Мы из угрозыска

И учеба, и практика

В садике Управления милиции, к которому примыкало здание Московского уголовного розыска, начали проводить лекции для сотрудников: основы советского права, криминалистика. Все это подкреплялось примерами из практики уголовного розыска.

Лекции начинались рано — в семь часов утра, когда еще не было посетителей.

После короткого неудобного сна в отделении Владимир прямо оттуда отправился на утреннюю учебу. Костюм после того как хозяин его поспал на столе, выглядел довольно уныло. Умылся и причесался Владимир кое-как, поэтому Борис встретил его ухмылкой.

— Чего это ты какой встрепанный? — и протянул Владимиру расческу. Сам он был в безукоризненно отглаженных бриджах и сверкающих сапогах.

— Как ты сохраняешь складки на брюках? — изумился Владимир. — Ведь ты сегодня ночью дежурил?

— Просто сплю в других брюках, а гимнастерку вообще снимаю. Одеться недолго — минуты три, зато вид всегда аккуратный. — Он что-то вспомнил и расхохотался. — Нет, не всегда! На днях как-то выехали ночью, и я взял с собой аккумуляторный фонарь. Со мной поехала Софочка — знаешь, практикантка из двенадцатого отделения? Нет? Ну, едем себе, и вот чувствую я, что пощипывает у меня в брюках, да в самых, знаешь, деликатных местах. Терплю — не станешь же при девушке чесаться! А как приехали, вышли из машины, так я только ахнул и Софочка тоже. Брюки мои все в дырках. Фонарь, понимаешь, по дороге опрокинулся, и жидкость из него вылилась прямо на меня. Слава богу, что я к Софочкиным воздыхателям не принадлежу, а то бы погибель мне была.

Перебрасываясь шутками, друзья устроились на одной из садовых скамеек, расставленных вокруг простого деревянного стола. Собралось уже довольно много народу, конечно, прежде всего молодые сотрудники МУРа. Борис дружески помахал рукой Человидникову, который держал на коленях клеенчатую тетрадь, видимо, собирался записывать лекцию. «Ну, мне это не нужно, — самонадеянно подумал Борис, — в школе милиции достаточно наслушался».

Ровно в семь часов утра началась первая лекция, которую читал Виктор Александрович Савицкий. Он был в своей обычной красноармейской форме со свежим белым подворотничком.

Начал лекцию он несколько неожиданно:

— На днях исполняется четыре года со дня смерти замечательного русского судебного деятеля Анатолия Федоровича Кони. Это имя было известно всей России еще с середины 70-х годов прошлого века, когда царский суд под председательством Кони вынес оправдательный приговор революционерке Вере Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова. Анатолий Федорович Кони был одним из высоких сановников царского времени, когда произошла Октябрьская революция, но он не эмигрировал за границу, не примкнул к контрреволюционерам. Напротив, он открыто принял и признал Советскую власть.

Уже очень немолодой и больной человек, Кони читал лекции для рабочих и красноармейцев, преподавал уголовное право в Петроградском университете.

— Мне посчастливилось, — Виктор Александрович остановился и от волнения глубоко передохнул, — мне посчастливилось слушать лекции Кони. С тех пор я считаю его своим лучшим учителем. В моей работе следственника Кони был для меня примером. — В тоне Савицкого была глубокая убежденность. Чувствовалось, что о Кони он может говорить без конца и с неизменным восхищением. Он процитировал слова Кони об умении «находить душу живу» в самом закоренелом и мрачном преступнике и сказал:

— А ведь мы, советские следователи, имеем дело с нашими, советскими же людьми. Разве их судьбы могут быть безразличны нам?

Володя Осминин забыл про свой измятый костюм и слушал Савицкого, как-то по-детски приоткрыв рот. А Борис со свойственным ему чисто юношеским скептицизмом поглядывал на Виктора Александровича и думал, что все это теория, а вот когда же Савицкий перейдет к собственной следовательской работе и будет рассказывать какие-нибудь потрясающе загадочные и головоломные случаи из своей практики?

Но Савицкий, видимо, решил всю свою первую лекцию посвятить Кони. Он стал пересказывать, зачитывая целые куски по истрепанному небольшому томику, обвинительную речь Кони по делу об утоплении крестьянки Емельяновой ее мужем.

— Эта речь Кони особенно интересна для нас, следственников, — предварил свой пересказ Савицкий, — тем, что Анатолий Федорович как бы сам произвел следствие, опираясь не на вещественные доказательства, а на психологию людей, на их социальное положение и взаимоотношения.

Уголовное дело это почти шестидесятилетней давности имело место в Петербурге. В мелководной и тинистой речушке Ждановке был обнаружен труп женщины Лукерьи Емельяновой. Муж ее, служивший номерным в банях и накануне заключенный под стражу за драку, объяснил смерть жены как самоубийство «от грусти при предстоявшей семидневной разлуке с мужем». Полиция произвела дознание. Выяснилось, что бывшая любовница Емельянова Аграфена Сурина утверждает, что он сам утопил свою жену.

