Мы из угрозыска

Новый друг

Однажды, сняв на звонок телефонную трубку, Борис услышал чей-то знакомый, почти мальчишечий голос:

— Позовите, пожалуйста, Верхоланцева.

— Я у телефона. Это ты, Мошков?

— Я… Подойдите к выходу, мне вас очень надо увидеть.

Борис вышел. Ему приятно было встретить снова этого славного, опрятно одетого паренька, на щеках которого вновь появился румянец.

— Как живешь?

— Да ничего, помаленьку. Я пришел дело одно рассказать.

— Ну, пойдем, — Борис кивнул головой, указывая на ворота сада Эрмитаж. Сад был почти пустой. Высокие толстые деревья бросали густую, плотную, без просветов тень. Борис никогда не был здесь днем и даже не подозревал, что садик такой уютный. Они сели на скамейку.

— Я вот что хотел… У нас во дворе живет один дядька.

И Мошков рассказал о своем соседе, который крадет шубы и его, Мошкова, подбивает.

— Слушай, какие шубы в августе? — удивился Борис.

— Так это зимой шубы-то! А летом он плащи и пальто тащит из гардеробной.

— А почему ты мне тогда не сказал?

— Да мне разве до этого было? Я про свою беду думал, да и очень испугался, когда меня на коллегию хотели послать…

— Вот как! — воскликнул Борис. — Откуда же ты про коллегию-то знаешь?

— Да тот долговязый-то меня все время коллегией стращал, а в камере сказали, что раз в коллегию, то меньше пяти лет не дадут.

— Ну, хорошо. А потом, когда узнал, что тебя освобождают, тогда почему промолчал про этого парня?

— Ой, господи! Да только про то и думал, чтобы поскорее из этого здания уйти, до того страшно было. А теперь одумался и понял, что сам, дурак, кругом виноват. Про людей думать надо, их спасать от ворюг.

— Правильно, Гена, рассуждаешь, молодец! Я тебя сведу к другому товарищу, и ему все расскажешь.

На лице парня появилось совершенно откровенное разочарование.

— А я хотел, чтобы вы его поймали.

Борис покровительственно улыбнулся.

— Спасибо тебе, только наше отделение кражами не занимается. Да и сам посуди, какая разница, кто поймает преступника? Важно, чтобы он был пойман и поскорее. Ведь за каждую пропажу платит гардеробщица. А получает гроши, наверное, как твоя мама, рублей сорок, не больше. Вот так-то. Молодец, что зашел, большое тебе спасибо. — Борису самому очень нравились свои рассуждения, так разумно все объясняет парнишке.

Дело оказалось крупней, чем мог предположить Борис.

Происходило все обычно так. К вешалке солидного учреждения подходил прилично одетый человек, иногда не один, а со спутницей, и сдавал пальто. Едва отойдя от гардероба, он начинал шарить по карманам и тут же возвращался к гардеробщице.

— Простите, пожалуйста, — говорил он с расстроенным лицом, — я, кажется, в пальто бумажник оставил. Там и деньги, и документы.

Чаще всего гардеробщица поднимала перекладину и забывчивого посетителя пропускала внутрь раздевалки. А там, для виду шаря рукой по своему пальто, молодой человек ловким движением перевешивал на свободную вешалку чужое пальто и снимал номер. Минут через пять с этим номерком подходил другой, тоже весьма приличный на вид молодой человек, и получал пальто или шубу.

Администрация не могла понять, каким образом происходят кражи, и вынуждена была удовлетворять претензии потерпевших. Гардеробщику, в свою очередь, предъявлялся иск.

Сообщенное Мошковым Борис доложил Ножницкому. Тот сразу заинтересовался:

— Постойте, постойте — знаю это дело. Оно начиналось примерно год назад в третьем отделении. — Он тут же позвонил туда. — Товарищ Белович? Помнишь дело о краже шуб? Как у вас с ним? Снова началось? Ну вот, к тебе сейчас подойдет наш сотрудник Верхоланцев, у него есть интересные сведения. Спасибо скажешь…

Третье отделение МУРа обслуживало Сокольнический район, который начинался от Каланчовской площади, а конец его доходил до села Богородского. Район этот считался одним из самых беспокойных по количеству происходивших там краж.

