Мы из угрозыска

Находка на вокзале

Осминин поднял голову от стола. Неужто он задремал? И почему так звенит в голове, словно его чем-то ударили?

Он только что закончил допрос воришки, пытавшегося расстегнуть сумку у покупательницы в магазине. Было уже около часу ночи. Для Владимира, привыкшего к ночным бдениям, это было совсем не позднее время. Но, очевидно, давало себя знать утомление последних дней, связанное с поисками «Коловорота». Косых и Каланов ушли в обход в Сокольнический парк, а его оставили разбираться с арестантами.

Он отправил хнычущего воришку и, как видно, не совладав с дремотой, заснул. Нет, надо взбодриться, взять себя в руки. Там, в дежурной комнате, кажется, еще оставались арестованные. Надо закончить со всеми.

Он поднял трубку телефона, но в мембране противно защелкало от встречного звонка.

— Двадцать третье? Двадцать третье?

— Да, да! Я слушаю вас!

— Помощника уполномоченного Осминина нет поблизости?

— Я вас слушаю!

— Ах, это ты, пропащая душа! — голос сразу стал мягким, веселым.

— Борька! Здравствуй! Знаешь, я вчера…

— Погоди! Ты просился на происшествие? Получай! На Казанском вокзале у камеры хранения обнаружили труп. Я сейчас выезжаю.

Осминин подумал: «Хорошо, что кроме меня в отделении никого нет. А то бы Косых ни за что меня не послал — сам побежал бы».

Владимир накинул плащ и быстрыми шагами, почти бегом, направился к вокзалу.

Ночь была холодной и дождливой. В Москве в сентябре редко бывает такая скверная погода. Но Владимир почти не заметил ни дождя, ни холода — так он был возбужден тем, что идет по настоящему делу.

Быстро прошел вестибюль, направился к камерам хранения. Там у входа стояли стрелки железнодорожной охраны, сдерживая возбужденную толпу.

— У меня билет на поезд! — кричал мужчина в очках и шляпе, издали размахивая картонным четырехугольником.

— С билетом проходи!

Владимир почти вприпрыжку спустился в подвальный этаж, где находились камеры хранения.

Бориса он увидел сразу. Тот был в новенькой кожаной куртке. Сосредоточенный, серьезный, он записывал что-то в блокнот.

На полу навзничь лежал труп, около которого на коленях стоял врач. Здесь же были уполномоченный транспортного ГПУ, пожилой человек в гимнастерке с черными петлицами, фотограф, прилаживавший свою аппаратуру, эксперт НТО и два понятых — носильщики в белых фартуках. Борис кивком головы поздоровался с Осмининым.

— Смерть наступила несколько часов назад, — констатировал врач.

Владимир, только подойдя совсем близко, разглядел, что труп был зашит в распоротый теперь до половины пакет.

Врач, острым, как бритва, скальпелем подпарывал дальше сшитую суровыми нитками парусину. Лысая голова покойника время от времени глухо стукалась о каменный пол.

От двух огромных рефлекторов, установленных для фотографа, было необыкновенно светло. Фотограф сделал несколько снимков.

Владимир подумал: как все это не похоже на то, чем ежедневно занимается он! Ему и жутковато было смотреть на труп, даже какой-то неприятный озноб пробрал, и вместе с тем он не мог не позавидовать Борису. Ведь тоже совсем недавно пришел в МУР, а вот пожалуйста — фотографы, медицинские эксперты!

Вдруг в помещение камеры стремительно влетел паренек — в дверь еще была видна рука стрелка, пытавшегося схватить его за полу.

— Товарищ уполномоченный! — едва переводя дух, позвал он.

Борис обернулся.

— Мне не вас, — объяснил паренек, ища кого-то глазами.

Лицо его горело, маленький — пуговкой — нос покрылся потом.

Осминин узнал в пареньке своего осодмильца.

— Акишин! Ты чего?

— Мне вас по секрету нужно…

— Тебя Косых за мной послал?

— Да нет, я по этому делу, — парнишка указал глазами на труп.

Все насторожились.

— Ну, говори.