«Бывают дела, — сказал Кони в начале своей речи, — где свидетельские показания сбивчивы, неясны, туманны, где свидетели а многом умалчивают, многое боятся сказать… Настоящее дело принадлежит к такому разряду… Но тем выше задача обнаружить истину, тем более усилий ума, совести и внимания следует употребить для узнания правды».

«Усилий ума, совести и внимания», — повторил про себя Владимир. Какими простыми и точными словами определил этот человек то, что должен сделать суд. «А прежде суда, очевидно, следствие, то есть мы, люди, непосредственно сталкивающиеся с преступлением, — подумал Владимир. — И это всегда, во всем, в большом и малом, будь то крупное преступление, какое-нибудь убийство или мошенничество, вроде случая с Шепелявым и Нелькой Фиксатой».

Анатолий Федорович Кони, разбирая обстоятельства этого дела, шел по пути психологического и социального анализа жизни обвиняемого, убитой им жены и свидетельницы Аграфены Суриной. Он тонко разобрал социальное положение и характер Егора Емельянова.

…Лет шестнадцати Емельянов приехал в Петербург и стал банщиком при номерных, так называемых «семейных банях».

Смущенно кашлянув, Савицкий пояснил, в чем состояли обязанности «номерного».

…По характеру твердый, решительный, самолюбивый, неуступчивый, Егор привык цинично и грубо относиться к женщинам. Два года живя с Аграфеной Суриной, он обращался с ней, по словам свидетелей, «как палач».

Владимир вспомнил сцены, нередко происходившие на участке 23-го отделения: «Помогите! Напился, все топором крушит!» — и подумал: «И у нас еще такие есть. Сколько угодно! Пережитки, что ли!»

…Хотя Аграфена была под стать Емельянову — тоже натура энергичная, бойкая, тем не менее подсудимый разошелся с ней и женился на Лукерье, которая понравилась ему свежестью, чистотой, невинностью. Для Емельянова эти ее свойства представляли большой соблазн, сильную приманку, потому что он жил в последние годы в такой сфере, где их вовсе не полагалось. К тому же Лукерья была тихой, покорной, «безответной», по словам всех знавших ее.

Но минуло несколько недель, первые порывы страсти прошли, и Емельянову стало скучно с молодой женой. Уж больно она вялая и скучная, особенно по сравнению с Аграфеной, которая по-прежнему вертелась на глазах у Егора, которая была не прочь снова завлечь его. Вот так столкнулись три человека на одной тропинке. Что было делать Егору: махнуть на прошлую любовь рукой и вернуться к скучной молчаливой жене или жить с Аграфеной тайком? Тайком — неудобно во всех отношениях, дорого будет стоить, придется лгать, скрываться от жены, а Емельянов — человек самолюбивый, гордый, привыкший действовать самостоятельно. И естественно, что у Емельянова возникла мысль о том, что от жены надо избавиться.

— Ну и развелся бы, — шепнул Борис Осминину.

— Ты что, забыл? Развода-то не было, — тоже шепотом ответил Владимир.

Эту мысль Емельянов решил осуществить в день, когда его сажали за драку со студентом. Идя на убийство, он вызвал Аграфену, чтобы она при этом присутствовала.

— Зачем? — вслух удивился Борис. — Ведь это свидетельница!

Владимир толкнул приятеля в бок — не мешай слушать.

Савицкий читал по книге:

— «Понятно, что в человеке самолюбивом, молодом, страстном, желающем приобрести Аграфену, должно было явиться желание доказать, что у него твердо намерение обладать ею, что он готов даже уничтожить жену-разлучницу, да не на словах, которым Аграфена не верит и над которыми смеется, но на деле. Притом она уже раз испытала его неверность, она может выйти замуж, не век же находиться под его гнетом; надо ее закрепить надолго, навсегда, поделившись с нею страшной тайной. Тогда всегда будет возможность сказать: «Смотри, Аграфена! Я скажу все, мне будет скверно, да и тебе не сладко придется. Вместе погибать пойдем, ведь из-за тебя же Лукерьи душу загубил…»

Но в этом расчете Емельянов ошибся. Он не сообразил, какое впечатление может произвести на Сурину то, что ей придется видеть, он позабыл, что на молчание такой восприимчивой женщины, как Сурина, положиться нельзя…

Закрыв свой потрепанный томик, Савицкий по памяти, скороговоркой досказал, что, несмотря на все старания защитника, очень видного адвоката того времени Спасовича, Емельянов был признан виновным.

— Еще бы, — вслух сказал Борис. Несмотря на всю свою самоуверенность, он был тоже увлечен логикой, глубоким пониманием человеческой души, точностью и образностью речи Кони. О Владимире и говорить нечего, он влюбленно смотрел на Савицкого и думал, что надо подойди к нему и попросить почитать книгу Кони. «А может, она не единственная, может быть, у него еще есть. Как это Кони сказал: «Все усилия ума, совести и внимания для того, чтобы узнать правду».

