Мы из угрозыска

«Старички»

В седьмом отделении тоже работали «старички», о которых так недоброжелательно отзывался комсомольский секретарь Балташев. Взять хотя бы Кириллина, Саксаганского или Стецовича. Но это были люди безупречного личного поведения и хорошо грамотные, понимавшие новые требования. Иначе и быть не могло: Ножницкий, сам работник старый, не потерпел бы в своих подчиненных духа недоброжелательства к мероприятиям Вуля, пренебрежения к научной технике или к образованию. Но вообще в МУРе были и другие «старички», с которыми Верхоланцеву вскоре пришлось познакомиться.

Борис собрался домой, когда открылась дверь и заглянувший в нее Беззубов спросил:

— Ты уходишь, Верхоланцев? Ну ладно, я совсем забыл, что ты с ночи. Иди отдохни!

Борис моментально бросил свою сумку на стол:

— А что? Интересное дело? — усталости и сонливости как не бывало, он был готов бежать или ехать куда угодно.

— Да нет, массовая операция — крупный вор один из лагеря бежал. Всех поднимаем, кто свободен.

— Иван Николаевич! Я совсем не устал! А что он, успел натворить что-то?

— Подколол одного парня.

— Где? Куда нужно выехать?

— У Янова собираются. Скажешь, что я прислал. — Последние слова Борис едва ли слышал, так как уже стремительно шагал по коридору.

Помощник начальника угрозыска Янов подписывал документы, ставя впереди П — начальную букву своего имени, звали его Петром. Поэтому сотрудники за глаза звали его Пьяновым. Это было тем более забавно, что всем была известна трезвость помощника Вуля. Он сам не пил и терпеть не мог выпивох.

С разбегу Борис влетел в кабинет, наверное, с таким видом, словно только его здесь не хватало и без него не могло начаться совещание. Янов пристально посмотрел на него. Затем, оглядев присутствующих, хмуря брови, строго спросил:

— От кого тащит водкой?

— Говорят, не в том беда, что пьют, а в том, что не закусывают, — продолжал он. — Однако приказ Леонида Давидовича всем известен — за появление на работе в нетрезвом виде — пятнадцать суток ареста, а в случае повторения — увольнение из органов.

— Сам не пьеть, так не сочувствуеть, — буркнул кто-то.

— Что, что?

— Ладно уж. Давайте задание — двенадцать скоро, — проговорил тот же сотрудник, «старичок» Рылов. Он работал в одном из районных отделений милиции. Борис видел его несколько раз в МУРе.

— Так вот, — сообщил Янов. — Из колонии сбежал «медвежатник» Женечка-Не туды нога. Порезал бывшего дружка, который порвал с уголовным миром. Большинство из вас этого Женечку знает. Надо его брать сейчас, пока он на радостях пьянствует и не учинил какую-нибудь крупную кражу.

— Вот тогда и возьмем — «с бутором», — снова подал голос Рылов.

— Тогда будет поздновато, мы должны предупредить преступление. Такая ставится перед нами теперь задача. И Вуль, как вы знаете, на это обращал внимание…

— Мелко плаваеть, — еле слышно пробурчал Рылов.

Борис теперь не сомневался, что «водкой тащило» именно от Рылова. Янов между тем раздавал фотографии тем, кто не знал преступника.

Верхоланцев попал в тройку вместе с Рыловым и Гришей Раскининым — помощником уполномоченного из первого отделения, тем самым юным постовым, с которым встретился Борис в первый день в МУРе. Раскинин пришел в уголовный розыск по комсомольской мобилизации.

Они вышли в Колобовский переулок. Рылов досадливо сплюнул и поднял воротник черного пальто, с которым совершенно не гармонировала зеленая фуражка с маленькой звездочкой. Эту фуражку и сапоги Рылов почему-то считал обязательными в экипировке сыщика. Маленький ростом и щуплый, он походил бы на подростка, если бы не глубокие морщины на лбу и красные прожилки вдоль щек. А про нос уж и говорить не приходится — совсем пунцовый, хоть прикуривай!