Парень медлил, недоверчиво озираясь на присутствующих. Тогда Осминин подозвал Бориса, и они втроем отошли в сторонку. Паренек заговорил свистящим шепотом:

— Сейчас в обходе у вокзала были. А там уже кругом идут разговоры, что, мол, труп нашли. Мы — сюда, а стрелки не пускают, хотя мы и с красными повязками. А вы говорили, что мы все равно как милиция.

— Ты по существу, — поторопил Борис, краем глаза наблюдая, как труп освобождают от парусины и тряпок.

— Ладно. Не пускают — не надо… Зашли мы с горя в столовую с Васькой Лучинкиным. Знаете его? Конопатый такой. Повязки-то сняли. Смотрим, в углу собрались «деловые» и громко про какой-то труп толкуют. Мы сели поближе, слушаем. А один-то как горохом сыплет, все толком не разобрать — но говорит, что мертвяка в хранение сдавать понесли. Другие слушают, смеются и чай им подливают. Ну, знаете, какой «чай»…

— Почему же не задержали?

— Так их там с пяток, а нас двое. Да они прочно устроились, вы не беспокойтесь! Васька наблюдает… Если пойдут — подымет шум.

— Бери их, Володя — распорядился Верхоланцев.

Осминин бегом направился за осодмильцем.

Столовая находилась шагах в пятидесяти от вокзала. Это было не очень просторное и весьма неопрятное заведение. На столах, покрытых на диво безрадостного цвета клеенкой, горами громоздилась грязная посуда. Убирали ее только тогда, когда очередным клиентам уж совсем негде было приткнуться. Входивших охватывал густой и устойчивый запах давно прокисшей капусты — из нее тут варились щи и подавались посетителям с завидным постоянством — каждый день. Как и перловая каша. Впрочем, нареканий это ни у кого не вызывало — привокзальная публика нетребовательна, лишь бы горяченького похлебать, да и редко кто заходил сюда вторично, разве что уехать никак не удавалось.

Чай здесь подавался в больших, плохо вымытых чайниках. Впрочем, чайники эти частенько употреблялись не по назначению: правила запрещали распивать в столовой спиртные напитки, и изворотливые посетители наполняли чайники водкой, либо дешевым вином, принесенным с собою.

Это никого не обманывало — ни окружающих, ни работников столовой, которые просто закрывали глаза на такое нарушение. Когда же любители «чаепитий» чересчур увлекались, кто-нибудь бежал за осодмильцами либо дежурным милиционером.

— Вон они! — указал Акишин на двух ребят, выделявшихся среди лохматых дружков свежестриженными головами. Все они сидели вокруг стола, положив шапки на колени. На столе, как водится, не было ни одной бутылки, а стояли только два чайника — большой и поменьше.

— Собирайтесь! — коротко сказал Владимир, подойдя к ним.

— Без делов берешь? У нас вот справки, — ближе сидевший парень протянул бумажку.

— Ладно, ладно! — отмахнулся Осминин. Он торопился, потому что хотел еще подоспеть к концу осмотра в камеру хранения. — Так что, силой тащить? — он протянул руку к заднему карману. После случая с Нелькой Фиксатой он больше не ходил безоружный. Двое стриженых нехотя поднялись. Остальных как ветром сдуло.

— За что тормознул? — жалобно заскулил один из задержанных. — Два часа всего на воле-то! Пожрать не на что. Обыщи!

Владимир именно это и хотел сделать. Не то по дороге непременно освободятся от лишних вещей. Он завел парней в кабинет директора, предупредительно открытый официантом. Однако кроме справок из Таганки да нескольких медяков, ничего не нашел.

— Нам идти? — с надеждой спросил парнишка, тот, что был поменьше.

— Идти. Со мной.

В сопровождении осодмильцев Владимир привел ребят в вестибюль вокзала. Стрелок, дежуривший у камер хранения, сообщил:

— Уже ушли и труп унесли. — Сам он почему-то продолжал стоять в дверях и не пускал пассажиров.

Борис заканчивал писать протокол.

— Я тебя тоже сюда занес, распишись здесь, — подозвал он товарища. — Ну, где твои ребята? Ух, какие нарядные: летом в зимних малахаях. Где это вы достали?

— В Таганке выдали, — ответил парень, казавшийся младшим.

— Ваша комната свободна? — спросил Борис вокзального уполномоченного.

— Заходите, — кивнул тот и все пошли в комнату оперативного поста. Осодмильцы и задержанные остались у дверей.

