Мы из угрозыска

Друзьям везет

Шел проливной дождь. Владимир, подняв воротник, лавируя между канавами, шел к гаражу на Гавриковом переулке. Он уже бывал здесь и быстро нашел будку нарядчика.

Работа по профилактике преступности разворачивалась все шире и шире. На предприятиях возникали группы содействия милиции, товарищеские суды. В гаражах, кроме того, были общественные контролеры, которые следили за тем, чтобы товарищи их не завышали таксу и не брали чаевых, соблюдали правила уличного движения.

Осминин решил собрать группу активистов и, раздав им снимки, поручить показать их другим шоферам. Борис дал ему двадцать экземпляров — значит, за ночь можно было провести это мероприятие со всеми работающими в ночную смену.

Плотный, пожилой, чем-то напоминавший Соколова нарядчик оказался секретарем партийной ячейки. Он живо откликнулся на просьбу Осминина:

— Нам такое дело уже знакомо. Как-то по заданию МУРа искали спекулянтов. Сейчас вызовем коммунистов, общественных контролеров, и к завтрашнему дню задание будет выполнено. — Он рассеянно посмотрел на увеличенную фотокопию человека в кепке, и вдруг взгляд его стал острым, сосредоточенным.

— Постой, постой, этот, кажется, мне знаком. — Он пристально всматривался в лицо. — И, знаешь, видел я его не один раз… Кто же так нахлобучивает кепку?..

Как инструктировал Борис, Осминин взял линейку и положил ее поперек изображения, оставив открытыми только глаза и лоб. Затем передвинул линейку так, что стало видно только одно ухо. Посмотрел на нарядчика. По лицу его было видно, что вот-вот он вспомнит, где видел этого человека, кто он. Тогда Владимир положил перед ним большую фотографию мочки уха, снятой отдельно.

— Вспомнил! — воскликнул нарядчик. — Ну да! Я еще обратил внимание на такую припухлую мочку. Мастер один есть. Как же его?.. Он машины ремонтирует.

— Слушайте, мне фамилия нужна! — заволновался Осминин.

— Сейчас, постой. Он в авторемонтных мастерских на Семеновской работает. Еще давал нам запасные части, каких нигде достать нельзя. Постой, сейчас! — Нарядчик вышел из конторки и через несколько минут вернулся с пожилым рабочим-ремонтником:

— Ты не помнишь, как фамилия парня, который нам аккумуляторы к «ренушке» доставал? Ты еще говорил, что они наверняка «левые»?

— Эртлингер!

— А это не он? — спросил Осминин, показывая фотографию.

— Ну! Только тот, вроде, постарше будет.

— Верно! Это старая фотография. Слушайте, товарищи, мне очень нужен этот человек. Вы мне должны помочь. И, конечно, обязательное условие — о нашем разговоре никому ни слова!

— Мы коммунисты, — сказал нарядчик. — Нас об этом предупреждать не надо.

— Можно сейчас позвонить в эти мастерские и узнать, на работе ли Эртлингер? Вдруг он в ночной смене?

— Ничего проще, у меня там полно друзей.

Нарядчик позвонил, недолго поговорил со своим знакомым и между делом выяснил, что Эртлингер сегодня не работает.

Теперь нужно было узнать его домашний адрес, это очень просто, через адресный стол, только Осминин не знал, должен ли это делать он сам.

Владимир пошел в свое двадцать третье отделение, решив отложить решение вопроса до утра.

Отпущенный начальником, Борис не мог не думать о дальнейших шагах по делу Чивакина.

Почему к Земсковой по ее звонку никто не пришел? Одно из двух — помешали или того, кому она звонила, не оказалось на месте. Связь они все равно должны установить. Может быть, не застав нужного человека, она попросила, чтобы он позвонил ей в Ленинград? А, может быть, звонок туда уже был? Хотя нет, она еще не доехала. Да, но, может быть, разговоры были и раньше, а на станции все разговоры регистрируются. Нет, какая уж тут баня, какой отдых!