О Беловиче Борис уже слышал. В коллективе над ним шутили — «Мальчик с пальчик» — и очень уважали как опытного сыщика: благодаря своим исключительным способностям он был переведен в МУР из Одессы.

— Я и в сыщики-то попал, — любил шутить он, — только потому, что ростом не вышел. И видите, доказал, что не хуже других-прочих.

Это уж действительно — доказал. Одно из крупнейших дел в Одессе в 1929 году — убийство итальянского консула, чуть не повлекшее за собой международный конфликт, — было раскрыто благодаря таланту Беловича.

Но внешность Беловича все-таки удивила Бориса. Это был пожилой человек с большими серыми глазами, с усталым, иссеченным морщинами лицом и действительно очень маленького роста, даже по сравнению с невысоким Борисом.

— Ты о шубах? Что такое получилось? Может, он в самый МУР явился? — начал Белович южной скороговоркой, которую с трудом разобрал Борис. — Шучу, шучу. Было такое дело… Там, кажется, номера перевешивали?

— Да, да, — подтвердил Борис.

— О чем говорить? Надо брать. Отчего не взяли-то? — быстро говорил Белович.

— Так мы не можем это дело вести!

— Что? Ну, я же знаю. С парнем-то твоим надо кому-то увидеться! Вот что. Есть у нас твой примерно ровесник — Осминин. Знаешь, да? Вот найди его и пошли ко мне.

Весь коридор отделения, в который выходило пять дверей, был забит задержанными. Они в ожидании вызова сидели — некоторые прямо на полу, прислонясь к стенам. Кто курил, а кто и спал. Но на лестницу никто не выходил — там был пост.

Разыскивая Осминина, Борис заглянул подряд в несколько комнат. Теснота, в которой работали здесь сотрудники, поразила его. За поставленными в сплошной ряд, как нары, столами сидело по восемь и больше работников. Против каждого — стул, а на нем задержанный.

— Где мне Осминина найти? — спросил Верхоланцев у сотрудника, находившегося к дверям ближе других.

— Вон сидит, с того краю.

Борис увидел блондина, знакомого ему по комсомольскому собранию. Он, видимо, уже не в первый раз устало повторял:

— Долго будешь без работы и жилья болтаться?

Против Осминина навалился на стол здоровенный апатичный детина. Молчал. Было видно, что ему смертельно надоели допросы, и теперь он просто берет сотрудника на измор.

— Ну? Когда уедешь? — снова спрашивал Осминин, откидываясь на спинку стула.

Борис подошел к нему, наклонился к уху:

— Тебя Белович зовет.

Осминин вскочил. Детину выпроводил в коридор. — «Подожди там!» — и с живым интересом посмотрел на Бориса. Видимо, тоже узнал.

— Вы из седьмого? — в этом вопросе слышалось если не восхищение, то уважение, и Борис даже загордился внутренне.

— Бросай своих гопников, — зачастил своей скороговоркой Белович. — Пусть Каланов допросит. А ты договорись с этим товарищем, чтобы встретиться с его человеком.

Осминин был очень доволен, что может прервать свою однообразную работу. Здесь, в участке, разговаривать было невозможно. Он пошел проводить Бориса. В тесном коридорчике они едва пробились через толкучку, созданную массой задержанных.

— Это всегда у вас так? — спросил Борис.

— Что вы! Еще больше бывает. Сегодня уж половину разогнали.

— А зачем столько набираете-то?

— Как зачем? Для проверки. Среди этой шантрапы, бывает, скрываются беглые. И вообще нечего всяким неработающим по столице шляться. Да эти что! Каждый день мы человек двадцать за кражи задерживаем. Этих разгоним, потом часов до восьми других сортируем. И — опять к себе в отделение. Я, вообще-то, в двадцать третьем отделении милиции работаю.