— Давай того, который поменьше, — сказал Борис Осминину, садясь за стол.

Парнишку ввели. Он стянул с головы малахай и стоял, переступая с ноги на ногу, привычно изображая ни в чем не повинного, зря подозреваемого человека.

— Откуда труп взяли? — в упор спросил Борис.

— Мы его нашли.

— Так-таки и нашли? Прямо на вокзале?

— Ну да, идем, смотрим — лежит. Мы подняли и понесли.

— А зачем вам мертвец?

— Так разве мы знали, что в том свертке?! Мы думали, кто вещи потерял. Хотели сдать, чтобы хозяину вернули.

— Ох ты, как интересно! Слушай, уж не ври лучше. Скажи прямо — сперли тюк? Где?

— Да нет, дяденька, ей-богу!

— Ну что ж, не хочешь говорить? — Борис откинулся на спинку стула. — Тогда придется поехать в МУР. — Он снял трубку и попросил соединить с дежурным — машину так и так надо было вызывать.

— Дяденька, не надо! — торопливо заговорил парнишка. — Я все расскажу!

Борис положил трубку. Внутренне он был доволен, что назвали дяденькой — значит, выглядит он все-таки не так уж молодо.

— Ну, рассказывай.

Парень бойко начал:

— Нас с Ваняткой-Звонцом только сегодня судили за чемодан. А в тюрьме-то мы уже давно сидели. Ну, суд ему шесть месяцев припаял, а мне, как малолетке, четыре. Приговор зачитали, а потом объяснили, что высидку засчитывают, значит, сразу на волю выпустят. К вечеру и выгнали. Ну, вышли мы — куда податься? Звонец говорит: «Пойдем на Казанский, там свои ребята, выручат». Пока добрались, уже двенадцать ночи. Есть захотелось, а у Ванятки всего рубль. Он послал меня к лоточнице булку взять. А тут как раз к подъезду машина подкатила. Видим, двое тюк тащат, тяжелый. Я к ним: «Давайте, пособлю». Звонец-то не пошел, побоялся, что свои увидят, а им, которые чемоданы воруют, вещи подносить нельзя — позор. «Кусочник» — скажут.

— А тебе можно? — вмешался уполномоченный ГПУ. Борис недовольно покосился на него.

— А мне можно, я сявкой зовусь. Воровать еще не смею. Где попрошу, где поднесу. Ну вот, и у этих дяденек попросил: «Давайте пособлю». А один как пнет меня прямо под кишку. Я стерпел, конечно, только за булку вовсе забыл. Обошли со Звонцом вокзал, смотрим, опять этот, который по брюху стукнул, стоит в зале, вроде правила читает, а сверток лежит на полу, да не рядом, а подальше, шагов шесть будет. Я думаю — вот растяпа! Другой бы ногу хоть на него поставил, на вокзале запросто стырят. А Звонец парень ушлый, сразу притворился, что пьяный, ноги не держат, улегся рядом со свертком к стенке и мостится голову на него покласть. Я шибко перепугался — думаю, только вышли из тюряги и снова попадем… А хозяин постоял, постоял и пошел куда-то, даже не глянул на сверток.

Звонец еще повалялся немного, потом поднялся, подымает сверток, а тот больно тяжелый. Кричит мне шепотом: «Помогай, Гнида!» Мне шибко боязно, что опять попадемся, не могу с места сойти и все. Звонец сам поволок. Я еще постоял, потом подскочил к нему. А он как взъелся на меня: «Отойди, задрыга жизни! Как брать, сдрейфил? Нет тебе доли!» А я знай вместе с ним волоку, изо всех сил стараюсь. Думаю, что хоть тряпку какую из узла, а все равно даст.

Стащили тюк вниз, ближе к камере хранения. Устроились в углу, где потемней. Звонец говорит: «Давай подпорем с одного конца, что получше вытащим — и ходу. А то с этой махиной, гляди, тормознут». Думали, раз тяжелый такой, обязательно там что-нибудь ценное. Подпороли потихонечку — лысая башка! Я так и рванулся бежать. Только Звонец меня за руку поймал. «Постой, — говорит, — дура, завалишься!» Прикрыл тюк и сел на него верхом. Волосья из носа рвет — это у него привычка такая. А потом приметил парня деревенского — с сундучком, с пилой, в холстинке завернутой, подозвал его и говорит: «Посмотри, малый, не украл бы кто, а мы сейчас вернемся». Тут мы и ходу.