Не ожидая трамвая, Борис пробежал две остановки до междугородней телефонной станции. «Фамилии они, конечно, не записывают, — по пути прикидывал он, — а номера телефонов и время вызова у них регистрируется». Если разговор был, то дальше надо будет выяснить — с кем, если он шел с переговорного пункта, то показать фотографии работникам станции. А не проще ли подождать, пока Земскова доедет, и уже завтра строго следить за всеми разговорами с Ленинградом?

Он повернул домой. Ладно, как говорят, утро вечера мудреней, а пока можно действительно сходить в баню.

Может быть, что-нибудь и даст предъявление фотографий — дело, которым занялась группа товарищей, в том числе и Владимир Осминин. Борис с теплым чувством вспомнил друга, не подозревая, что тот в настоящее время тоже думает о нем.

Рано утром Борис помчался на Октябрьский вокзал и узнал, что поезд, которым выехала Земскова, прибудет в Ленинград в шесть часов утра. Самое удачное время для телефонного звонка!

Наскоро закусив в вокзальном буфете, Борис отправился на телефонную станцию. Настало время, когда городской транспорт загружался до предела — люди ехали на работу. Трамваи были переполнены, и Бориса вовсе не привлекала перспектива висеть на подножке, поэтому он пошагал пешком.

В переговорном зале уже толпился народ.

Чтобы не привлекать к себе внимание, Борис заказал разговор с Днепропетровском, в это время там был в командировке его отец. Сел на скамейку у окошка, где ласково пригревало солнце через оконное стекло, и неожиданно для себя задремал.

Разбудила Бориса громкая фраза, адресованная, как показалось спросонок, непосредственно ему:

— Безобразие! Ничего не слышно!

Верхоланцев открыл глаза. В двух шагах от него в дверях кабины стоял бородатый человек в темных очках и сердито переговаривался с телефонисткой, сидевшей за перегородкой.

Борис быстро взглянул на часы: проспал он не больше пяти минут.

— Ленинград! 5-79-64, говорите, — крикнула телефонистка.

«Пять-семьдесят девять-шестьдесят четыре, — мысленно повторил Борис. Какой знакомый номер… Да ведь это телефон Земсковой!» Дремоту сразу как рукой сняло, но Борис снова медленно прикрыл глаза, чтобы не выдать своего волнения, и весь обратился в слух.

А Бородач кричал:

— В порядке! Первым приедем, будь дома! Что? Что? В порядке, говорю, первым приедем! Тьфу, черт! Ничего не слышно! Слушайте, гражданочка! — снова метнулся он из кабины к телефонистке, но та бесстрастно произнесла:

— Ваше время кончилось.

— Холера бы вас взяла, бюрократы советские! — разозлился бородатый и устремился к выходу.

Борис вышел следом. Серое коверкотовое пальто Бородача уже мелькнуло на противоположной стороне улицы, у автобусной остановки.

«Что же делать? — лихорадочно думал Борис. — Он меня может заметить. Как его задержать?»

Бородач между тем, отошел от автобусной остановки и сел в трамвай, идущий к центру. Борис, не раздумывая больше, вскочил в тот же вагон, только с передней площадки. Осторожно, чтобы не спугнуть Бородача, оглянулся, разглядывая пассажиров, и даже растерялся на миг: где же Бородач? Но тут же сообразил, что тот просто снял темные очки, поэтому Борис не сразу его узнал. Он оказался узкоглазым, похожим на татарина.

«А куда это мы с ним едем? — мысленно усмехнулся Верхоланцев. — Уж не в Бутырку ли сам отправился — номер у трамвая как раз подходящий». Московские завсегдатаи тюрем любили шутить: «Передвигаюсь, как 27-й трамвай, — от Таганки до Бутырки…»

Вагон, миновав круглую башню тюрьмы, начал делать круг у Савеловского вокзала. Борис, не оглядываясь на своего подопечного, вышел и направился прямо в вокзальный подъезд. Оттуда ему было хорошо видно, как Бородач, не спеша, шел тем же путем — в вокзал. Вошел, огляделся и направился к висящему на стене огромному расписанию. Сейчас же, как только он подошел к нему, рядом остановился высокий человек с чемоданом в руке. Откуда он появился, Борис не приметил, потому что все его внимание было поглощено Бородачом. Бородач и мужчина с чемоданом перебросились несколькими словами и направились к вокзальному ресторану.

