Мы из угрозыска

Первые дни

Борис явился на другой день за полчаса до назначенного ему времени. Тем не менее Кочубинский, в распоряжение которого он поступал, не только был уже на месте, но даже куда-то спешил.

— Ножницкий совещание небольшое каждый день до работы проводит, — объяснил он. — Это рядом, в самой большой из наших комнат. Пойдемте, сразу всех сотрудников увидите.

Борис с интересом разглядывал людей, с которыми ему предстояло работать. Кочубинский вполголоса называл ему их фамилии.

Едва поместившись втроем на коротеньком диване, сидели уполномоченные Струнов, Стецович и Урынаев — высокие, плечистые.

— Это «силовая часть» отделения, — с улыбкой сказал Кочубинский. — С ними можно идти на любое задержание.

Борис с нескрываемым восхищением смотрел на «оперативников». Вот у кого самая ответственная и опасная работа — преследовать вооруженных бандитов, вступать с ними в перестрелку и, конечно, в конце концов одерживать победу. Живой, остроглазый Урынаев улыбнулся Борису, а кудрявый шатен Струнов поглядел испытующе.

Стецович и Урынаев были в обычных командирских военных костюмах, с красными пехотными петлицами. Верхоланцева это не удивило: он знал, что Московская пролетарская дивизия шефствует над МУРом и снабжает его обмундированием.

Правда, для милиции уже была введена новая форма — цвета беж с голубыми петлицами — но пока что ее имели только начальники.

Несколько поодаль, за своими столами, сидели старшие уполномоченные Кириллов и Бедняков, оба в штатском, но очень подтянутые.

Рядом с ними как-то неряшливо выглядел старший «следственник» Савицкий. На нем были стоптанные сапоги и зеленый бумазейный костюм рядового красноармейца, весь обсыпанный пеплом, потому что Савицкий беспрестанно курил.

От Саксаганского Борис буквально глаз отвести не мог. Яков Саксаганский был кавказцем и одевался подчеркнуто изящно. Кавказская рубашка с высоким воротником и широкими у запястья рукавами, шевровые сапоги, как чулки, обтягивали ноги, заканчиваясь квадратными носками. Оружие Саксаганский носил в мягком чехле, на тоненьком ремешке, украшенном наконечниками из черненого серебра.

Все сидели на своих местах, когда вошел помощник начальника отделения Беззубов. Зачесанные вперед виски, высокий воротник шерстяной рубашки подпирал щеки, словно мундир прошлой эпохи. Беззубов сел рядом с помощником уполномоченного Лугиным, оглядел всех с некоторым высокомерием, увидел новое лицо и долго и бесцеремонно разглядывал Бориса. Потом наклонился к Лугину и что-то сказал.

Тот хихикнул.

Поняв, что говорят о нем, Борис покраснел и с вызывающим видом уставился на Лугина. Худой, узкоплечий, в черной косоворотке, наглухо застегнутой на белые пуговицы, черном пиджачке, в каких-то тщедушных галифе — нет, далеко ему до крепких молодцеватых оперативников и до роскошного Саксаганского!

Совещание проходило в быстром темпе, речь шла об отдельных оперативных вопросах, сотрудники докладывали коротко, так что Борис не очень уразумел суть их выступлений и наставлений Ножницкого.

— Как с блокадой Тишина? — обратился Ножницкий к своему помощнику.

Беззубов доложил, что созданы оперативные группы из работников милиции с привлечением воинских подразделений.

Кочубинский пояснил Борису, что речь идет об орудующей в области банде, которую возглавляет рецидивист Тишин.

— Скорее нужно и в области создавать Осодмил. Без народа не справиться. Общество содействия милиции будет эффективней, чем воинские части, — короткими, как залпы, фразами подвел итог Ножницкий.

Он спешил с ежедневным докладом к начальнику МУРа. Сотрудники разошлись по своим комнатам, некоторые сразу же засобирались куда-то ехать.

Работа Верхоланцева тоже началась с поездки по делу того самого Романова, которого Борис так неудачно пытался допросить.