— А малый этот, — вставил уполномоченный ГПУ, — постоял, постоял около свертка, потом присел. Руку опустил, чувствует — влажно. Посмотрел, а она вся в крови. Ну, в крик, конечно. Тогда меня позвали.

— Ты приметил людей, которые вынесли сверток из машины? — спросил паренька Борис.

— Который меня толкнул, того помню. Длинный такой, не русский, видать; волос очень черный. На нем москвичка короткая, на ногах сапоги, на голове кепка.

— А лет ему сколько?

— Не так молодой. Наверное, лет тридцать, может, тридцать пять. А второй сильно согнувшись был, лицо не приметил, ну а росту, видно, невысокого.

— Носильщики к ним не подходили, не заметил?

— Нет, носильщиков кругом не было — как раз посадка началась, все убежали. Я вот и думал подлататься.

— А машина какая, не запомнил?

— Да обыкновенная таксюха. Таких сейчас полно ездит — коротенькая такая, и красная стрелочка около шофера.

— Понятно, «Рено», — кивнул Борис.

Вызвали Звонца. Тот сразу накинулся на товарища:

— Ты что, Гнида? Да нам сейчас делов нашьют за убийство! Тебе, фитилю, что тюрьма, что воля! Раскололся, дешевка?

«Действительно, «фитиль», — подумал Борис, глядя на худые щеки и заострившийся носик парнишки. Но тот был боек и гаснуть не собирался.

— Какое нам дело нашьют? Какое дело? Все видели, как тюк нашли!

Звонец, остывая, спросил:

— Кражу намотаете?

Борис промолчал. Звонец почти дословно повторил рассказ напарника.

— Нам можно идти? — спросил Гнида, когда все вопросы были заданы и ответы на них получены.

— Нет, поедем в МУР.

Звонец плечами пожал:

— Хоть подрыхаем малость в тепле!

Утром Борис дал книгу дежурного Ножницкому. Тот внимательно просмотрел запись.

— Почему не позвонили мне? Дело тяжелое! — сказал начальник, подчеркивая синим карандашом сообщение о трупе на Казанском вокзале. — Наверное, хотели отправить багажом, либо просто сдать в камеру. Такие случаи бывали. Кровь, конечно, сами заметили, поэтому и оставили тюк, благо «на выручку» тюремные сидельцы подоспели. Ну, давайте остальной материал.

Ножницкий внимательно прочел все, начиная с протокола осмотра. Задумчиво посмотрел на фотографию покойного — лысая голова, глаза полуоткрыты, губа распухла.

— Какое спокойное выражение! Видно, не ожидал удара. Зубы металлические?

— Червонного золота, — с гордостью сказал Борис, довольный, что дело, которое он начал, не о каком-нибудь бродяге, которых нередко находили в окрестностях и называли «подснежниками».

— Вы так и в протоколе написали — «червонного золота»? — насторожился Ножницкий.

— Нет, я записал «желтого металла».

— Правильно, — одобрил Ножницкий. — Тут нужно обратить внимание на то, что костюм сняли, а золотые зубы не тронули. Может быть, они не настоящего золота, но тогда это могли знать только очень близкие люди. Надо определить ценность зубных протезов.

— Николай Леонтьевич! — умоляюще воскликнул Борис. — Поручите это дело мне! Ведь я уже сколько работаю, а еще ни одного дела не вел самостоятельно!

Ножницкий ответил не сразу. Он еще долго молчал, исподлобья глядя на Бориса, словно оценивая его.

— Дело-то больно серьезное! Правда, протокол осмотра составлен прилично, изложено все подробно. Ну, что ж! — согласился Ножницкий. — Представьте пока план расследования, изложите свою версию. Надо связаться с отделом по розыску пропавших, с дежурным по городу и по МУРу. Как только поступит заявка, а, судя по зубам и по белью, убили не зимогора, и, значит, заявка должна поступить — подробно допросите близких. Кстати, вы осматривали каждую вещь убитого здесь?

— Нет, только на вокзале и довольно бегло.