— Помните, — заканчивал свою лекцию Виктор Александрович, — что мы должны брать лучшее из следственного опыта прошлого. Наш новый уголовный кодекс — большое достижение юридической науки. Так не извращайте наших мудрых и благородных, наших гуманных законов, ведите следствие, не унижая подозреваемых и свидетелей, не пачкайте себя недозволенными методами дознания. Этим вызывается лишь озлобление, а ведь перед нами стоит задача трудная, но благородная: мы боремся за то, чтобы каждый преступник осознал свою вину. Мы должны перевоспитать, изменить заблудившегося в жизни человека.

Владимиру казалось, что Савицкий высказывает его собственные мысли, что он так думал всегда, но только не мог выразить. С волнением он обернулся к товарищам и увидел — то, что говорил Савицкий, увлекало далеко не всех. «Старички» Каланов и Суббоцкий, которые не явиться на лекцию не смели, прячась за спины впереди сидящих, вели свои разговоры. А пучеглазый Силин с совершенно дурацким видом сосредоточенно обрывал крылышки пойманной мухе. Всем своим видом эта часть аудитории показывала, что речь идет о вещах давно весьма известных и касающихся следственников, а никак не их — оперативных работников.

Когда объявили перерыв, «старички» первые ринулись в буфет. Борис потащил туда же и Владимира.

— Вот здорово! Правда, умница Савицкий, как интересно рассказал!

— Конечно. Но мне стыдно, что я только слышал фамилию Кони, но никогда ничего не читал у него.

— У меня дома, кажется, есть его книга. «На жизненном пути» называется.

— Не читал, наверное? — укоризненно спросил Владимир.

— Ну как же, читал, — бойко начал опровергать Верхоланцев, но под строгим взглядом товарища признался: — Нет, каюсь. Обязательно прочту.

— Сначала мне дай, — тоном, не допускающим возражений, заявил Владимир.

— Погоди, сейчас будет Кочубинский, — болтал Борис. — Он о тактике розыска расскажет — увлекательнейшая вещь!

Настроение несколько испортил Каланов. Увидев в буфете Владимира, он подошел к нему.

— И ты здесь? Интересно, кто работать будет, — апеллировал он к окружающим. — Все, понимаешь, будем изучать эту «презумпцию невиновности», а воры тем временем хорошо поорудуют. Кому эта учеба нужна? Выследить надо вора с «темными тряпками» — и все дела.

— Поздно! — вступил в разговор Борис — Поздно ловить, когда преступление совершено. Надо тогда задерживать вора, когда он только еще собрался на кражу. Иначе какая от нас польза честным гражданам?

— Вот-вот, изучайте свою технику-тахтику, — ехидно усмехнулся Силин. — Я тринадцать лет работаю, никаких школ не кончал, а вора лучше тебя «наколю».

— Ну и мы научимся, не век новичками будем, — прервал его Осминин. — А теорию знать надо, и заниматься ею всем придется, не сейчас, так немного позже!

Лекция Кочубинского была прослушана Осмининым внимательно, но не очень увлеченно. Владимиру даже показалось, что она какая-то упрощенческая по сравнению с лекцией Савицкого.

— Преступники имеют общие характерные черты, — говорил Кочубинский. — Все это легкомысленные, беспечные, праздные и жестокие люди. Говорят о какой-то профессиональной честности преступника. Ерунда! Каждый из них всегда норовит обмануть дружка при дележе добычи. То же самое и с их пресловутой солидарностью и клятвами не выдать товарищей. Мы с вами хорошо знаем, чего стоят эта солидарность и эти клятвы.

Виктор Александрович подробно рассказывал о встречавшихся в его практике преступниках.

— Об их образе жизни. Преступник словно бы старается компенсировать то время, которое он проводит в заключении, бесшабашным разгулом на свободе. Посмотрите на большинство уголовников. Они истощены водкой и наркотиками и уже в шестнадцать лет имеют вид тридцатилетних. О женщинах я уж и не говорю — совершенно жалкие существа.

Грандиозные стройки пятилетки помогли стране разделаться с безработицей. Теперь у паразитических элементов осталось два пути — либо они будут работать добровольно, либо принудительно. ОГПУ сейчас развертывает стройку Беломорско-Балтийского канала, и, можете не сомневаться, мы будем свидетелями того, как начнут в процессе коллективного труда перевоспитываться многие преступники. А наша с вами задача — вывести на чистую воду всех задающих тон «паханов», сокрушить все их авторитеты…

По окончании лекции Борис задал вопрос:

— Скажите, Александр Алексеевич, а ваша характеристика профессиональных преступников опирается на схему Ломброзо?

— Ни в коем случае! Профессия накладывает отпечаток на внешность человека, это бесспорно. У парикмахера, слесаря, долго работающих по этим специальностям, правое плечо несколько приподнято. У карманного вора движения ловкие, быстрые, но это признаки не врожденные, как утверждал Ломброзо, а приобретенные.