Кочубинский считал необходимым проверить показания арестованного — поискать труп в реке.

— Но какой смысл? — удивился Борис. — Романов ведь и не отрицает, что он убил!

— Это признание, если труп не найден, ничего не стоит, — наставительно сказал Александр Алексеевич. — Дойдет дело до суда, и Романов откажется от своих показаний. Вот и начинай все сначала. Кроме того, очень важно установить истинную причину убийства. Одно дело, если человек убит с целью грабежа, и совсем другое, если убийство произошло во время драки, обоюдных оскорблений и побоев. Нужно установить модус вивэнди. — Кочубинский бывал за границей, владел несколькими иностранными языками и часто употреблял в разговоре латинские, французские слова и выражения. — Вот Романов говорит, что бросил труп в реку. Поищем еще. Не найдем — составим акт о том, что там его нет. Придется Романову придумывать новую версию, а каждое изменение показаний говорит отнюдь не в его пользу…

Произнося все это, Кочубинский надевал шляпу и плащ. Он, как заметил уже Верхоланцев, был единственным в МУРе, носившим этот щегольской головной убор.

С транспортом в МУРе было «не жирно». Персональную машину имел только Вуль. Седьмому отделению принадлежала открытая машина, переделанная из небольшого автобуса. Вид у нее был далеко не элегантный.

— Вот зимой натянут на нее брезент, тогда совсем будет фургон, в котором ездили дети капитана Гранта, — шутил Кочубинский, усаживаясь в машину.

Машина ехала окраиной, мимо барачного городка. Вот и река. К берегу причалена лодка, в которой находились два водолаза и лежал скафандр.

Приехавшие вышли из машины.

— Ну, Ваня, давай показывай, где ты бросил своего дружка! — позвал Кочубинский.

Романов с озабоченным видом пошел вдоль реки.

— Вроде бы здесь, — сказал он, останавливаясь, но тут же поправился, — или нет, вон там, — и показал на небольшой прибрежный холмик.

Прошли к холмику.

— Теперь покажи, как ударил! — продолжал Кочубинский. — Возьми вот вместо бутылки, — и он протянул Романову штатив от фотоаппарата.

Романов тупо уставился на следователя.

— Взял да треснул, чего еще?..

— Ну, где ты стоял и где Селезнев? Ага, ты тут, а Селезнев на этом бугорке? Так как же это ты ему бутылкой до темени-то достал? Ты ведь ниже его!

Нелепость показаний Романова была очевидна.

— Ну что ж, будем опять водолазов мучить, — вздохнул Кочубинский.

Романов молчал.

— А не найдем трупа в реке, возьмем собаку и поедем к тебе. Ведь она учует, — Александр Алексеевич пристально посмотрел на убийцу и, наверное, что-то уловил в его глазах. Не ожидая ответа, жестом отпустив водолазов, Кочубинский пошел к машине. Романов, помедлив, побрел следом.

— В Кожухово! — сказал Александр Алексеевич шоферу.

Кожухово выглядело такой захолустной деревушкой, что просто не верилось, что совсем рядом — огромный город. Широкие улицы, поросшие травой, по которым без присмотра бродят коровы и козы. Низкие деревянные избы, ни одного каменного дома. О близости Москвы говорила только густая пелена дыма, висевшая над Рогожской заставой столицы.

Машина остановилась у одной из хибарок. Кочубинский велел шоферу ехать в МУР за проводником со служебной собакой.

Вошли во двор, неряшливый, заросший травой, усеянный всяческим мусором.

Романов, втянув голову в плечи, отправился к сложенным в конце двора бревнам. Сел на них и безучастно огляделся.

Бориса встревожила эта безучастность: «Опять скажет, что ничего не знает, что надо было в реке искать».

А Кочубинский, не обращая внимания на арестованного, расхаживал по двору. Внимательно оглядывал усадьбу, опытным глазом ища недавно взрыхленную почву или другие приметы.