— Он привык в ГПУ командовать, — все еще продолжал полемизировать Рылов. — Там дело другое. Разведчик — он в чужой стране, он всех боится. А наш блатной в каждой хавире дома. Будеть он тебе по улицам тралить — как же! До ночи будем ходить — и зря это все. Старых-то работников поувольняли — а они бы только свистнули: «Гришка, Ванька — найтить!» Возьмем того же Шубу или Ваню Зуйчика — что из того, что судимости у них были, а разве плохо они работали?

— Таким нельзя верить. Он одних находит, а другим делишки списывает, — возразил Борис очень уверенным тоном.

— Ты-то много знаешь, дешевка! Какие дела спишем, а какие найдем! Вон наркома обокрали — бельишко с чердака унесли. А кто раскрыл? Старые ребята, те же Шуба да Зуйчик!

Раскинин с восхищением смотрел на Рылова. Видно, все в нем нравилось юноше — и остроносые сапоги, и блатной жаргон, и то, что не было вора, который не знал бы Мишу Рылова. Надо же еще и понимать, на каком участке Рылов работает. У него Таганская площадь, а это — частные пивные да всякие притоны и притончики по Землянке, у Андрониева монастыря да на Школьной улице. Во всяком случае, он любому новичку сто очков вперед даст! И Раскинин гордился, что Рылов называет его ласково Гришей и отдает ему предпочтение перед Верхоланцевым.

— Куда это мы? — удивился Борис, когда Рылов ногой открыл дверь попавшейся на пути палатки.

— Отметим командировочные! — не то ему, не то пожилой продавщице сказал уполномоченный.

Он деловито обыскал единственного посетителя, стоявшего у прилавка, подвел его за шиворот к порогу и слегка поддал ногой чуть ниже спины, потом закрыл дверь на крючок. На стойке за это время появились три стакана с водкой.

— Дай-ко пряничка, — подошел Рылов.

— Может, колбаски или баночку консервов открыть? — засуетилась продавщица.

— Не надоть! Мы под мануфактуру. Тащите, ребята, — он указал глазами на водку.

— За что же вы посетителя-то выставили? — спросил Борис.

— Кого? Того штымпа? А что такого? Мы — органы!

— А обыскали зачем?

— А это никогда не помешает. Кто улицу неправильно перешел, кто плюнул не там, все равно — обыщи. Может, у него финка или пугач какой…

Рылов одним духом выпил водку и закусил пряником.

— А вы чего?

— Я водку не пью, — сказал Борис.

Раскинину отказываться не хотелось, но и перед Борисом было неудобно.

— Может, по сто пятьдесят граммов не повредит, товарищ Верхоланцев? — просительно сказал он, — порция-то служебная… — и тут же, молодецки хлебнув из стакана, поперхнулся, закашлялся.

— Эх вы, дешевки! На работу вообще нужно идти «под турахом», а уж кончил дело, тогда «в дрободан!» А ты чего не выпьешь? — обратился Рылов к продавщице.

— Да разве можно? Мы на государственной…

— Вот и воруете, на государственной-то! — отрезал уполномоченный и, вылив в свой стакан оставшуюся водку, осушил его.

— Ну, пошли…

Видя, что Раскинин полез в карман за кошельком, Рылов прикрикнул на него:

— Нечего их баловать! Не убудет с трех-то пятнадцати, — он глянул на продавщицу. — Все равно к нам попадеть!

Та запричитала:

— Да как можно! Какие тут деньги! Мы за честь считаем агентов МУРа угостить…

Под эти причитания Рылов первым вышел из палатки, за ним последовал Раскинин. Борис бросил на прилавок четыре рубля и прикрыл дверь.

На улице Рылов повеселел:

— Русский народ знаить, чем вчерашнюю боль лечить! У меня башка как телеграфный провод в погоду гудела, а сейчас — красота, полная ясность. Намедни баба моя принялась учить — ты, говорит, чаем опохмеляйся. — Чаем? — говорю. — Давай я тебя утром в пивную сведу, где мужики опохмеляются — ты их поучи, а я посмотрю!

— Михаил Николаевич! — перебил его Верхоланцев. — Вот вы обыскали и выгнали из палатки человека, оскорбили его. А он возьмет да пожалуется или корреспонденту расскажет — завтра фельетончик в газете. Вуль ведь вас мигом со службы выгонит.