«Нужно обязательно увидеть лицо этого — Чемодана, — думал Борис. — Окна ресторана выходят на перрон, значит можно, если удобно сядут, и оттуда их рассмотреть. Только надо хоть немного изменить внешность, чтобы не спугнуть Бородача.

Бориса он мог приметить если не в трамвае, то на телефонной станции, что еще хуже. Борис снял пиджак, и галстук и сразу потерял обычную подтянутость, стал выглядеть этаким праздношатающимся парнем.

Бородач и его спутник вошли в ресторан, сели за столик. Значит, некоторое время они здесь побудут, можно успеть позвонить Савицкому — и Борис кинулся к телефонной будке. Номер Савицкого не отвечал. Что за черт! Неужели именно сегодня Виктор Александрович, вопреки своему обыкновению, решил использовать воскресенье? Борис позвонил дежурному и узнал, что Савицкий уехал в морг вместе с Ножницким.

Что же делать? Борис подошел к расписанию. Ближайший поезд был ленинградским. Но какой смысл ехать в Ленинград этим поездом? Он находится в пути сутки, тогда как по Октябрьской дороге можно доехать вдвое быстрее — за двенадцать часов. Поезд отойдет через пятьдесят минут.

Вызвать на помощь кого-нибудь из сотрудников? Но в воскресенье до 11 часов в Управлении вряд ли найдешь свободных людей. Ехать одному? Но есть риск не уследить сразу за двумя преследуемыми. Может быть, Володя Осминин на месте? Борис начал сначала безуспешно звонить в 23-е отделение милиции. Наконец: «Помощник уполномоченного Осминин слушает».

Владимир вместо приветствия закричал:

— Борис, есть потрясающая новость. Фотографию опознали. Его фамилия Эртлингер. Он работает в авторемонтных мастерских…

— Подожди, подожди, — Борис растерялся от удач, столь неожиданно и дружно посыпавшихся на него, — ты сообщил об этом кому-нибудь?

— Кому же? Звонил тебе — нет. Савицкому — тоже отсутствует.

— Знаешь что? — Борис уже укрепился в своем первоначальном намерении. — Немедленно бери машину и приезжай на Савеловский. Оружие не забудь! Приедешь — расскажу, что у меня тут. Подходи к расписанию поездов. Да, достань где угодно рублей пятьдесят! Не переспрашивай — в твоем распоряжении только сорок минут!

Когда началась посадка, Бородач и Чемодан вошли в пятый, мягкий вагон. Теперь Борис смог разглядеть второго — это был человек тоже нерусского типа в сплетенной из соломки летней шляпе на забинтованной голове.

«Вот он, этот Эртлингер проклятый! Нарочно уши забинтовал!» — ликовал Борис. У него было с собой тридцать рублей, и он тут же, не раздумывая, купил два мягких билета до Ленинграда. Затем снова забежал в телефонную будку и продиктовал дежурному по управлению фамилию и адрес работы Эртлингера для передачи Савицкому. О том, что едет в Ленинград, доложить не решился.

Ну, где же Владимир? Вот он — соскочил с какого-то грузовичка и, запыхавшись, вбежал в вокзал.

— Ну, здравствуй! Что надо делать?

— Поедем!

— А куда? Зачем?

Борис торопливо объяснил Осминину все, что произошло с ним в это утро.

— А стоит ехать за ними? Может быть, здесь и задержать?

— Чудак! Они же там встретятся с Земсковой, и это будет доказательством их вины.

Владимир только сокрушенно покачал головой.

— Ты хоть уверен, что мы не зря прокатимся?

— Конечно! Ведь не могут же быть такие совпадения — Бородач звонил в Ленинград по телефону Земсковой, а здесь встретился с человеком, явно намеренно забинтовавшим уши!

— А зачем они кружным путем-то едут?

— А, видно, думают, что если есть слежка, то только на том вокзале. Да потом, может, они и не в Ленинград сейчас едут…

Поезд уже, покачиваясь, постукивал на стрелках. В купе появился кондуктор, собиравший у пассажиров билеты.