— И до какого же часа в отделении сидите?

— До утра. Я уже забыл, когда домой ездил.

— И что же вы в отделении делаете?

— Ну, прежде всего, все время с вокзалов поступают задержанные. Кого на краже возьмут, кто просто без документов попадется. Еще мы ночью территорию обязательно обходим. Если попадешь в район Каланчовской площади, любого бери — бродягой окажется. Мы их СОЭ зовем — социально опасный элемент. Тридцать пятая статья уголовного кодекса!

— Обыски еще ночью производим, — продолжал Осминин, — аресты по делам. А утро наступит — начинай сначала: обнаруживается два-три взлома замков на торговых ларьках, да кражи белья с чердаков. А уж курятников мы и не считаем, хотя, бывает, на большие суммы уносят то куриц, то поросят.

— Поросят? В Москве?

— Вы что, в Сокольниках не были или в Черкизове? Там же сплошное сельское хозяйство! И от вокзалов близко — заезжим ворам лафа — чемодан не унесет, так уж замок на какой-нибудь амбарушке обязательно открутит. Да и своих воришек полно, только успевай учитывать!

Верхоланцев думал, что он работает напряженно. А теперь увидел, что у него масса свободного времени! Ведь пять-шесть часов он бывал дома.

— Слушай, — сказал Борис своему новому знакомому, — что ты все мне «вы» говоришь? Ведь мы же с тобой и по работе, и по возрасту товарищи.

— В самом деле, — рассмеялся Осминин, — меня зовут Владимир. А тебя?

Незаметно они подошли к основному зданию МУРа.

— Зайдем? — предложил Борис.

— Я и сам хотел напроситься — очень интересно посмотреть на ваше отделение.

— А что, тебе нравится седьмое отделение?

— Еще бы! По-моему, каждый мечтает попасть к вам. И дела у вас крупные, интересные, да и люди работают — не чета нашим.

— А чем же они лучше?

— Ну, культурные, что ли. У нас ведь даже на «старичков» посмотреть — как Каланов или Косых — никакого сравнения. Раз в неделю бреются, вид такой, что и смотреть тошно. Конечно, времени у них нет, работенка — не дай бог…

Борис и Владимир посидели немного на диване в дежурной комнате. Там работал только один сотрудник, а два стола были свободны.

— Вон как у вас тихо и чисто, — говорил Осминин. — И в коридоре пусто. А у нас все заплевано, все стены исписаны, изрисованы.

Он вздохнул и с сожалением добавил:

— Ну, мне нужно идти. Когда у тебя этот паренек будет?

— Да ты не спеши, сейчас Мошков должен позвонить — сразу и договоримся. Давай в буфет сходим, а если он в это время позвонит, нас позовут.

Осминин, сокрушенно взглянув на часы, нерешительно пошел за Борисом.

— Знаешь, работы у нас больно много, ведь ребята буквально ручку положить не могут, — виновато оправдывался он.

В буфете они сели за свободный столик. Осминин вытащил из кармана тридцать копеек и смущенно разглядывал меню, не зная, что заказать. Борис покровительственно отодвинул его деньги:

— Я зазвал, я и платить буду. Ты не смущайся, деньги у меня есть, я недавно премиальные получил.

Разговор, естественно, зашел о том, кто когда пришел на работу в МУР.

Володю Осминина мобилизовали в МУР ранней весной этого года. Он работал техником на Люберецком заводе, хорошо зарабатывал. Когда на комсомольском бюро ему сказали, что намерены послать его на службу в милицию, он принял это сообщение как должное. В то время везде нужны были молодые руки и пылкие, преданные Родине сердца. Уже многие комсомольцы с их завода уехали на Дальний Восток, строить новые города и заводы, многие посланы в деревню помогать колхозам. Чем же он хуже других, и разве работа в милиции менее почетна?