После занятий Владимир позвал Бориса:

— Пойдем в научно-техническое отделение, посмотрим, как обработали следы…

Друзья направились к флигелю. Там, в первой комнате, стояли ящики с дактилоскопическими картами на зарегистрированных преступников. Тут же за столом сидели дактилоскописты. С помощью лупы они подсчитывали папиллярные линии на оттисках пальцев и составляли формулы отпечатков. В помещении царила деловая рабочая тишина. Слоняться среди сосредоточенно работающих людей было неудобно, поэтому Верхоланцев поспешил разыскать Софочку Колохову. Они вместе учились в школе милиции, но Борис как оперативник кончил годом раньше.

Владимир во все глаза смотрел на Софочку. Оказывается, он уже видел ее раньше: вместе с начальством она приезжала на Краснопрудную улицу. Софа весело приветствовала друзей.

— Вы зачем к нам пожаловали?

— Я сопровождаю друга, — отрапортовал Борис, — а у него здесь следы какие-то…

— Это по вчерашней краже? Сейчас посмотрим… Вы не помните, след был вдавленный, или он остался на твердой поверхности?

Владимир растерянно поглядел на Бориса, потом на Софочку.

— Вы знаете, я сам не составлял протокола осмотра…

— Ну, хорошо, попробую так найти. Ага, вот он, кажется.

Она достала из шкафа толстый слепок из гипса, на котором застыл отпечаток огромной подошвы.

— Вряд ли этот отпечаток вам поможет, — тоном знатока проговорила Софочка. — Это след калоши, да большущей. Наверное, на чердаке валялись. Кто летом такие носить будет?

— Софочка, ты меня смешишь! Разве ты забыла рассказ Кочубинского о том, как цыгане-конокрады увели быка, обув его в лапти?

Все расхохотались.

— В самом деле, возможно это и маскировка, — согласилась Софочка. — Вам этот след отдать?

— Нет, я потом зайду. Я сейчас не к себе, а эта штука довольно увесистая, — ответил Владимир. Ему было интересно здесь, в научно-техническом отделе, и нравилась Софочка. Однако времени не было — нужно было ехать в отделение.

— Какая славная девушка, — задумчиво произнес Осминин, едва приятели вышли из флигеля.

— Между прочим, недавно вышла замуж за курсанта Браткина.

Владимир не смог скрыть своего огорчения. Это позабавило Бориса.

— А ты что, невесту ищешь?

— Не то чтобы ищу, но я пустых ухаживаний не признаю. Если мне понравится девушка и я начну за ней ухаживать, значит, я на ней и женюсь.

— Да куда тебе жениться, в девятнадцать-то лет!

— Мне двадцать!

— Все равно рано. Да еще при нашей работе. Это просто несчастные женщины, у которых мужья в угрозыске работают. Ведь они дома почти не бывают. И потом, — Борис припомнил слова Саксаганского, — все мы смертники! — Эту фразу он приготовил для какой-нибудь впечатлительной знакомой, но почему-то вспомнил именно сейчас.

— Ну, это ты брось! — усмехнулся Владимир. — Я, например, и оружия-то никогда не ношу.

— Как не носишь? — изумился Борис. — А если преступника придется задержать?

— Обязательно с оружием на него идти?

— Попробовал бы ты безоружным к Тишину подойти! Слышал про такого? — после вечеринки Бориса перестали мучить угрызения совести, и он уже чистосердечно верил, что все было, как надо, и он, Борис, вел себя просто мужественно.

— Как же! Приказ читал, когда тебе премию за этого бандита дали. Только ведь у нас таких нет. У меня за полгода работы первая крупная птица — Шепелявый. И то он, как «вор в законе», оружия не носит.

— У тебя что, совсем никакой «пушки» нет? Не выдавали?

— Да нет, выдали наган. Ну он в отделении и хранится — чего мне его таскать?

Приятели стояли на трамвайной остановке Мимо прошли две девушки, оживленно беседуя и смеясь. Борис тут же оглянулся, посмотрел вслед им, а Осминин, кажется, и вовсе их не заметил.

— Ничего девочки! — прищелкнул языком Борис. — Тебе которая больше понравилась?

— А никоторая. Я говорю тебе, что не признаю этого, конечно, товарищеские отношения могут быть…

— Ну, а целоваться с таким товарищем ты как, допускаешь?

— Какая же это дружба? Нет, я этого не признаю. А ты, видно, со многими девчатами уже был знаком?

— Ну и что? Я вовсе не считаю, что простое ухаживание за девушкой меня к чему-то обязывает. Если хочешь знать, я и за этой Софочкой Колоховой немного ухаживал. Раз как-то, по рассеянности, поцеловал ее в коридоре. Что же, после этого сразу ей руку и сердце предлагать?