— Что-то маловато билетиков-то собрали, — заговорил с ним Борис.

— А всего на весь вагон шесть пассажиров, — охотно откликнулся кондуктор.

— И все до Ленинграда?

— Нет, до Ленинграда вы да еще двое, из пятого купе.

— А, это те, что перед нами билеты брали — один с бородой, а другой в плетеной шляпе, — обратился Борис к Владимиру.

— Ну да, — подтвердил кондуктор. — У одного еще голова забинтованная. Тут в мягком народ мало ездит. Все садятся на один-два перегона. По дороге-то ни одного путнего города нет.

Когда кондуктор ушел, степенно державшиеся молодые люди устроили чисто пацанью возню. От избытка чувств они тузили друг друга кулаками, беззвучно хохоча и шепотом говоря что-то бессвязное: «Ты молодец!» — «Нет, это ты!» — «А здорово получилось?»

Повалились на диваны отдыхать. Борис с видом знатока пустился в объяснения.

— Видишь, изо всех сил стараются перехитрить нас — и внешность изменили, и по этой дороге отправились… Теперь только надо поостеречься — они ведь тоже могут узнать, что мы — единственные пассажиры до Ленинграда, и насторожиться. Я сейчас пойду к проводнику, покажу удостоверение и предупрежу, чтобы молчал. А мы постараемся на глаза им не попадаться.

Вернувшись от проводника, Борис подтянулся на руках на вторую полку, достал свежие газеты.

Прежде всего взял вчерашнюю «Вечернюю Москву».

— Люблю читать сразу с четвертой страницы.

Володя, который, сняв сапоги, вытянулся на нижней полке, сказал:

— Хорошо ее читать человеку необворованному и неограбленному, думая: «Это меня не касается». Ну, что там написано?

— Конечно, очередной отчет о судебном процессе по делу Севвостлеева — какой день уже печатают. Ну, мне хозяйственные дела не нравятся — пропустим для скорости. А вот, — продолжал он, — отдел происшествий. Штук двадцать, никак, и все под броскими названиями — «Любитель народной копейки», «Вор-альтруист», «Купил «бриллианты».

— Теперь, Володя, побываем в культурных местах. — Борис перешел к объявлениям. — Вот дедушка Дуров показывает свою знаменитую железную дорогу в цирке, а я не смог побывать, — Борис свесился с полки. — Ты ведь тоже любишь животных?

— Ну, конечно.

— Приехал Утесов из Ленинграда. «Бежало два уркана с Одесского кичмана», — зафальшивил Борис, подражая артисту, — этого я слышал — брали какого-то мазурика в мюзик-холле летом, а вот Владимира Хенкина не пришлось.

— Мне в театре уже второй год бывать не приходилось — что твой Хенкин! — вздохнул Володя.

— Спрашиваешь у мертвого здоровья! Давай перейдем к общедоступному. В кино «Колосс» — «Путевка в жизнь».

— Ну это мы с тобой, конечно, видели. Что там еще?

— Советских фильмов нет, а вот — «Привидение, которое не возвращается» да «Знак Зорро» идет.

— Какая старина! Я «Знак Зорро» видел еще мальчишкой…

— Смотри, смотри! — Борис сунул рекламную картинку с полки. — Тракторы «Демаг» и «Мак Кормик» предлагают американцы, причем за валюту, конечно. Здесь и объявление Торгсина — «Лучшие доброкачественные товары» в обмен на серебро и золото».

— Мы уже сдали мамино колечко, — сообщил Владимир, — очень хотелось белой булочки из стопроцентной крупчатки попробовать к дню рождения.

— А моя мама снесла батин портсигар и ложки на пластинки к патефону — так что булки не попробовали… Ага, дешевая распродажа обуви фирмы «Катков и сын». Знаешь, это в начале Кузнецкого. Долго-таки сукин сын держался — другие еще в прошлом году сгорели. Ну, а теперь о серьезном. Беру «Правду».