Вскоре послышался звук приближающейся машины. Автомобиль шел быстро, подскакивая на ухабах.

Увидев проводника с большой собакой, устремившейся к нему, Романов встал с бревен, попятился к забору и крикнул:

— Не надо собаку, я сам покажу!

Кочубинский направился к крыльцу. Сорвал с покосившейся двери сургучную печать, распахнул створки и вошел в темные сени. Липкий, затхлый воздух неопрятного помещения окутал вошедших за ним. В углу комнаты стояла кровать с тряпьем вместо подушки в изголовье, а у другой стены — длинная узкая лавка. Окно завешано газетой. Верхоланцев по знаку Александра Алексеевича сорвал ее, но в комнате от этого не стало светлей.

Странно было видеть Кочубинского, такого элегантного, в отглаженном костюме, в белой сорочке, среди этой обстановки. Но он деловито рассматривал все окружающее и просто, как бы дружески, спрашивал Романова:

— Где пили?

Романов кивком головы показал на бутылки, стоявшие под скамейкой.

— Прямо из бутылок и не закусывая?

— Стаканов нет, а закуска была.

Кочубинский зажег карманный фонарик и осмотрел скамейку.

— Понятно… Здесь?.. — многозначительно спросил он.

Романов снова кивнул головой, а потом, помедлив немного, словно прислушиваясь к самому себе, неторопливо, вытянутой рукой показал в сени.

— Там…

Борис был потрясен. Два дня Романов жил здесь, спал и ел, а убитый им приятель находился в двух шагах, под половицами. Сколько жестокости, какое пренебрежение к человеческой жизни! Зарыл труп и тут же отправился на Сухаревский рынок продавать, может быть, окровавленные вещи, а вечером появился в клубе, где бывал с Селезневым, с его часами на руке.

— Найдите понятых и пригласите председателя Совета, — сказал Кочубинский Борису. — Где лопата? — обратился он затем к Романову.

— Выкинул.

— Чем ударил? Лопатой?

— Топором. Его тоже выкинул.

Пока Борис ходил за председателем Совета и понятыми, у избы Романова собралась толпа. Большинство не решались войти во двор и стояли в воротах, вдоль заборчика, тесня друг друга, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть все, что происходит.

Когда Романов впереди Кочубинского вышел на крыльцо, толпа гневно загудела.

Во двор вошли понятые, вслед за ними устремились два паренька из толпы.

— Кто здесь начальник? — звонко выкрикнул один из них, лицо его пылало. — Мы вот от строителей. Все рабочие просят, чтобы расстрелять этого подлеца. И чтобы судить в нашем клубе. Вот наша резолюция, — он протянул Кочубинскому листок бумаги.

— Давайте вашу резолюцию, — благожелательно проговорил Александр Алексеевич. — Мы ее приложим к делу. А пока прошу вас помочь нам. Нужно достать лопаты, чтобы отрыть убитого.

Быстро были принесены лопаты. Парни вместе с понятыми скрылись в сенях.

Негодующие крики в толпе усиливались. Романов совсем втянул голову в плечи.

— Возьмите арестованного в машину! — приказал Кочубинский своему помощнику.

Пустив вперед проводника с собакой, Борис кое-как провел Романова к машине. Закрыв за ним дверцу, Верхоланцев встал на подножку и через невысокий заборчик наблюдал за дальнейшими событиями.

Вот в дверях избы показалась спина человека. Один из молодых рабочих, пятясь, поддерживал ноги убитого. Мертвеца в мятом грязном белье положили у стены для фотографирования.

Возмущение собравшихся людей росло, они все чаще поглядывали на машину.

Кочубинский подошел к машине, распорядился:

— Поезжайте в МУР. И пусть Романов напишет показание. — В руках начальника что-то блеснуло, раздался металлический щелчок, и запястья убийцы опоясались зубчатым, тонким железом наручников.

Машина тронулась. Романов перегнулся через борт, разглядывая собравшихся. Он заметно оживился — видно, рад был, что избежал самосуда и встречи с родителями своей жертвы.