— Ага, теперь мне понятно, почему у вас в машине фонарь опрокинулся. А ты не пробовал представить себя на месте ее мужа, твоего товарища по школе?

— Господи, эка беда! Поцеловались! Событие большое! Да она тогда еще и не замужем была!

— Ваше дело, — вздохнул Владимир. — Только мне не нужно такую, которая целуется по углам без разбора…

— Тогда тебе нужно жену из терема, — насмешливо сказал Борис.

— Нет, из терема мне не нужно, — серьезно возразил Владимир. — В тереме было нетрудно, как говорится, «блюсти себя». А вот сейчас, если девушка умеет не поддаться ухажерам вроде тебя, да книжонкам, которые проповедуют легкость отношений, любовь «без черемухи», значит, такую девушку стоит и уважать и любить.

— Ишь ты, какой требовательный. Не слишком ли много хочешь — и чтоб умная, и чтоб красивая, и товарищ хороший, и образованная, небось?

— Я могу эти требования до двух сократить: чтобы хорошим товарищем была и в любви верной — чтоб ждала, пусть меня, пусть другого, но одного!

— А ты тоже будешь ждать?

— Безусловно! — Владимир серьезно посмотрел на Бориса. — Я не могу так, как ты.

— Ну, видишь ли, при нашей работе трудно верным быть. Я вот познакомился с одной, да три раза подряд обманул ее — не пришел на свидание, она и не верит мне больше. А что я могу сделать, что работы столько — и на часок не вырвешься!

Борис, конечно, и привирал немного насчет своих знакомств, и чересчур кокетничал занятостью. Это было понятно Осминину, но как более старший он смотрел на это снисходительно.

— Знаю, знаю, тебе дохнуть некогда, сапоги начищаешь, — пошутил Владимир и предложил:

— Проводи меня до Красных ворот и пойдешь по Садовой.

— Пошли, — согласился Борис. Он понял, что у товарища много накопилось на душе, и теперь ему хотелось излиться.

— Ты вот что скажи, — с жаром говорил Владимир. — Почему у нас нет еще фильмов и книг о простых людях, о таких, как мы? О тех ребятах, которые живут с большой семьей в одной комнате и один костюм носят и в пир, и в мир, и в добрые люди. И собою они не красавцы — да таких ведь большинство, некрасивых-то.

— Ну ты, положим, к ним не относишься. Ты-то парень хоть куда, — похлопал его по плечу Борис.

— Да погоди ты, — отмахнулся Владимир. — Ведь не в этом дело. Я про то, что девчонки насмотрятся всяких фильмов, начитаются книжонок и в обыкновенных парнях не могут разглядеть хороших людей.

— А тебе, видно, очень хочется, чтобы тебя разглядели — прихорашиваешься! — пошутил Борис.

— Вот уж совсем об этом не думаю, — вспыхнул Владимир.

— А зачем чуб набок носишь, в новый костюм вырядился? — дразня Володю, Борис подумал, что о костюме говорить не следовало — костюм был без всяких претензий, дешевенький.

— Что же я, как тот солдат в сказке, должен не мыться, не бриться, ногтей не стричь и соплей не вытирать? Человек не для кого-то следит за собой, а для себя.

— Для себя ли? — иронически воскликнул Борис и тут же прервал себя вопросом: — Симочку из нашего отделения знаешь?

— Ну знаю, встречал на комсомольских собраниях.

— Так вот она недавно говорила, что желание нравиться — физиологическая потребность.

— Не знаю. Терпеть не могу таких разговоров!

Приятели с изумлением увидели, что стоят у расписных стен Казанского вокзала. Стрелка больших башенных часов показывала одиннадцать.

— Вот здорово, времени-то сколько! — ахнул Осминин. — Что теперь от Григория Ивановича мне будет! — Владимир вдруг замолчал и стал пристально всматриваться в группу подростков, которая стояла у входа в общественную уборную. В центре группы, прислонясь спиной к стене, стояла девушка лет шестнадцати, с непокрытой головой, с ярким кашне на шее. Во всем ее облике, в повороте головы угадывалось что-то знакомое. И эта челочка!

— Ну чего ты там увидел? Обыкновенная подгулявшая шпана, — потянул его за руку Борис.

— Погоди, Борь, погоди, пусть она улыбнется, — пробормотал Владимир и тут же воскликнул: — Она! Это же Нелька Фиксатая! Видел золотую коронку на зубе? Я так и знал, что она около вокзалов болтается… Сейчас мы с тобой ее возьмем…

— Минуточку, — остановил его Борис. — Если мы сейчас подойдем, девчонки нырнут в уборную, а их дружки разбегутся. Их все-таки семь человек, а оружие только у меня, так что ничего не получится. Вот и суди теперь, нужна ли сотруднику «пушка».

— Да, ты прав… Так что нам теперь делать?

— Посмотрим. Они вроде идти собираются. А мы за ними потопаем.