— Ого, — вдруг вскричал Борис и резко сел, ударившись о низкий потолок купе. — Слушай: Япония ввела свои войска в Мукден и Гирин. Погибло триста китайских рабочих. Ах, сволочи! Объясняют в Лиге наций, что не преследуют целей оккупации, а лишь хотят участия японского капитала в разработке естественных богатств.

— Это они к нашим границам ползут, — Володя тоже сел.

Товарищи продолжали оживленно обмениваться мнениями и сошлись на одном: начнется война — надо проситься на фронт.

Убийство Чивакина рядом с такими событиями казалось заурядным делом. Со страниц газет их обступила Родина с ее заботами и трудностями, решать которые дано им, а не тем, кто сейчас в одном из купе их вагона собирается пожать плоды своего преступления.

Ткнется дорога, и долго еще ехать.

— Давно уж такого не было у нас с тобой, — говорил Борис, — и увиделись, и никто нам не мешает, целые сутки можем разговоры разговаривать, вспоминать что-нибудь. Я вот сейчас подумал — а какое у меня в жизни было самое радостное событие?

— У меня, например, когда меня в комсомол принимали, — отозвался Владимир и улыбнулся приятному воспоминанию. — На душе так хорошо, так торжественно было. Мне тогда только-только пятнадцать лет исполнилось. И еще вспоминается, как отец с фронта приехал. Я тогда от радости прямо сам не свой был…

— А я вспомнил первомайский парад на Красной площади в этом году. Мы школу милиции окончили, аттестовали нас и объявили, что пойдем на парад в строю войск. Это ведь очень верно, что мы стоим в одном строю с армией, потому что ведь мы — тоже воины. Форма на нас новенькая, уж каждый постарался, пригнал по себе. А на Мавзолее — все правительство, и мне казалось, что каждый из нас виден, как на ладони, и хотелось, чтобы знали — каждый жизнь свою отдаст, если нужно. Я никогда не забуду тех своих чувств и теперь думаю о том, что каждый день нашей службы — это выполнение данной Родине торжественной клятвы.

— Конечно, ты это очень хорошо сказал, — задумчиво произнес Владимир. — Только знаешь, Боря, не так легка сохранить любовь и преданность делу на нашем месте. А? У вас в отделе — бандиты, убийцы. Мы с тряпками, с петухами всякими возимся. Дела-то все равно нужные, но лучше бы и вовсе не было никаких преступлений, даже мелких краж.

— Ну, это когда еще будет, — солидно заметил Борис, — сейчас наша работа нужна, еще как! Но я тебе честно признаюсь, в первые дни в МУРе я вроде бы не работал, а играл в сыщики-разбойники. И осознал я это только тогда, когда встретился с настоящим разбойником — Тишиным. Вот когда я не только понял, а просто ощутил, насколько серьезна наша профессия.

— А меня, — увлеченно перебил Бориса Володя, — не это увлекает, не погоня за всякими там бандитами, а работа по воспитанию людей. Знал бы ты, как мне хотелось помочь этой дурехе — Нельке Фиксатой — снова человеком стать! Ужасно переживаю, что не смог переубедить ее. Мне кажется, что будь у нас времени побольше, мы бы кое-чего все-таки могли добиться. Я вот думаю часто об этом, и знаешь, мне, наверное, не здесь надо работать, а в оперчекистском отделе какого-нибудь лагеря…

— Ну уж, — засмеялся Борис, — вот уж, действительно, нашел интересную работу! Конечно, воспитывать надо, я понимаю, но лично мне все-таки больше нравится работа или в угрозыске или в ГПУ — борьба с вражескими шпионами.

— Опять у тебя детские представления! И со шпионами иногда нужно бороться путем их перевоспитания, убеждения.

Поезд замедлил ход. По большому количеству путей и вагонов было видно, что он приближается к узловой станции.

Борис соскочил с полки.

— Выйду, дам телеграмму. Или успею позвонить с транспортного поста ГПУ.