— Этот-то пожалуется?! По морде видно, продавщицын прихлебатель или из торгашей кто-нибудь… Сам у нее побирается. Видит — МУР пришел, значит, выкатывайся!

— Конечно, — поддержал Раскинин, — старый работник с первого взгляда определит, с кем имеет дело.

— Я тоже так думал, начитавшись Шерлока Холмса… — начал было Борис, но Рылов перебил его.

— Холмсов, он давно помер, о нем чего говорить. А вот Сашка Соколов, даром что через колено расписывается, а блатного враз наколеть. Или, скажем, я. Посмотрел — и тут же определю — медвежатник это, городушник ли или просто барыга. Вы, ребята, со мной не пропадете, и Женечку мы возьмем. Но сегодня же он пустой, так зачем нам нужен? Вот совершит новую кражу, дадим ему часика два покуролесить — и со всем добром, еще тепленького сцапаем.

— Но ведь Янов правильно говорил — надо не допускать кражи, — воскликнул Борис. — Давайте сделаем засаду где-нибудь в «малине».

— Ну и что с того иметь будем? Другое дело — захватить со всей добычей!

— Зачем же допускать, чтобы вор государственные деньги растрясал? Может, кого-то привлекает возможность самим погреть руки, не перепадет ли чего от ворованного! — съязвил Борис.

Рылов не смог скрыть некоторого смущения.

— Прямо уж, руки погреть! Раньше вон проценты давали, а в сыскной полиции клиент на расходы деньги отпускал, так сыщик, конечно, заинтересован был. А теперь одно прошу — не воруй в моем районе. А Женечку сейчас брать никакого расчету нету. Что ему за побег дадуть? Годешник добавять — и все дела.

— Он же и порезал еще человека!

— Тоже мне дело! Штрафных суток пять отвесять — и квиты!

Борис упрямо продолжал:

— Это когда-то было! А теперь Менжинский таких дел не прощает… Идем на «малину» — может, Женечка уже там…

Рылов приостановился и свистнул:

— Купить меня хотишь? Нет, ты свои «малины» заведи, а то на чужих в рай едете…

— Какие тут могут быть свои или чужие? Все для государства работаем… — Верхоланцев уже не мог и не хотел прекратить завязавшегося спора.

— Вот и мантульте сами. Соберите пацанов-осодмильцев, навесьте на них пушки и занимайтесь своей прохилахтикой, а жулик будет воровать. А по-нашему, так сколько украли — столько открыли. Человек есть — статья найдется.

Борис видел, с каким жадным вниманием следит за их спором Раскинин. Тем более ему хотелось развенчать Рылова. Но что, собственно, он мог ему противопоставить? Ведь все, что он говорил, он говорил со слов Балташева. Собственный его опыт был слишком невелик, никаких «убийственных» примеров и доказательств он привести не мог. А Рылов этим и воспользовался:

— Ну, ладно. Ты — ученый, школу кончил, криминалистику изучал. А сам-то хоть одного жулика взял? Или вот он? Да любой из вас, из новеньких. Нету? С нас все спрашивается, на нас и розыск держится. Кабы не мы, так блатные бы вам проходу не дали. Вон Осипов Николай Филиппович, старый, с восемнадцатого года работник — он куда бегить, если преступление? Шаги измерять али пятна соскабливать? Нет, браток! Он людей знаить — к ним идеть. Или Ножницкий. Сейчас тоже перед Вулем выставляется — «техника-тактика». А сам Петрова-Комарова, небось, без всякой этой техники взял!

— Ну, и что же вы этим доказали? Без техники, потому что время другое было, многого не знали из научных методов. А знали бы — так не дали бы Комарову тридцать человек убить, — возразил Борис, но уверенности в его голосе не было, потому что подробности этого дела он не знал.

— Иди ты со своей наукой! Вон Тишин уже два года бандой верховодить и работников наших бьеть, а вы со своей наукой и техникой до сей поры поймать его не можете! Чем крыть будешь?

Крыть было нечем.