— Скажи, — повернулся он к Борису, — а составят такую бумагу, что я сам отдал Сашку?

Борис кивнул.

— А то не закрою дела! — Романов помолчал, разглядывая своего конвоира, потом спросил, глядя на его оттопыренный карман: — А какой пугач у тебя?

В зеркальце перед рулем Борис увидел предостерегающий взгляд шофера и с трудом сдержал мальчишеский порыв — похвастаться надписью на своем оружии. Это было бы, по его мнению, хорошим реваншем за вчерашнюю дерзость Романова.

У ворот МУРа обычно толпились люди, принесшие передачу или ждавшие пропуска. Вчерашний постовой кивнул, как старый знакомый, когда мимо него прошел Борис, конвоирующий преступника в наручниках.

Борис провел Романова в кабинет Кочубинского, снял с него наручники и велел писать показание.

Романов написал, что об убийстве сперва не думал, что мысль эта возникла внезапно, когда Селезнев расхвастался своим успехом у одной общей знакомой. Уверял, что драка была обоюдной, что Селезнев сам хотел нанести ему удар, но Романов замахнулся топором и опередил его.

Писал Романов хорошим почерком и довольно витиеватым слогом, заключая написанное просьбой о снисхождении. Тут перечислялись несчастные родственники и упоминались тяжелые материальные условия.

На другой день Кочубинский поручил Верхоланцеву взять показания у отца убитого. Борис считал, что интересно допрашивать преступников, а сбор остальных показаний — дело скучное и, пожалуй, мало полезное. Поэтому он решил с этим заданием разделаться как можно быстрей, чтобы присутствовать при допросе Романова.

Даже забыв предложить присесть пожилому, просто одетому человеку, Борис торопливо проставил в бланке анкетные данные и протянул его Селезневу:

— Пишите все, что знаете.

— Все, что знаю… Я знаю, что нет больше сына моего… нет его больше в живых… — и такой болью повеяло на Бориса от этих слов, что он устыдился своего равнодушия и поспешности.

Верхоланцев вскочил, неловко взял Селезнева под руку и усадил на стул.

Селезнев начал говорить будто бы спокойно, словно размышляя вслух, а Борис взялся за перо и, от смущения не глядя на несчастного отца, стал записывать его показания…

— Раньше Саша такой смирный да ласковый был, все, бывало, дома сидит… По хозяйству что ладит или читает. Читать он очень любил. А как свозжался с Ванькой, ровно подменили парня. Тот пировал без совести. Что на нем — только и имения. Из дому все распродал. С работы его прогнали за пьянку. Ждет, бывало, Сашу у калитки, чтобы на его счет поживиться. И Саня наш уже пьяный стал приходить. Я еще стращал, что пойду в постройком жалиться. Как уходил в останный раз, я видел, что Ванька опять на улице маячит. Попросил Сашу: «Не ходи, сынок, не пируй». А он: «Ладно, я скоро», а сам смотрит искоса — не ушел ли его дружок. И вижу — плащ берет, а дождя и в помине нету. «Зачем?» — спрашиваю, а он только рукой махнул.

Ночь — нет, день — нет. Я — к Ваньке. У того дом на замке. Сел я на бревнышках во дворе и начал ждать. Допоздна сидел. Темно уж совсем стало. Явился пьяный, еле на ногах стоит. «Где Сашка?» — «Не знаю. Ты, отец, не приставай. Мы с твоим Санькой поссорились, две недели не видимся!» Я говорю: «Это какие же две недели?! Вчера вместях были, сам видел!»