Но Владимиру не повезло. В то время как его товарищей назначили помощниками уполномоченных, его направили в ночную охрану города. Его сверстники получали по сто рублей и считались начальствующим составом, а Владимиру прикрепили три треугольничка к воротнику серого милицейского реглана, и он стал младшим командиром. Ночная охрана МУРа состояла из демобилизованных красноармейцев. Они имели навыки службы и быстро усвоили нехитрый порядок патрулирования по Москве.

Владимир же никогда не ходил в строю, больших трудов ему стоило заправить гимнастерку без складок, неимоверное горе причинял подворотничок, вечно торчащий выше положенного. Ноги его выглядывали из широких голенищ сапог удивительно нелепо. Все это постоянно вызывало раздражение командира взвода и насмешки товарищей. Жил Владимир с родителями на пригородной станции. Отец и мать были уже немолодые люди и радовались, что еще три года, до призыва сына в армию, они пробудут вместе, а тут его взяли в милицию и без зачета на военной службе. Правда, Владимир пока жил дома, но поговаривали о том, что переведут на казарменное положение.

Однажды Осминин был назначен в засаду вместе с работниками третьего отделения угрозыска и проявил себя находчивым и смелым. Уполномоченному Беловичу понравился смышленый, начитанный и очень старательный паренек. Он доложил о нем начальству. Двадцать третье отделение милиции, дававшее множество уголовных дел, остро нуждалось в людях, и Осминина взяли туда.

— Ты не думай, пожалуйста, что я не люблю или боюсь работы, — говорил Владимир. — Да ведь крутимся, крутимся, а толку мало. Вальку поймаем, а два Саньки в это время замки скрутили. Ни передохнуть, ни сосредоточиться, ни подумать! Мы чуть ли не отпихиваемся от дел, а они сыплются со всех сторон, их нужно раскрывать, а профилактикой когда заниматься?

— Как же вы справляетесь? — полюбопытствовал Борис.

— Очень просто! Утром допрашиваем пострадавших. Потом — задержанных. С обысками редко ходим — наша клиентура ни адресов, ни жилья не имеет. Задерживают обычно во время ночного обхода, или в пивной, или сам пострадавший приведет. На оформлении сидит помощник уполномоченного Руняев. Целый день диктует на машинку. Всякие постановления заполняет под копирку, сразу по нескольким делам: все одинаковые!

Владимир вперил глаза в потолок и, как давно заученные стихи, произнес: «В ночь на такое-то июля со взломом замка совершил кражу домашних вещей».

— Одна надежда, — вздохнул Осминин, — проведут паспортизацию, выселят из города всех бродяг, тунеядцев, вот тогда руки у нас развяжутся. Ты не поверишь, одних бездокументных мы каждый день человек по тридцать допрашиваем.

— А сколько у вас в отделении работников?

— У нас четыре, но наше отделение большое, а в других по три. Ну, я мало что умею. Вот Каланов меня учит оформлять документы. «Пиши, — говорит, — в трех экземплярах через копирку, как накладную. Два экземпляра сдавай в отделения вместе с арестантом. Если задержан просто для проверки — оформляй по тридцать пятой статье, а если за кражу, то по сто шестьдесят второй».

Так еще хорошо, что через руки Владимира только такие и проходят, а то ведь в Уголовном кодексе свыше двухсот статей — где их запомнить? А первый протокол осмотра? Уж как Владимир старался, составляя его, как тщательно перечислял все подробности — и какими путями вор проник в овощехранилище, и как он оттуда вышел, чем сломал замок… Прочитал его сочинение Каланов, засмеялся: «Ты, — говорит, — вроде сам с ним был. Все знаешь… Вот и спросит прокурор — почему же не поймал, коли все тебе известно? А я думаю, что все куда проще — у заведующего складом недостача, вот он и ковырнул замочек. Сам рассуди — кто полезет воровать картошку со взломом, когда ее в поле полно?»

Володя не мог не согласиться с этими доводами. Но когда в другой раз он спросил у Каланова, что такое «состав преступления», — какую же ахинею тот понес!