— Мы вот сами на прахтике учились и ничего, людьми стали! Вы, ребята, на меня надейтесь — все будет в порядочке. Сейчас пойдем в мой район — в любом ресторане нам столик накроють — я те дам! Посидим, отдохнем, а утречком, когда вся фраерня с ног собьется — спокойненько возьмем Женечку и утрем сопли всем этим прохилахтикам!

Раскинин одобрительно хмыкнул, а Борис даже остановился:

— Нет уж! — твердо сказал он. — Я по ресторанам шляться не буду, я на выполнение задания вышел.

— Ну, я так и знал! — с досадой сплюнул Рылов. — Не нашего ряда ты лапоть! Что ж, пошли дороги боронить, наверное, Женечка нас ищеть, с ног сбился. А то, может, правда, на его след нападем, где он у забора притулился.

Борис молча выслушал издевательскую тираду Рылова. Тем временем шли по направлению к Зацепе.

— Слушайте, что расскажу, — снова начал Рылов. — Лежу я однова со своей бабой. Она отворотила сахарницу, серчаеть, что выпимши пришел. Ну, лежим, не разговариваем, ходики слушаем. Ночью их хорошо слышно: тик-так, тик-так… Скучно. Выпить бы, да болезнь русская — водки хотца, денег нету! Слышу, половицы в коридоре заскрипели. Ну, думаю, дворник Митрич жалуеть. Он ко мне частенько заходить — то позвать на помощь, безобразие какое усмирить, то просто так, побалакать… Когда и рюмочку вместе пропустим… Ну вот, слышу — половицами-то скрипить, а в дверь не стукаеть. Только сопить, слышно. Меня даже смех разобрал. Поднялся я, подошел к двери, крючок скинул и говорю: «Ну, проходи, что ли!» Гляжу — а это, ребята, черт. Да такой здоровенный, с печку! Рожа вся в волосьях, рога бычьи… У меня прямо сердце захолонуло. Я обратно в комнату к постели кинулся, бабу свою обхватил и зажмурился. А она знай лягается — спать, говорит, хочу, отстань. Я глаза открыл — передо мной двое маленьких зелененьких чертенят прыгають, нос мне кажуть. Ну, их-то я не испугался — схватил да понес за окно выбрасывать. А баба крик подняла — куда, кричить, подзор потянул!

Борис со злорадством расхохотался:

— До чертиков, значит, допился!

— Ты дальше слушай, — хотел продолжать Рылов, но увидел идущую навстречу тройку, возглавляемую Силиным — уполномоченным по 36-му отделению милиции.

Силин по сравнению с Рыловым щеголь, в кожаном пальто, фуражка такого же фасона, как на Рылове, но сделана на заказ, карман пальто оттопырен — там пистолет, и сзади бугор — видимо, под пальто, в заднем кармане брюк, — второй пистолет.

— Здорово, урки! — приветствовал он. — Ну как, посадили уже Женечку? — в голосе слышалась нескрываемая насмешка человека, понимающего, что и он, и сослуживцы делают заведомо бесполезное дело.

— Ну их совсем, запаскудили работу с этим Вулем! Пошли, тормознем по одной! — обратился он к Рылову, — пущай эти сявки одни пройдутся.

Борис резко повернулся и пошел в противоположную сторону. Раскинин нерешительно потоптался на месте, потом поспешил за «старичками».

Шагая по улицам, Борис пристально вглядывался в лица прохожих, мысленно сличая их с фотографией Женечки, лежавшей в кармане. Так дошел он до Савеловского вокзала. Это был пустынный, захудалый вокзалишко. Поезда шли редко, в какие-то мелкие городишки, ни один из уважающих себя воров здесь не промышлял. Борис надвинул на глаза фуражку и осмотрел публику. Его внимание привлекли два человека, явно не спешившие ни к какому поезду.