Ничего он мне не сказал больше. А на другой день люди рассказывают, что в клубе он был в Сашиных часиках, деньгами хвастался. Пошел я опять его искать. Нашел в огороде — спит. Растолкал я его, а он шуметь на меня давай: «Ничего, мол, не знаю, отвали, пустой шкалик!» — «А часы Сашины у тебя почему?» — спрашиваю. Тут он притворился, будто снова заснул. А я уж не отступился. Ванька — он ведь на примете в деревне — озорник да пьяница. Покликал я соседей, свели его в участок. Про часы он там отрекся — врут, мол. Тут ему — личную ставку. Ну, он видит, что заврался, тогда нахальничать стал, дерзить. «Часы мне, — говорит, — сам Сашка дал пофорсить» — «А Сашка-то где?» Да… Ну, дальше — больше, я одно прошу: «Покажи, куда дел, дай хоть похоронить-то по-хорошему…» Ну вот теперь и раскрылось все. Да за что он его убил?

Борис, преодолевая щемящую жалость, задавал Селезневу требуемые следствием вопросы: какие именно вещи были взяты Романовым у убитого, их стоимость. Что значили эти вещи по сравнению с огромным человеческим горем?

Селезнев подписал показания, даже не прочитав их. Сказал только:

— У других сыновья на войне гибли или там на стройках под балкой какой-нибудь, а моему судьба выявилась под топор попасть! За что нам с матерью такая казнь?!

И впервые Борис подумал, что его служба — это не только опасные засады и эффектные задержания, это также и чья-то боль, чьи-то слезы, о которых не забудешь.

Позднее выяснилось, что первое показание Романова было ложным. Он убил своего приятеля сонным, накинув предварительно на лицо его платок. Это выявило заключение медицинского эксперта: удар был нанесен человеку, лежавшему на спине, а в ране обнаружили клочки материи.

Но Романов признался во всем только тогда, когда ему предъявили показания отца Саши Селезнева. Вероятно, он боялся очной ставки.

Следствие было закончено, и Верхоланцеву поручили подшить дело Романова. Казалось бы, что тут хитрого — ровно загнуть листы по краям и аккуратно вкладывать один в другой. А подшил и увидел, что нитками так прихватил текст, что добрую треть его и не прочитать. Несколько раз перешивал Борис бумаги, все поля шилом продырявил. Ну, ладно, ведь не в писаря же готовится!

И все-таки пришлось пережить неприятные минуты, когда Кочубинский взял подшитое им дело и потряс над столом. Оно мигом взъерошилось, листы рассыпались, стали видны нитки и разорванные шилом протоколы.

— Расшейте, — сказал старший уполномоченный, — и делайте как следует.

Просидев несколько часов, вымазавшись клеем и чернилами, Верхоланцев наконец подобрал том, вмещавший около ста листов.

Шли дни. После окончательного переезда на Петровку в одной из комнат, которые дали седьмому отделению, выделили стол и Верхоланцеву. Но чаще всего он находился в кабинете Кочубинского, присутствовал при допросах, вел протокол. Выполняя поручения Кочубинского, он ходил то в НТО, то в оперативную часть, ездил за нужными следствию лицами. Работы хватало, но это была еще не та работа, которая интересовала Бориса. По-прежнему он с завистью смотрел на оперативников, мечтая подружиться с ними. Правда, он уже не воображал, что они ночью ходят по притонам в темных очках и с фальшивыми бородами и пачками хватают опасных преступников! Они были простыми, веселыми ребятами, особенно Вася Урынаев, но постоянно занятыми: выезды на места происшествий, задержания, аресты. Разговоры ребят, шутки, подтрунивание друг над другом во многом еще были непонятны новичку Борису. Самый младший по стажу работы Лугин работал в седьмом отделении почти пять лет.

Ножницкого Борис побаивался. Это объяснялось не служебным положением, а большим авторитетом Ножницкого не только в седьмом отделении, но и вообще в МУРе.

Борису казалось, и не без оснований, что Ножницкому всегда все известно. Николай Леонтьевич присутствовал при важных допросах или при окончании следствия, требовал от следователей неукоснительного соблюдения законности.

Иногда Борису поручали допрос второстепенных свидетелей. И это оказывалось не так просто, как просто и умело получалось у Кочубинского. Борис нервно искал нужный тон для допроса, ему было неловко за долгое обдумывание вопросов или заранее казалось, что свидетель что-то знает, но ничего не скажет.