— Осмотрите еще раз и самым внимательным образом. На все обращайте внимание — на запах духов, крошки табаку… Тут все очень важно. Помните, как помог лак в деле Яшунина?

— А как со свидетелями быть? Отпустить?

— А куда вы их отпустите? Жилья постоянного нет, а вам они могут понадобиться в любой момент для опознания преступника. Оформите постановление об аресте за кражу тюка.

— Так в тюке-то мертвец!

— А если бы был золотой запас Российской империи? Они же не знали, что там…

Верхоланцев вспомнил положение Советского уголовного права о «покушении на негодный объект». В нем говорилось, что если человек хотел совершить преступление, но не достиг результата по ошибке в средствах или в предмете покушения, он все равно подлежит ответственности.

С волнением прочел Борис резолюцию, которую нанес на материалах следствия Ножницкий! «Тов. Верхоланцеву! Принять дело к производству». Наконец-то ему поручено настоящее дело! Конечно, он не пошел отдыхать, а сел составлять план расследования. Энтузиазм его стал угасать почти тут же. План получался предельно бедным. Конечно, он должен выяснить — кто этот человек, когда он убит, где, кем и с какой целью. И как ни ломал голову молодой сыщик, версия у него возникла одна: «Убийство с целью ограбления».

«Ну ладно, — подумал Борис, — пока надо пойти в оперативную часть — может быть, там уже есть заявка о розыске убитого или что-нибудь интересное в донесении дежурного по городу. Выяснить — кто убит, тогда, возможно, и другие версии появятся». Он уже встал из-за стола, но тут его остановил звонок.

— Говорит Ножницкий. Вы еще не отправили свидетелей по ночному делу? Пока еще в коридоре? Пусть посидят там, а вы возьмите весь материал и зайдите к начальнику МУРа.

Первый раз Борис шел докладывать самому Вулю. В приемной сидело в ожидании несколько человек, но секретарь кивнул ему, и Борис прошел прямо через двойные двери с тамбуром.

— По вашему приказанию помощник уполномоченного Верхоланцев явился.

У Вуля был только Ножницкий. Леонид Давыдович с интересом посмотрел на Бориса.

— Вам поручено расследование убийства. Что собираетесь предпринять?

Борис протянул начальнику составленный только что план. Начальник МУРа высоко поднял брови:

— Уже и план составили? Быстро! — Прочитал внимательно и добавил: — Но маловато, да? Советую вам съездить на вокзал. Потолкайтесь там, послушайте, что говорят носильщики, работники камеры хранения, стрелки охраны. Может быть, человек подходил к багажной кассе? Возьмите в автопарках списки машин, которые в то время работали. Такси пока что не так много, не больше пятидесяти, так что это дело не очень сложное. Просмотрите маршрутные листы. — Но самое главное — надо немедленно опознать убитого. Николай Леонтьевич, давайте-ка поместим снимок убитого в центральных газетах. За границей это делают часто, да у нас когда-то практиковалось. Это усыпит уголовников в отношении обычных путей розыска, и вообще логично: надо ловить преступников с помощью всего народа… Отберите снимок, опишите коротко обстоятельства находки трупа, а я договорюсь с редактором «Известий».

— Сделаем, Леонид Давыдович, — сказал Ножницкий.

— Ну вот, пожалуй, пока все. Вы, Верхоланцев, свободны. Желаю успеха.

Борис не нашелся, что ответить. Поблагодарить за добрые пожелания? А может, это не полагается делать в разговоре с начальником? Он молча козырнул, щелкнул каблуками, четко повернулся и вышел из кабинета.

Итак, за дело! Борис решил, что сперва соберет все данные, какие наметил и какие ему подсказали, а потом, если понадобится, обратится за консультацией к Савицкому или Кочубинскому. Настроение у него снова было великолепное: как-никак, а Вуль не забраковал составленный им план.

Борис отправился на вокзал. Но напрасно бродил он там из зала в зал, подходя к группам людей, стараясь уловить разговоры о вчерашнем происшествии. Людей волновали уже новые события — у пассажирки украли два чемодана, не хватало билетов и шла ругань в очередях. Борис поговорил только с несколькими носильщиками и их артельным старостой, бывшими вчера на вокзале. Все отвечали на его расспросы совершенно одинаково:

— Нет, я ничего не видел. В это время в аккурат пятый — Ташкентский — приходит.