Компания как раз двинулась. Владимир было ринулся за нею, но Борис остановил:

— Слушай, так нельзя. Они нас моментально заметят. Пойдем «вилочкой».

Сейчас превосходство Бориса было неоспоримым. Недаром он окончил оперативное отделение — техника преследования преступника была ему хорошо знакома.

— Они сейчас, видно, пойдут на Домниковку, — продолжал Борис, — а мы двинемся тихонько по противоположной стороне.

Действительно, компания замедлила шага, подойдя к углу кривой и мрачной улицы, выходившей на Большую Садовую. Домниковка все еще не утеряла былой славы улицы, где оседала людская накипь. В старые годы близость ночлежного дома на Ермаковке, Сухаревского рынка, нескольких пивных, где можно заодно продать любую «темную» вещь, подозрительные дома, в которых процветали различные притоны, все это выделяло Домниковку. Конкурентом ей могла быть разве что только Трубная площадь.

Компания вошла в магазин. Борис почувствовал беспокойство — вдруг они заметили оперативников и теперь, пройдя через магазин, скроются в каком-нибудь из дворов.

Однако через несколько минут все вышли и направились к насыпи железной дороги. Здесь к ним присоединился парень с чемоданом в руках.

— Ага, — сказал Владимир, хорошо знавший эти места. — Сейчас они расположатся на травке. Пожалуй, надо вызвать из отделения осодмильцев, а может, и двух стрелков из охраны. Тем более что появился чемодан, видимо, бывший на хранении…

— А, может быть, поводим? Узнаешь, где бывает Нелька? — спросил Борис.

— Зачем? Она сама покажет все свои связи. Я знаю, как к ней подойти, — улыбнулся Владимир.

— Ну смотри, твое дело. Я буду наблюдать, а ты иди до вокзала. Да побыстрей, а то могут смыться.

— Вряд ли теперь двинутся, пока всю водку не разопьют — вон у них три бутылки. Ну, а в крайнем случае, если начнут разбегаться, ты бери Фиксатую. Это самое главное.

Борис встал у витрины магазина. В стекле он хорошо видел железнодорожную насыпь, но компания, сидевшая у ее основания, оставалась невидимой. Однако это Бориса не беспокоило: для того чтобы уйти, они должны будут взобраться наверх и обнаружить себя.

Какие-нибудь 8—10 минут показались нетерпеливому Борису за полчаса. «Что с Владимиром?» — думал он и тут же соображал, что задержка, может, даже на пользу — компанию застанут в самый разгар пиршества, а, может быть, и дележки.

Наконец показался Осминин. С ним было пять бригадмильцев — трое парней и две девушки.

— Чего так долго?

— Нормально! — отозвался Владимир. — Так вот, значит, их восемь человек, нас семеро. Сейчас мы их окружим и возьмем врасплох.

У Верхоланцева, склонного к приключениям, появилась новая идея:

— Может, нам с тобой лучше подсесть к ним, будто бы случайно?

— Да зачем? У нас и времени на это нет. Косых скоро все отделение разнесет. Ну, пошли!

Они разделились на две группы. Как только Осминин появится на насыпи, Борис с тремя бригадмильцами зайдет с другой стороны и замкнет кольцо.

Веселье, действительно, было в разгаре. Шла оживленная дележка вещей. Один из парней собирал деньги, чтобы снова бежать за вином. Нелька, пьяная, раскинулась на траве, положив голову на ноги своей подружке.

— Смывайся! Шухер! — раздались растерянные голоса.

Осодмильцы отрезали пути к отступлению. Владимир шагнул в середину круга, там на земле лежали одежда, часы, сапоги и деньги. Всю компанию тут же, на месте; обыскали.

— Я позвонил, сейчас должна подойти оперативная машина, и мы отвезем их прямо в МУР, а то в отделении не дадут спокойно с ними разобраться, — сказал Владимир.

Машина с открытым кузовом, действительно, уже ждала у Южного моста. Осодмильцы смотрели на Владимира умоляющими глазами — так хотелось им поехать в качестве конвоя. И хотя необходимости в такой многочисленной охране не было, Владимир понял их желание и сказал:

— Давайте в кузов! — И предупредил: — Обратно поедете на трамвае. — Тут же озабоченно попросил друга: — Боря, помоги мне опросить и составить протоколы.

Тот молча кивнул головой.

Во дворе МУРа встретился Ножницкий. Он удивленно посмотрел на пеструю группу задержанных и подозвал Бориса:

— Что это такое?

— А это мы задержали в результате сообщения того паренька — Мошкова, помните?

Ножницкий с улыбкой посмотрел на Бориса:

— А вы что, разве перешли на работу в третье отделение?

— Да нет, просто я свободен сейчас после дежурства, ну и помогаю Осминину.

— Вот как? Ну что ж, хорошо, — добродушно сказал начальник. — Но в четыре часа будьте на месте.

О задержании Нельки Владимир доложил начальнику отделения Щеколину, с которым редко имел дело.