А если протоколы приходилось показывать Ножницкому, Борис до краски в лице стыдился собственного неразборчивого почерка. Ему казалось, что начальник вот-вот нахмурится и недовольно скажет: «Даже протокол написать не умеете. Чему вас учили в школе?» Но пока все проходило благополучно.

Очень дружелюбно относился к Борису с первых же дней старший уполномоченный следственной части Савицкий. Он, кажется, единственный среди муровцев имел высшее юридическое образование, увлекался своей работой до самозабвения, его можно было застать в кабинете почти в любое время суток. Следователем он был вдумчивым, проницательным. Ему поручались дела, требующие тонкого психологического анализа. Вообще он хорошо понимал людей. Мягко, отнюдь не поучительно, он говорил Борису именно то, что следовало бы тому усвоить в первую очередь: «Терпение — главное качество следователя». Или: «Боря, если вам некогда, не садитесь за допрос».

Конечно, пока самым интересным и значительным лицом в МУРе для Верхоланцева оставался Кочубинский.

Он тоже учил Бориса, учил в повседневной работе, хотя сам Верхоланцев не всегда это понимал.

Было разрешено свидание (последнее) осужденному уже бандиту Метропольскому. Эту фамилию Борис слышал еще будучи курсантом. Метропольский специализировался на ограблении инкассаторов.

— Вы знаете, что он сделал? — спросил Бориса Кочубинский.

— Убил кого-то там, — ответил Борис, всем своим видом показывая, что он человек бывалый и удивить его трудно.

— И не однажды, — продолжал Кочубинский. — На его счету, среди прочих, есть и фельдъегерь ОГПУ. А последний раз он застрелил кассира, взял двадцать пять тысяч и сразу же попался: следили-то за ним давно. У Метропольского будет свидание с женой. Она вне подозрений: дома он не жил и помощи она от него никакой не получала, а вот решила повидаться, передачу принесла! Вы все-таки будьте внимательны — смотрите, чтобы не передала ничего недозволенного.

Бориса удивило, что женщина может еще сохранять какие-то чувства к такому бандиту. Ввели арестанта. Он был среднего роста, наголо острижен, с рыжей неопрятной бородой. Жена — тихая, невидная, повязанная платочком, в тапочках на босую ногу.

Верхоланцев с любопытством наблюдал за встречей. Ведь это не Романов, одуревший от пьянки парень. Это — хитрый и опасный преступник, поимка которого была большой удачей уголовного розыска.

Разговор шел вялый.

— Сделала ремонт? А с дровами как? Парня-то чем кормишь?

А ведь судьба Метропольского решена, и это последнее их свидание! И, словно подслушав мысли Бориса, Метропольский вдруг проговорил:

— А мы с тобой, Маша, в небесной канцелярии теперь увидимся, видно! — голос его дрогнул, лихорадочно блестевшие глаза подернулись пеленою. Он протянул руку к пушистой детской головке, но не донес ее, опустил. Наверное, ощутил, что нельзя прикасаться к ребенку руками, на которых кровь.

Лицо женщины закаменело, и она тихо отозвалась:

— Раньше про то надо было думать…

Ее слова, казалось, не дошли до сознания мужа, не были услышаны, он, не отрываясь, смотрел на нежный, хрупкий локоток сынишки…

Явился конвоир, и Метропольского увели.

Вошел Кочубинский и внимательно посмотрел на Бориса, который сидел за пустым столом со взглядом, обращенным в пространство. Он моментально все понял и прикрикнул на Бориса:

— Никогда не сентиментальничайте! Никогда не смотрите на бандитов глазами их родственников. Да и эта несчастная женщина от него добра не видела. Через руки Метропольского проходили огромные деньги, но домой он являлся, когда их не было, и отбирал у жены последний рубль на похмелье.

Кочубинский удивлял и приводил в восторг Бориса своим даром перевоплощения. Он мог совершенно по-свойски, употребляя блатные словечки и выражения, говорить с каким-нибудь отпетым уголовником. И наоборот, допрашивая какую-нибудь свидетельницу — даму из «бывших», — блеснуть изысканностью манер.