В камере хранения никто из работников не видел высокого человека в сером полупальто и нахлобученной на уши кепке. Верхоланцев зашел в уже знакомую ему комнатку уполномоченного железнодорожного отдела ГПУ.

— Ну как, по вашей линии ничего не слышно? — спросил Борис.

— Нет, пока ничего…

Среди заявок о пропаже людей не было таких, которые описывали бы человека, хоть сколько-нибудь похожего на убитого.

Часов в шесть вечера Борис пошел к Ножницкому.

— Разрешите мне и вечером в управлении не присутствовать. Я хочу еще побродить в связи с этим делом.

Начальник пожал плечами:

— Вы что же, рассчитываете лишь на себя? С оперативной частью первого отделения связались?

— Конечно! Но мне еще самому хочется кое-где поискать.

— Сегодня вы будете ходить зря. Надо дождаться, что даст завтрашняя публикация снимка в газете. Ну, ладно, ладно, — согласился он, видя, как страдает Борис, — можете отправляться, здесь вы в таком настроении все равно не работник.

Вечером, как и накануне, шел холодный осенний дождь, и Верхоланцев мерз у вокзала, наблюдая, как, шурша шинами по мокрому асфальту и сигналя, подходили такси. Разворачиваясь у подъезда, они, словно руку, выбрасывали в сторону от кабины шофера красную светящуюся стрелку. Какая из этих машин вчера привезла преступников? Днем Борис опрашивал шоферов. В Москве было, как оказалось, не пятьдесят, а семьдесят таксомашин «Рено», закупленных во Франции и совершенно не приспособленных к булыжным мостовым. Треть их обычно стояла на ремонте. Никто ничего не мог сказать, никто из шоферов не видел людей, которых описывал Борис. А может, Звонец и этот «фитиль» напутали что-то или вообще наврали?..

Здесь у вокзала и нашел Бориса Володя Осминин.

— Здорово! Я звонил тебе раза три, все, говорят, нет его! Ну, я так и подумал, что ты тут. Схожу, думаю, повидаюсь, нет ли чего нового?

Верхоланцев только плечами с досады передернул.

— Слушай, Боря, у меня все этот тюк с мертвецом из головы не выходит. Ведь надо же как запаковали хорошо, зашили. Такой пакетик не только в камеру хранения, в багаж спокойно сдавать можно!..

Борис вздрогнул: «В багаж! А что, если в самом деле этот тюк сперва пытались сдать в багаж? А багажное отделение в другом здании, и я там не был».

— Пошли! — кивнул он Осминину, и они только что не бегом поспешили к багажному отделению.

Нет, в багажном отделении описанного Борисом мужчину не видели. Кстати, тут выяснилась еще одна деталь: чтобы сдать вещи в багаж, нужно предъявить проездной билет. Вряд ли убийца стал бы специально покупать билет, тем более что не так просто это сделать быстро и не обратить на себя внимание, — размышлял Борис, глядя на огромные очереди к окошечкам касс.

Уже в час ночи пешком отправился наконец Борис домой. Осминин пошел проводить его.

— Вот так, Володя, — горько усмехнулся Верхоланцев. — Давно ли ты мне завидовал. А выходит, что и нечему — ничего у меня не получается. Как пить дать отберут у меня это дело…

Владимир, как мог, утешал товарища.

Придя домой, Борис долго не мог уснуть. Взял книжку, чтобы отвлечься от горьких мыслей, перевернул несколько страниц и понял, что абсолютно не воспринимает прочитанное. Вконец измучившись, незаметно задремал.

Проснулся через два часа в состоянии тупой безнадежности. Оделся и обреченно побрел на работу, внутренне готовя себя к дальнейшим неприятностям.

У ворот МУРа Верхоланцев заметил какое-то необычное оживление — довольно большая группа молодежи, отнюдь не похожей на просителей или родственников арестованных, возбужденно переговариваясь, толпилась у калитки.

— Наконец-то! — воскликнул, увидев Бориса, дежурный. — Я не успеваю отвечать, что ни тебя, ни Ножницкого нет.

— А что такое?

— Так ведь это по вашему делу народ пришел, — и он протянул Борису свежий номер «Известий» с фотографией человека, найденного на вокзале.