Борис, надо отдать ему справедливость, выдержал большую борьбу с самим собой. Уж как хотелось ему прямо на станции схватить преступников вместе с чемоданом и доставить в МУР! Вот-де, смотрите, какой я классный сыщик! Но благоразумие все-таки взяло верх. Разве он осведомлен абсолютно обо всем? Кто знает, может, по группе, связанной с Катей, давно ведется работа, а он все спутает своим вмешательством. Нет, все-таки в уголовном розыске нельзя работать замкнуто…

Поезд, резко толкнувшись, остановился. Борис выскочил из вагона и помчался отыскивать оперпункт ГПУ. Там он договорился обо всем довольно быстро и решил, что успеет еще заскочить на привокзальный базар.

С юных лет он именно в этом видел прелесть поездок. Смешаться с толпой пассажиров, купить свежие газеты, переброситься взглядами, а то и шуткой с местными девушками, исправно выходящими ради развлечения к поездам, — это ли не удовольствие для парня в восемнадцать лет?

Любил Борис и полюбоваться на машину, которая тащит состав. Недаром он все-таки работал в депо! Он знал, что паровозы — существа живые, каждый со своим характером и со своим выражением на стальном лице. Он знал: суетливые «бобики» — бестендерные локомотивы, мало чем отличающиеся от первых стефенсоновских машин, «кукушки» — маленькие паровозики, более солидные «эмки» и «эушки». На сей раз состав тянул внушительный и важный паровоз марки «СУ». У водонапорной колонки столпились женщины. Они стирали чулки.

— Гражданин, берете уточку или нет? — раздался резкий голос почти у самого уха Верхоланцева. Борис поднял голову. Над ним возвышался человек с выпуклыми черными глазами, в нахлобученной на уши кепке! Бинта на его голове уже не было. «Надета, как поварской колпак!» — тут же мелькнула в голове Бориса фраза.

Человек в нахлобученной кепке торопливо расплатился за утку и пошел к своему вагону. Борис тоже купил утку, соблазненный ее дешевизной, и направился вслед за ним.

В купе, с удовольствием расправляясь с уткой, друзья продолжали размышлять и делиться своими наблюдениями.

— Эх, Володя! — восклицал Верхоланцев, покончив с утиной ногой, — видим мы с тобой теперь народ исключительно через типы отрицательные. А он такой интересный, особенно в дороге, когда люди оторваны от привычных будней…

Осминин улыбнулся:

— Опять ты преувеличиваешь! Я вовсе не считаю, что наша работа заслоняет от нас хороших, честных людей. Наоборот, именно для них мы и работаем. А в дороге, конечно, интересно. Я сам люблю ехать в общем вагоне — на каких только людей ни насмотришься, с кем только ни поговоришь!

— А с девушками какие интересные знакомства иногда завязываются, — улыбнулся своим воспоминаниям Борис. — Кстати, как у тебя на этом фронте дела? Не нашел еще свою царевну Несмеяну?

— Да ну тебя, тебе бы все подшучивать… Какие там царевны, когда вздохнуть некогда… Раз сходишь в кино, а потом только соберешься на свидание, глядишь — опять какой-нибудь курятник обворовали. Тут уж, видно, так надо, — сам увлекся своей шуткой Владимир, — встретил девушку, понравилась с первого взгляда, значит, тут же предлагай ей руку и сердце — давай, мол, дорогая, сегодня же и поженимся, а то завтра, не дай бог, магазин обчистят, тогда вовсе некогда будет.

Друзья расхохотались. За окнами вагона заметно потемнело, надвигалась ночь.

— Ночью нам с тобой придется по очереди дежурить, — сказал Борис. — Проводника я предупредил, чтобы он другую дверь не открывал. Ресторана в составе нет, так что пассажирам не за чем ходить по вагонам. Сейчас давай решим — ты заступаешь на дежурство или я? Часа через три будем сменять друг друга.

— Ложись первым, отдыхай. Залезай на свою верхнюю полку и нахрапывай, — отозвался Владимир. — Слушай, Борь, а как бы ты хотел жить лет через восемь или десять?