Отсутствие вещей, опухшие лица, давно потерявшие опрятный вид костюмы свидетельствовали о более чем приятельских отношениях с зеленым змием. Борис решил, что это пропившиеся воры, которые вот-вот возьмутся за свое ремесло. Ну что ж! Не встретил Женечку, по крайней мере возьмет этих с поличным! Верхоланцев присел на подоконник, рассеянно поводил глазами по потолку и притворился спящим. Недалеко от его «подопечных» расположились с мешками трое пассажиров простецкого деревенского вида. Борис решил, что именно за этими мешками и охотятся те двое. Прошло минут двадцать, босяки и не смотрели в сторону мешков. Кто знает, в самом деле они не интересуются этими мешками или просто выжидают. Борис был нетерпелив. Кроме того, он проголодался и поэтому решил поторопить события.

Он подошел к босякам и, держа на расстоянии, чтобы не выхватили удостоверение, коротко и внушительно сказал:

— Я из МУРа.

Правой рукой в это время он, словно невзначай, провел по заднему карману. Именно так он представлял себе много раз арест злодеев.

— Ваши документы! — Борис не забыл краешком глаза посмотреть на окружающих пассажиров — какое впечатление производят его действия?

Босяки окаменели. Никогда такого важного удостоверения никто им не показывал, все бывало куда проще. Борис внимательно разглядел обоих и в фас и в профиль, сопоставил с фотографиями известных преступников.

Увы!..

— Какие могут быть документы! — просипел наконец один из босяков. — Мы приезжие!

— Пройдемте! — строго сказал Борис.

Босяки, заложив руки назад, с готовностью зашаркали опорками впереди конвоира. Туманная перспектива спать под крышей для них становилась реальной. И не где-нибудь в участке или вытрезвиловке, а в МУРе!

Борис подошел к телефону-автомату. Арестованные бодро толклись рядом. Если бы Борис был более опытен, он понял бы, что они сами боялись его упустить.

— Говорит Верхоланцев из седьмого. У меня арестованные. Оперативную машину к Савеловскому!

Автомобиль прибыл мгновенно. Босяки бодро перевалились через борт в кузов — дверцу открыть не сумели — и весело подмигивали прохожим: вот ведь какая прогулка по Москве им выдалась!

Машина шикарно подкатила к подъезду МУРа, и первый, кто встретился Борису, был Саксаганский. Ему тоже была нужна машина. Закусив короткие кавказские усики, с веселой иронией смотрел он на прибывших. А они снова бестолково мотались по кузову, приноравливаясь, как из него выбраться.

— Я вижу, к отечественным маркам они еще не привыкли, — без улыбки сказал Саксаганский, разглядывая потрескавшуюся пятку пассажира, перекинувшего ногу через борт в непосредственной близости от лица Верхоланцева.

Борис смущенно забормотал:

— Понимаете, вот тут двух надо проверить по картотеке и допросить по существу…

Саксаганский прервал его:

— Как ты мог такую вшивоту в МУР привезти, да еще в седьмое отделение? Само слово МУР — гроза уголовщины, а таких воришек да бродяжек допрашиваем в милиции, в отделениях. Ишь какую честь ты им оказал — посадил на мягкие подушки классной машины. А если срочный вызов? А если Вуль увидит?

— Что, я не могу проверить подозрительных людей? — захорохорился Борис.

— Можешь! Должен! Но именно — подозрительных. Для этого нужен наметанный глаз. А таких вот, — он кивнул на доставленных, — десятками ведут под охраной дворника в вытрезвитель.

— А может, они воры или беглые…

— Беглые?.. — с презрением протянул Яков. — Ты глянь на их головы — у них же колтун, два года не стриглись. Значит, в тюрьме не бывали. И какой же вор носит такие чуни и сидит на вокзале в летнюю погоду?

Босяки, в стороне переминавшиеся с ноги на ногу, явно были обеспокоены происшедшей задержкой. Чего доброго, сердитый кавказец совсем разговорит этого симпатичного юношу, и не видать им приличного ночлега.

— Эй, начальник! Отправляй скорея в камеру, а то «рататуй» весь раздадут!

— Ну, видишь? Они радехоньки, что ты их на свое попечение взял. Боятся опоздать к раздаче тюремной похлебки. А ну — вон отсюда! — Саксаганский с силой топнул мягким сапогом, так что покривился — подошву отшиб.

Босяки шарахнулись было, но остановились. Вдруг их конвоир за них вступится?