Верхоланцев тут же позвонил в комендатуру:

— Ножницкий приказал всех, кто пришел по поводу снимка в газете, пропускать.

— Да у них никаких документов нет, одни зачетные книжки.

— Хоть бы и совсем без документов.

Вскоре коридор заполнился посетителями.

Поскольку это были студенты, народ молодой и веселый, то их первоначальная робость быстро прошла. Они расположились группками перед кабинетом, в который их вызывал для опроса Борис. Трое парней, усевшись в ряд на деревянном диванчике, углубились в решение какой-то задачи. Спортивного вида девушка в черно-белой полосатой футболке села на подоконник и достала из сумочки книжку. Другая девушка с толстым учебником под мышкой ходила взад и вперед по коридору. Вид у нее был весьма сосредоточенный, — наверное, мысленно повторяла материал к зачету.

— Это Николай Иванович Чивакин, наш преподаватель, видный ученый, — единодушно говорили входившие.

Можно было бы ехать в Лефортовский морг опознавать. Но приходили все новые люди, раздавались телефонные звонки, вырваться было трудно. Борис радовался, что нет Ножницкого, — ему хотелось самому произвести опознание в морге. Наконец Борис попросил машину, чтобы поехать в Лефортово. Он собирался взять с собой трех-четырех студентов, но в машину набилось больше. В машине то и дело раздавались взрывы смеха. «Смерть профессора не очень их огорчила, — размышлял Борис. — Очевидно, он был не из тех, кого любят студенты».

Однако этого оживления и веселья хватило только до прихожей морга. Там студенты притихли и жались друг к другу, стараясь преодолеть страх и отвращение.

Борис и сам старался как можно быстрее пройти мимо столов, на которых лежали трупы. Студенты цепочкой шли следом. К удивлению Верхоланцева, у последнего стола находился Ножницкий. Рядом с ним был высокий, хорошо одетый мужчина. Они молча наблюдали за вскрытием, которое производил известный в столице прозектор Семеновский. Борис слушал его лекции по судебной медицине и раза четыре встречался с ним в МУРе.

Николай Леонтьевич с удивлением посмотрел на процессию, возглавляемую Борисом.

— Зачем столько народу привели? Посторонних прошу удалиться.

Студенты той же цепочкой потянулись обратно.

Оказалось, Ножницкому еще в восемь часов утра, как только принесли газеты, позвонил брат убитого. А Николай Леонтьевич, услышав, что речь идет об известном ученом, пригласил на вскрытие Семеновского.

— Признаков алкоголя нет, — говорил Семеновский так, словно читал студентам лекцию. — Даже в пределах суток опьянения не было. Смерть наступила мгновенно от кровоизлияния в мозг, в результате удара в левую височную долю. Петля была накинута на шею уже часа через два после смерти: смотрите, какая бледная странгуляционная борозда, — он указал на характерный след, пересекавший шею. — Удар был нанесен неожиданно, но не сильно. Обратите внимание на площадь кровоподтека. Скорее всего, ударили молотком. Однако он должен был бы проломить череп, а височная кость лишь чуть-чуть повреждена.

— Значит, не было возможности размахнуться, — заметил Ножницкий. — Ударил слабый человек, а может быть, женщина.

Вскрытие было закончено. Ножницкий поблагодарил Семеновского и попрощался с ним. Повернулся к Борису:

— Сейчас поедем на квартиру Чивакина. Вы задержали машину?

— Нет… — виновато ответил Борис. По своей торопливости он снова оплошал: и студентов зря привез, и вот насчет машины не догадался…

— Разрешите, я вызову, — сказал брат убитого, подходя к телефону, висевшему в прихожей морга. Но Николай Леонтьевич опередил его.

— Быстрее наших машин нет, — сказал он, улыбнувшись. — Коммутатор? Нарядчика! Ножницкий говорит. Срочно к Лефортовскому моргу!

Вскоре у подъезда раздался гудок машины Вуля. Борис первый раз ехал на этой быстроходной машине с номером 00-1 на табличке.

— «Ролл-ройс», — сказал чопорный, в наглухо застегнутом пальто Чивакин, садясь в машину. — Такую еще, говорят, их императорское величество предпочитали.