Борис, устраиваясь поудобнее, натягивая на себя пиджак, ответил:

— Ну как? Социализм к тому времени будет уже построен, конечно, так что в жизни многое изменится. А лично я к тому времени хочу стать хорошим следователем, таким, как Савицкий, только, наверное, работы будет уже совсем мало. Ну какие будут преступления, если жить станет совсем хорошо? Разве что из ревности кто-нибудь что-нибудь выкинет! Зато преступления, наверное, будут очень загадочные и психологически очень интересные. А раз их будет мало, то представляешь, как можно будет все хорошо продумать, установить все причины и следствия…

— А почему это ты решил, что если преступлений станет меньше, то можно будет раскрывать их не спеша? Ерунда какая! Нет, а я, знаешь, о чем мечтаю? О том, что к тому времени перевоспитаю всех Нелек и всех Шепелявых и уйду на другую работу. Хотя бы обратно на свой завод. Да еще хочу, чтобы папка с мамкой были живы и здоровы и даже чтобы наш пес Налет еще не сдох… А если вдруг на нас нападут, то чтобы мы как следует дали по зубам всем врагам и чтобы страна наша стала самой прекрасной и самой сильной, и чтобы больше никто не смел полезть на нас.

— И чтобы мы с тобой всегда дружили и вместе вступили в партию, — закончил Борис с подъемом.

— Ну ладно, размечтались мы с тобой… Спи давай, а то не успеешь отдохнуть как следует, — Володя потрепал друга по плечу и сел с газетой у полуоткрытой двери так, чтобы видеть коридор.

Не прошло и пяти минут, как Борис сонно зачмокал губами, погружаясь в глубокий сон.

А за окном бежали назад едва различимые в сумерках белоствольные березки, словно спасаясь от засасывающего их болота. Чувствовалось приближение севера и в этой сплошной заболоченности, и в то и дело мелькавших проплешинах валунов, напоминавших о каменистой Карелии…

Поезд замедлил и без того небыстрый ход, приближаясь к широкому перрону, над которым раскинулись огромные буквы — Ленинград.

К почти пустому составу нехотя плелись носильщики, а встречавших вообще почти не было, поэтому Борис сразу же заметил знакомую сутулую фигуру в распахнутой назло дождю белой рубашке с расшитым воротом.

— Видишь, как Виктор Александрович замаскировался, — сказал Верхоланцев товарищу, — плащ в руке держит, а потом, как примелькается нашим спутникам, наденет.

Невдалеке от Савицкого стоял сухощавый человек с молодой, хорошо одетой девушкой.

— Передайте им, — едва заметно бросил Борису Савицкий, когда друзья проходили мимо. Борис тут же сделал вид, что отыскивает что-то в карманах, одновременно вполголоса, но так, чтобы слышали мужчина с девушкой, проговорил:

— Высокого роста, в низко нахлобученном соломенном картузе, может еще и забинтовать голову. Второй в коверкотовом пальто и фетровой шляпе, иногда надевает очки. Пожалуй, разделятся.

— Предусмотрено, — закуривая папиросу и равнодушно глядя перед собой, ответил мужчина.

Перрон, и без того немноголюдный, совсем опустел. Носильщики, так и не получив работы, сгрудились в самом его конце.

— Теперь мы относительно свободны, — сказал Савицкий. — Можем, не торопясь, поехать в управление, поговорить с Осиповым.

— Он что, тоже к нашему делу привлечен? — разочарованно спросил Борис.

— Нет, его прислали помочь Котину. У них тут сложные дела скопились. Кстати, — Савицкий повернулся к Осминину, — Осипов назначен начальником третьего отделения.

— Правда? Вот здорово! — воскликнул Владимир радостно.

— Да, для молодого сотрудника и почетно и полезно работать под его руководством, — кивнул головой Савицкий, — а вам, ребята, большое спасибо, — Виктор Александрович обнял сразу обоих за плечи и улыбнулся хорошо, открыто.

У Бориса отлегло от сердца — он все-таки тревожился, ведь могло и влететь за самоуправство.

Сели в полупустой трамвай. Оставшись на площадке, Борис и Владимир, перебивая друг друга, рассказывали Савицкому о телефонной станции, о неожиданной удаче в депо, о наблюдениях, сделанных в дороге. Савицкий не останавливал их, не требовал доклада по форме. Он понимал состояние ребят да и вообще настроен был очень добро.