— А то я живо вас мыться отправлю, а потом в товарный двор — дровишек попилить!

Такая перспектива никак не улыбалась приятелям, и они заспешили, заковыляли вниз по кривому переулку.

Взглянув на расстроенное лицо Бориса, Саксаганский взял его под руку и прошел с ним в дежурную комнату. Снял трубку милицейского телефона:

— Семнадцатое? Говорит Саксаганский. Сейчас с Петровки по Колобовскому идут два зимогора, понятно, без документов. Задержите и оформите через стол привода. Если окажутся «деловыми», позвоните. — Он положил трубку, и Борис понял, что задание будет выполнено. — Саксаганский был авторитетен.

— Если Ножницкий спросит про машину, скажи, что ездил по моему поручению, — дружески улыбнулся он Борису.

Зайдя в МУР, Верхоланцев узнал, что Женечка-Не туды нога задержан. Взяли его комсомольцы Человидников и Рунцев, причем на месте преступления — вынимал внутренний замок у чьей-то двери.

Борис заглянул в кабинет начальника первого отделения, где уже шел допрос преступника.

— Совсем ты, Женечка, испакостился, — с укоризной говорил Шведов. — Раньше сейфы брал, а теперь в простую квартиру лезешь.

— Попух, попух, Николай Макарыч, — соглашался огромный коренастый Женечка. — Только и сделал доброго, что бывшему дружку, суке, под ребро вколол! Авось загнулся! Эх, проклятая жизнь воровская! — вскричал он вдруг и, схватив с подоконника бутылку с чернилами, нанес себе страшной силы удар по голове. Разлетелись осколки, хлынула кровь, мешаясь с чернилами.

Вызвали фельдшера. Пока перевязывали, Женечка еще несколько раз вырывался, срывал повязки, хватал осколки и полосовал себе грудь и живот.

Вошел Вуль.

— Что буянишь?

— Четыре дня погулял только — и опять к параше! — кричал арестованный, мешая слезы с кровью и чернилами. Он снова вырвался и боднул головой в проем в окне. Борис думал, что у него расколется голова.

— Свяжите его! — приказал Вуль.

— Воли хочу! — орал Женечка. — Распишу себя до почек — нет жизни!

— Подумай, подумай над жизнью — что она у вора стоит! — сказал Вуль вслед, когда связанного арестованного повели в санчасть.

— Вот вам и вся воровская романтика, — продолжал он, обращаясь к находившимся в комнате сотрудникам. — Чего скрывать, иные молодые ребята прочтут в уголовной хронике, что вор обокрал магазин и взял сколько-то там тысяч, и думают — вот это да! Того не знают, что растекутся эти деньги по карманам укрывателей и пособников, что вслед за кражей наступит черный провал беспробудного пьянства, во время которого дружки и подружки вытащат остатки денег, а потом — неизбежный арест и затем расплата годами неволи, разбитой жизнью родных и близких.

Задумчивый шел Борис домой, вспоминая сказанное Вулем и мысленно повторяя слова известной среди уголовников песни:

Вот и Женечка так. Теперь опять для него — побудка, поверка, оправка, баланда, лязг затвора, шаги надзирателей, окрик конвойных: «Два шага направо-налево — считается побег!»

Да неужели же этот самый Женечка никогда не думал, что получилось из его жизни, не подсчитывал, сколько дней он гулял, а сколько отдал тюремной камере.

«А ведь это просто замечательно, — вдруг вспомнил Борис, — что Женечку взяли не «старички», а наши ребята, да еще не дав ему совершить новое преступление». Тут настроение Бориса пошло на спад — надо, пожалуй, рассказать Балташеву о сегодняшнем дежурстве с Рыловым и о его влиянии на Раскинина. Только как же быть с традициями МУРа? Ведь если он «накапает» на товарищей, от него отвернутся. И если уж разобраться, то ничего удивительного нет в том, что Раскинин, без году неделя пришедший в органы, восхищается Рыловым — старым работником. А сам он разве не восхищается Соколовым или Савушкиным?

Может быть, Борис все-таки поговорил бы с Балташевым, но утром его ждало новое дело.