Щеколин был мрачный человек лет сорока, с крупной бородавкой у бровей, нависших над глазами, как черные гусеницы. Требовательность его была широко известна во всем управлении.

— Что вы делали? — спрашивал он каждое утро каждого сотрудника, обходя комнаты. Рассеянно выслушав доклад, Щеколин добавлял своим скрипучим голосом:

— А что сделали?

Ежедневно на стол к нему приносили пачки разнообразных бумаг, документов. Он переворачивал их и начинал смотреть с последних. Это имело свой смысл — сверху обычно лежали хорошо оформленные дела, доклады об удачно проведенных операциях, чтобы сразу же задобрить начальство. А в конце, как правило, шли наспех составленные протоколы и рапорты со стереотипной фразой: «Прошу о сдаче переписки в наряд, за нерозыском»… Таких бумаг встречалось немало. Щеколин брезгливо брал документы двумя пальцами:

— Кто их подшивать должен? Я? А где поиски? Где протокол обыска? Где задание опергруппе? Только вчера получили дело и уже списываете? Нет, этот номер не пройдет! Ищите! И вообще я замечаю…

Любителям избавиться от лишней работы доставалось крепко.

Выслушав Владимира, Щеколин сказал:

— Тут мне Каланов говорил, что вы все пропадаете куда-то. Просил перевести в другое отделение…

Владимир не смог скрыть своей радости, но Щеколин тут же разочаровал его:

— Я ему объяснил, что вы не бездельничаете… Останетесь на своем месте.

Разговор с Нелькой пошел вовсе не так, как думалось и хотелось Владимиру.

— Я ничего не знаю. В натуре, ничего не знаю, — повторяла она, развязно развалясь на стуле и закурив без разрешения. Она закинула ногу на ногу, высоко подняв юбку, и выглядело это вовсе не обольстительно, а жалко — тоненькие неоформившиеся полудетские ноги. Откровенного, по душам, разговора с нею не получалось. Но у Владимира был союзник, и к его помощи он в конце концов прибегнул. Осминин вызвал мать Марины Кузнецовой.

— Вот видите, — сказал Владимир матери, — ваша дочь все не может решить, какой ей выбрать путь. Прийти ли через какое-то время домой, к вам, с чистым сердцем, честным человеком, или губить свою жизнь дальше. Положение у нее серьезное. За нею числится несколько краж. И сегодня она была задержана при дележе краденых вещей. От тюрьмы ей не уйти. Но суд может учесть ее чистосердечное раскаяние и наше ходатайство, и тогда мы сможем направить ее в детскую коммуну.

— Мариночка! Доченька моя! — протянула мать к ней руки. — Ведь это последнее, не то совсем пропадешь, никто нам больше не поможет!

— Я подумаю, — с трудом выдавила из себя Марина-Нелька. Она сидела теперь, закусив губы, опустив глаза, сжав руки так, что у нее побелели пальцы. Видно, изо всех сил старалась сдержаться, не показать своего смятения и отчаяния.

— Раздумывать некогда, — спокойно сказал Владимир. — Протокол сейчас должен быть оформлен и передан дальше, по начальству. И от того, что в этом протоколе будет написано, зависит твоя дальнейшая судьба. Начальство не подпишет ходатайство о Болшевской коммуне, если не будет уверено, что все прошлое ты перечеркнула и никаких «хвостов» не осталось. Нам нужно полное призвание.

— Значит, я должна выдать человека, которого люблю?

— Это Шепелявого-то? — спросил Владимир. — Нашла кого любить!

Нелька презрительно дернула плечом:

— Это мое дело!

— Конечно, твое. Ну, а если любишь его, так, наверное, и добра ему хочешь? Или думаешь, что он должен остаться вором на всю жизнь?

— Ничего я не знаю! Знаю только, что не простит он меня!

— Вот как — не простит! Он тебе, значит, дороже, чем честная жизнь, чем мать!

Нелька долго молчала, глядя в пол.

— А вы отпустите меня до суда? — вдруг спросила она.

— Не знаю. Я этого решать не могу. Это надо спросить у Щеколина.

— Поговорите с ним! Очень вас прошу!

«Хитришь ты что-то», — подумал Осминин. Вместе с тем ему пришло в голову, что девушка просто боится тюрьмы. И он пошел к Щеколину.

— Отпустить, — протянул Щеколин, — это надо еще подумать. А если вы ее больше не найдете? Сколько раз ее судили, не заключая под стражу?

— Три раза… И четыре привода было…

— Вот видите. Можно ли ей доверять? И эта ее так называемая любовь к вору. Я думаю, ее надо изолировать. Закончить следствие в два дня и прекратить дело.

— Товарищ начальник, такую молоденькую и сразу в тюрьму? Совсем она пропадет.