Котин, едва москвичи доложили ему о своем прибытии, посоветовал им немедленно ехать к Земсковой. Поступило уже сообщение, что Бородач и Эртлингер направились прямо к ней на квартиру.

— Вы поедете с нами? — спросил Виктор Александрович Осипова.

Осминин с интересом разглядывал своего нового начальника, его четкий, как на медалях, профиль с короткой челочкой русых волос.

— Да нет, я уж сразу займусь этими убийствами в лесу, а вы возьмите Осминина. Он и с делом уже познакомился, и практика такая будет ему полезна, — ответил Николай Филиппович. Ему явно не хотелось стеснять Савицкого своим присутствием.

— Машина и два наших оперативных работника в вашем распоряжении, — сказал Котин. — В случае нужды дадим еще.

Автомобиль, обогнув каменный полумесяц главного штаба и проехав неказистый деревянный мост, углубился в улицы Петроградской стороны, миновав два высоких, как скалы, дома, казавшихся продолжением аттракциона «Американские горки», расположенного неподалеку.

Машина остановилась, не доезжая до дома Земсковой. Оставив одного сотрудника у окна квартиры, остальные вошли во двор.

— Сегодня вряд ли мы найдем дверь открытой, — сказал Виктор Александрович.

Второй ленинградский сотрудник был послан в домоуправление, чтобы вызвать Земскову туда. Савицкий и его помощники незаметно прошли к квартире.

Очевидно, она сразу согласилась прийти.

Савицкий стоял у самого косяка, и Катя чуть не задела его дверью. Она была в пальто, накинутом поверх пестрого шелкового капота.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — дотронулся до фуражки Савицкий. Появись сейчас вместо него сам Чивакин, и то вряд ли бы Катя была изумлена больше.

— Вы?! Ко мне?!

— Именно!

В два шага пройдя коридор, Савицкий вошел в комнату. Борис шагнул следом за ним, держа в кармане куртки пистолет наготове. Осминин остановился у двери. Прямо перед ними, за столом, положив голову на локти, спал мужчина. Лица его не было видно. Остатки еды, пустые бутылки, окурки говорили о том, что здесь сегодня рано позавтракали. На диване тоже спал мужчина. Подошвы его ботинок еще сохранили уличную влагу и не успевшую посветлеть грязь, которая, казалось, вот-вот отвалится лепешкой на дорогой ковер. Видимо, этот человек недавно пришел сюда.

Виктор Александрович громко, на всю комнату, сказал:

— Граждане, предъявите документы!

Но возглас его не разбудил спавших. Тогда Савицкий потряс за плечо сидевшего за столом. Тот медленно поднял голову. Кепки на этот раз на нем не было.

— Александр Карлович, поднимите руки, — спокойно сказал Савицкий, а Борис быстро достал из кармана Эртлингера пистолет, за которым тот уже было потянулся. В это время поднял голову и сел на диване второй мужчина. Узкие глаза, какое-то ромбовидное лицо, несколько черных с проседью волосинок на подбородке (густой бороды уже не было) — все говорило о монгольском происхождении. Шарафутдинов Хасматулла — значилось в его паспорте.

Его сразу же обыскали. Оружия при нем не было, зато из внутреннего кармана извлекли тугую, запеленутую в клеенку пачку. Десять тысяч долларов.

Не оставалось никаких сомнений относительно содержимого чемодана, который небрежно был поставлен в угол. Борис открыл его — действительно, кроме нескольких шкурок котика, соболя и каракуля, там был еще и костюм цвета электрик, тот самый, в котором 15 сентября был Чивакин.

Осминин заметил, что Эртлингер, которому разрешено было опустить руки, что-то комкает в кармане. Его снова заставили поднять руки. На листочке бумаги было записано несколько адресов и фамилий.

— Весьма любопытно, — сказал Виктор Александрович, мельком взглянув на эту запись.

Катя сидела спокойно, даже безучастно. Она уже прикинула все, что с ней может быть, и поняла, что лучше самой рассказать все, выдать соучастников и этим купить себе жизнь.

От Савицкого не укрылось состояние Земсковой, поэтому на допрос он вызвал ее первой.