Борис с любопытством взглянул на младшего Чивакина. «Ишь ты — их императорское величество». И сам, наверное, «из бывших», как говорят. Вон ведь какой лощеный да надменный».

Квартира профессора была в районе Сретенских ворот. Особнячок двухэтажный, старой постройки, но порядочно запущенный. Ножницкий послал Бориса за понятыми — дворником и управдомом.

В квартиру старшего Чивакина вела массивная дверь.

— Ломать придется, — полувопросительно проговорил младший Чивакин, — у брата был особый ключ, какой-то очень сложный, с множеством бородок и желобков!.. Брат очень боялся, что его могут обокрасть.

— Попробуем обойтись без взламывания, — усмехнулся Ножницкий. — Замки для воров лишь свидетельство, что хозяев нет дома.

К удивлению Бориса, он вынул из кармана связку разных отмычек, похожую на ту, знаменитую, которую демонстрировал на занятиях в школе милиции Кочубинский, и, позвенев ею, повозившись, открыл замок.

— Поразительно! — льстиво воскликнул младший Чивакин.

Борис никогда бы не подумал, что внутри весьма неприглядного домика может быть такая роскошь. Ему показалось, что он в музее. Картины огромные, во всю стену, в массивных позолоченных рамах и маленькие, развешанные группами. Старинная мебель красного дерева с парчовой обивкой. В музеях ручки таких кресел и стульев стягивают шнурком — чтобы посетители не вздумали сесть на них. В двух высоких стеклянных шкафиках — всякие изящные вещи, в комиссионных магазинах их называют антикварными — чашечки и блюдца, фарфоровые фигурки изумительной работы, хрустальные кубки, бокалы — у Бориса глаза разбежались. Массивная люстра, когда зажгли свет, засияла, зазвенела множеством хрустальных подвесок.

— Поразительно, — снова воскликнул младший Чивакин, быстро осмотрев квартиру. — Ни одна картина не снята.

— А что, — осведомился Ножницкий, — это дорогие картины?

— Еще бы! Ведь среди них — почти нет копий, одни оригиналы. Каждая из них представляет огромную ценность. Брат весь свой немалый заработок тратил на картины, на антикварные вещи. Впрочем, у него была еще редкостная коллекция марок. На месте ли она?

И коллекция марок оказалась на месте.

На широком диване лежал большой пакет. В простыни были аккуратно упакованы вещи: пальто, костюмы, отрезы. Очевидно, все это готовилось к выносу.

— Ничего примечательного не видите? — обратился Ножницкий к Верхоланцеву.

— Нет, как будто бы ничего, — ответил тот, ища отпечатки пальцев на полированной поверхности спинки дивана.

— А помните, в протоколе вы записали! «Труп обернут тряпками с особой тщательностью»!

Борис мог только поразиться памяти своего начальника, потому что сам он этого не помнил. Теперь, еще раз взглянув на вещи, он увидел: действительно, упакованы они мастерски, ни одной лишней складочки.

— Так пакуют только специалисты, — заметил Ножницкий. — Ни вы, ни я, ни даже рядовой продавец не сумеет завернуть тюк с такой тщательностью. Чувствуется профессиональный навык. Ну, что же, — добавил он, — Борис, вы оставайтесь здесь, составляйте протокол осмотра квартиры, а вы, — обратился он к брату убитого, — будьте любезны поехать со мной.

Борис не переписал еще и половины вещей, находящихся в квартире, как прибыли Савицкий и Михайлов.

— Ножницкий приказал произвести тщательный обыск, — сказал Виктор Александрович, — в доме должны быть спрятанные ценности.

Часа два муровцы метр за метром обстукивали стены и пол.

— Здесь! — сказал Савицкий. — Он поднял плитку паркета, наполовину прикрытого батареей. Под плиткой обнаружилось углубление. На дне его сиротливо лежала узкая зеленая купюра с изображением мужчины в парике.

— Десять долларов! — сказал Савицкий.

— И все?!

— Видимо, остальное унесли. Вместилище солидное. Надо думать, и без картин, и без коллекции марок игра стоила свеч…

— Будем опечатывать квартиру? — спросил Борис, тем временем закончивший протокол.

— Нет, — ответил Савицкий, — Здесь будут дежурить наши. Ведь вещи приготовлены к выносу. Вдруг кто-нибудь да пожалует.