А теперь, после заметки и выступления на собрании, и он и Косых дуются на Владимира. По работе обратишься, то отмолчатся, то занятостью отговорятся. Не поедешь же по каждому случаю в МУР за советом! Очень трудно так работать, а работу свою Владимир успел полюбить. Может быть, потому, что однажды неожиданно для себя он пережил сладкую радость успеха.

Дело было вечером, когда утомленный Каланов, допрашивавший вора-рецидивиста, прервал допрос, швырнув протокол:

— Черт с ним! Дописывай ты, чего он тут наговорит. Попался на краже — и ладно, сдадим в суд.

Владимир уже убедился в том, что опытные воры придерживаются правила — не признаваться, отрекаться от всех предъявляемых им обвинений. Но, оставшись с арестованным один на один, Владимир попробовал убедить его. Вор уныло слушал Осминина, сперва по привычке бубня что-то вроде «знать не знаю», «в натуре!», потом замолчал и стал как будто бы вслушиваться в его слова.

Как опытный слесарь по цвету закаливаемого металла знает, что пора его опустить в воду, так и Владимир понял, что наступает перелом. Он почувствовал, что сейчас самое главное — «не перекалить», добить его одним веским аргументом или вообще промолчать.

А вор то ли тоже устал от всей процедуры допроса, то ли понравился ему молоденький следователь, только сказал:

— Поедем. Покажу, где брал.

— И где продавал? — быстро спросил Владимир.

— Уж не взыщи — где продавал, не помню.

Владимир свыше всяких мер был окрылен такими результатами допроса. Он буквально влетел в кабинет начальника:

— Давайте машину! Признался! Покажет, где воровал! Представляете, сам сказал, я только…

Но Щеколин только усмехнулся:

— Эка радость-то! Машина сейчас занята. Съездишь ночью.

Окончательно испортил настроение Каланов. Он заявил:

— Для авторитета в камере взял он на себя эту мелочь — больше года все равно не дадут. А тряпок-то так и не отдал.

— И все равно, — сказал Владимир Верхоланцеву, — я считаю, что можно самого отпетого вора переубедить, если говорить с ним по-человечески.

Когда Борис и Осминин вернулись в кабинет, Мошков уже ждал в проходной разрешения пройти.

Он рассказал, что сосед как раз сегодня уговаривал его пойти на кражу в управление Казанской железной дороги. Должен был идти Мошков и знакомая соседа Нелька.

Мошков отговорился от участия в деле болезнью матери.

— В следующий раз обязательно пойду, — заверил он соседа.

— Ладно, в управлении сами управимся, — мрачно скаламбурил вор. — Сейчас, конечно, не так фартово, вот зимой — другое дело. Помню, в наркомате у Мясницких две такие шубы приняли. Одна хорьковая, другая каракулевая. Нелька взяла…

Был удобный случай поймать вора в самый момент проведения хитроумной «комбинации».

— Так это же Шепелявый! — воскликнул Белович, когда ему сообщили по телефону приметы вора. — Я его вот как знаю! Сейчас он пристроился весовщиком для прикрытия. Значит, решил отметить свою принадлежность к транспорту. И Нельку знаю. Фиксатая ее кличка.

На задержание пошли втроем: Белович, Осминин и Верхоланцев. Устроились в подъезде против управления дороги.

Белович и Верхоланцев остались в подъезде, а Осминин пошел в управление. Сидеть и молча наблюдать за улицей было скучно, поэтому Борис постарался «разговорить» Беловича, расспрашивая его о былых интересных делах.

— Так я рассказывал, как взял Кольку Лабуха? — спрашивал Белович.

— Какого Лабуха?

— Что? Он не знает Лабуха! — словно обращаясь к кому-то третьему, воскликнул Белович. — Это же краса Одессы!

— Это он убил итальянского консула?

— А, так ты и за консула слышал?

— Как не слышать! Газеты читаю.

— Что твоя газета знает!

— Так это Лабух его убил?

— Да ну! Зачем Лабуху мокрое дело? Любая квартира его, один возьмет.

Но Борису хотелось сбить рассказчика на дело с убийством консула.

— А чем с консулом-то кончилось?

— Я знаю? За это спроси у Литвинова.

