел Владимир и направился было к выходу. Но Суббоцкий решил ковать железо, пока горячо.

— Садись давай тут и пиши. А то потом за делами не соберешься, а тут, глядишь, разговоры всякие пойдут… Чем ты тогда докажешь, что думал об этом деле, сам рассказал обо всем?

У Осминина от этих слов тревожно сжалось сердце. Он сел писать объяснение. Написал, перечитал и остался недоволен. Он не считал себя виноватым и не хотел ни в чем оправдываться, а объяснение получилось в каком-то виновато-извиняющемся тоне. Владимир тут же переписал его.

— А пока, до решения бюро, предлагаю тебе этой девице не звонить и не встречаться с ней.

А через день висело объявление об очередном комсомольском собрании, и в нем, помимо прочих вопросов, было «Персональное дело Осминина».