— А о чем раньше думала? Если бы в первый раз попалась, то и разговора бы не было. Да еще торгуется! Нет, в Болшево мы направляем только чистосердечно раскаявшихся. А то поместим в хороший коллектив, а затем откроются старые дела — снова ее под суд отдавать? Скажите Кузнецовой, что здесь не частная лавочка, здесь не торгуются. Даст чистосердечные, откровенные показания — направим в колонию. Нет — пусть сидит в тюрьме. Отпускать до суда не разрешаю. Вина Фиксатой и Шепелявого доказана, и нам не формальное признание нужно, а чистосердечное раскаяние.

С таким ответом Владимир вернулся к Кузнецовой. Мать была совершенно подавлена, а дочь сидела все так же неподвижно, сжав руки.

— Ты подумай хорошо, Мариночка! — уговаривала женщина. — Может, еще и не поздно все исправить. Подумай! А я все для тебя сделаю, как славно еще мы с тобой заживем…

Когда Владимир вернулся к себе в отделение, Косых встретил его сообщение об аресте Нельки с каменным лицом.

— И целый день с нею проваландался? А я что приказывал? Я приказывал передать дело Каланову? Почему не исполняешь приказаний?

— А почему я должен передавать дело, которым давно занимаюсь и, как видите, не без толку?! И вообще — что вы ко мне придираетесь? — вспылил Владимир. — Ведь видите, что я не баклуши бью, а все время отдаю службе!

— Придираюсь?! — тоже взъярился Косых. — А кто за тебя другими делами будет заниматься? — И он бросил к нему на стол целую стопку протоколов.

Осминин бегло просмотрел тот, что лежал сверху, и увидел, что сегодня, в двенадцать часов двадцать минут дня, с применением коловорота обворована квартира инженера Петрова. Владимир так и застыл.

— Я начальству ничего сообщить не могу. Ты про первый же случай накапал Вулю, у него теперь это дело на контроле. А у нас что получается: ларек обчистили — не чешемся, сегодня вор опять нас обделал! Если в течение двух дней все не раскроем — разогнать нас мало! Ведь это насмешка! Воруют в квартале от отделения, а мы эту вшивку Фиксатую ищем, которая еще в прошлом году, да и не в нашем районе какие-то там зипуны стянула! И подумать только, сколько на это времени ушло!

Не все из того, что сказал Косых, было справедливо, но Владимир подавленно молчал, потому что понимал — сейчас на карту поставлена честь отделения, и этот проклятый вор с коловоротом во что бы то ни стало должен быть задержан…

Совершенно расстроенный, Владимир вышел во внутренний двор, разыскивая Соколова, посоветоваться о деле вора с коловоротом.

Соколов встретил Осминина приветливо:

— Говоришь, еще одну квартирку ковырнули? И Гришка не велел ко мне ходить? Самолюбием болеет. Зря он так-то. Надо скопом блатных тормозить. Видишь, какое тут дело — мы с Перфильевым думали на одного — на Миньку Калиберного. Он когда-то в вашем районе обитался. Да вот навели справки, а нам ответили, что он сидит в Вятской колонии и в прошлом году ему еще срок добавили. Знаем мы еще одного, который так же работал — Крыж по прозвищу. Так он «завязал» и в Таганрог уехал. Разве что приехал сюда вспомнить старое? Но тогда он бы у кого-нибудь из приятелей объявился, а об этом ничего не слышно… Ты бумажку-то насчет Калиберного возьми, ее к делу надо подшить.

Опять неудача. Но этим неприятности для Владимира не кончились. Утром, едва он только приехал в МУР, дежурный вручил ему заклеенный конверт.

— Из тюрьмы просили вам передать.

На конверте карандашом было написано: «Уполномоченному Осминину от арестованной Кузнецовой — Нельки».

Владимир вскрыл конверт, достал лист довольно мятой бумаги и, сев на подоконник, начал читать: «Стихи? Что за черт?»

«Какой отец? — недоуменно подумал Владимир, но потом сообразил, что стихи, наверное, чужие, кто-то в камере продиктовал их Нельке, а может быть, она и раньше их знала.

Владимир не успел обдумать это незатейливое стихотворение, как снова подошел к нему дежурный и сообщил:

— Есть еще заявление от Кузнецовой на имя начальника МУРа. Может, сам передашь?

Владимир взял написанное на такой же измятой тетрадочной страничке заявление:

И здесь не обошлось без воровской песни! Владимир машинально еще раз перечитал оба листка. Значит, в этой борьбе за человека он потерпел поражение. Может быть, надо вчера было еще поговорить с Нелькой, переубедить ее. Да не смог он, работы невпроворот. В камере же у Нельки и времени, и советчиков достаточно. Видно, прав Щеколин — одними разговорами испорченного человека не перевоспитаешь… Ах, как обидно. И как жалко мать! Всегда жалко матерей, им тяжелее всего. Нет, мало поймать преступника — только «старички» видят в этом свою задачу. А Владимир отчетливо понимал — только тогда он почувствует себя настоящим работником уголовного розыска, когда на его счету будут люди, вернувшиеся к честной жизни! Только тогда!