Одесский жаргон Беловича все еще проскальзывал, несмотря на то что он уже два года жил в Москве. Под градом вопросов Бориса он рассказал, что консула убил мелкий карманный воришка, позарившийся на его шубу. Он убил его на улице, ударив кирпичом по голове, и скоро попался, продавая шубу.

Пришел Осминин.

— Есть! — сказал он. — Один разделся и зашел за барьер. Шепелявый стоит на улице с тем, кто пойдет брать пальто.

— А девчонки нет?

— Пока не видно.

— Возьмем этих. Она никуда не денется.

Они подождали еще минут пять, и Белович скомандовал:

— Ну, ребята, пойдем поближе. Да не трогай ты пушку! — заметил он Борису, машинально проведшему рукой по заднему карману. — Шепелявый — вор в «законе», сопротивляться не будет.

Они пошли за парнем, появившимся из подъезда в коверкотовом пальто. За углом его ждал Шепелявый — мужчина в годах. Он сразу понял в чем дело, быстро глянул в переулочек, но сзади уже стоял Осминин.

— Зайдем-ка в подъезд, — коротко сказал Белович. Там быстренько осмотрели карманы задержанных. У парня нашли номер от вешалки.

— Повторить хотели?

Задержанные молчали, а Осминин, разглядывая металлический кружок, покачал головой:

— Нет, это не отсюда номерок.

— Откуда? — спросил Белович.

— Разве упомнишь? Сами теперь, поди, найдете.

— А что же не получили по номерку-то? Струсили?

— Да нет… Бабье пальто оказалось.

— А Нельку чего не взяли?

— Какую еще Нельку? Никакой Нельки не знаем.

— Ну, мы зато знаем, — заключил Белович. — Пошли в отделение.

Отделение было совсем близко. Борис с удивлением оглядел невзрачную комнату, на двери которой висела табличка «Уполномоченный МУРа». Уж очень тут было неприглядно: четыре стола по стенкам и стулья. И все. Даже занавесок на окнах нет.

— Хоть бы диван, что ли, поставили, — сказал Борис.

— Чтобы вшей напущали? — мрачно ответил сотрудник, что-то сосредоточенно писавший. Это был Григорий Косых, как всегда в черной косоворотке, застегнутой наглухо на маленькие белые пуговички, в пиджаке поверх нее и, конечно, в сапогах, в простых, без всякой претензии на щегольство и давно не чищенных.

Тут же появился и еще один сотрудник — Каланов, маленький, но все-таки выше Беловича, со смуглым подвижным лицом.

— А я вот здесь сижу, — показал Борису Осминин, кивая на один из столов, на котором стояла убогая «непроливайка» и лежала трехкопеечная ручка.

Указывая на арестованных, Белович распорядился:

— Пусть обождут до приезда машины. Только под замком. Отведи их в дежурку, не сбежали бы, — поручил он Борису.

Вместе с Борисом пошел и Осминин.

В дежурной комнате, за столом, отгороженным барьером, сидел дежурный участковый инспектор с двумя квадратами на голубых петлицах. Рядом его помощник — старшина. У стены на длинной скамейке вплотную сидели посетители. Кроме них в комнате было несколько парней с голубыми нарукавными повязками Осодмила. По радостным улыбкам, которыми они встретили Осминина, можно было заключить, что Владимира здесь любят.

— Я бы без них пропал, — говорил тот Борису. — Обходы, задержания, обыски производим вместе. Повестки они вручают. Здорово помогают! Очень рад был с тобой познакомиться, только вот сумеем ли дальше видеться, не знаю. У нас тут запарка всегда. Заходи, если сможешь! Вот бы прихватил меня, если на убийство какое поедешь или налет… — просительно закончил Владимир, прощаясь с Борисом.

— А ты приходи как-нибудь подежурить со мной.

— Что ты! Разве я смогу уйти! Ну, хоть позвонишь мне?

— Обязательно, — искренне ответил Борис, радуясь тому, что познакомился с человеком, с которым ему определенно хотелось подружиться.