В деле Романова — деле случайном, пустяковом для Кочубинского — он проявил и терпение, и образцовую аккуратность (может быть, уча Бориса?), а иногда Александр Алексеевич вдруг срывался, кричал и даже топал ногами. Вероятно, тут сказывался и возраст (шестьдесят лет!), и многолетняя нервная следовательская работа.

Как-то Кочубинский допрашивал цыгана, обвинявшегося в грабеже. Тот отрицал все, вплоть до своей фамилии. Кочубинский велел ему снять украденные в магазине сапоги. Цыган снял и поставил их к дальней стенке. Потом же, когда в процессе допроса Кочубинский потребовал подать сапоги, хитрый цыган заявил, что никаких сапог он не брал и те, что у стенки стоят, первый раз видит.

— Ты же их сейчас снял! — воскликнул следователь.

— Всю дорогу босой шел — видишь, пальцы замерзли, посинели, — пожаловался цыган, забыв, что на дворе лето.

Кочубинский в изнеможении вздохнул, откинулся на спинку стула и томно сказал Борису:

— Голубчик, сделайте одолжение — дайте ему сапогом по морде.

Пока Верхоланцев соображал, всерьез или в шутку понимать слова Кочубинского, помочь вызвался Лугин, тот самый худой верзила, который не понравился Верхоланцеву в первый день работы. Лугин быстро вывел арестованного в соседнюю комнату, говоря: «У меня есть план».

— Мы доведем его до ума, — Лугин опустил занавески и притащил из музея проекционный фонарь. — Велел Борису снова ввести цыгана, а сам куда-то убежал.

Явился Лугин в белом, взятом в санчасти халате и темных очках.

— Фамилия? — замогильным голосом произнес он, направляя луч фонаря в суетливо забегавшие глазки допрашиваемого.

— Безлюдский Иван Иванович, — растерявшись, ответил тот.

— Он же Шеметило Иван Николаевич, — добавил Лугин.

Кочубинский, сохраняя на лице полное равнодушие, явно наслаждался этой комедией. Борис только хлопал глазами.

— Сколько раз судился? — продолжал Лугин.

Цыган потрясенно молчал, а Лугин, не переставая светить в глаза фонарем, тем же замогильным голосом ответил за него:

— В 1928 году народным судом Богородского района за кражу лошади. А еще?

— Я… я не упомню что-то…

— Смотрите на него, смотрите! — воскликнул Лугин и протянул руку ко лбу цыгана. — Видите? 27 апреля 30 года судился за мошенничество… Сейчас скажу где… Минуточку! В народном суде Сокольнического района города Москвы! Ну, сам дальше будешь говорить? Третья судимость была?

Цыган растерянно потрогал лоб и зачем-то понюхал пальцы.

— Ну что ж, напомню… — Лугин сделал вид, что напряженно всматривается. — 30 сентября прошлого года в Волоколамске был арестован за…

— За сапоги, только у меня их не было. По подозрению арестовали! — заторопился цыган.

— А потом ты их надел! — расхохотавшись, договорил за него Кочубинский. — Криминалистику не проведешь! Выкладывай все начистоту.

Ошеломленный цыган во всем признался. А Лугин, хихикая, достал из камеры фонаря протокол опознания Безлюдских по формуле пальцевых отпечатков и справку о судимостях, составленную в регистрационном отделении.

Борис стал глядеть на Лугина с некоторым уважением: малохольный-малохольный, а какую находчивость проявил. Бывают же какие-то неожиданные следовательские приемы, которые позволяют наиболее полно раскрывать суть дела. Борис не понял отношения Александра Алексеевича ко всему этому. И через несколько дней с удивлением узнал о результате этого спектакля. Ножницкий, от которого ничего из происходящего в отделении скрыть было невозможно, посадил Лугина на трое суток на гауптвахту, а Кочубинскому объявил выговор «за шарлатанство при исполнении служебных обязанностей».