Мы из угрозыска

Он верил в бога

Два следующих дня были посвящены допросам свидетелей — родственников и знакомых убитого.

Выяснилось, что убитому — Николаю Ивановичу Чивакину — было пятьдесят пять лет, что он был крупным специалистом в области черной металлургии и имел много печатных трудов.

Старый холостяк, он жил всегда один. Комнаты убирала приходящая домработница и всегда в присутствии хозяина. Обедал и ужинал Чивакин в дешевом ресторане, вина не пил, не то заботясь о своем здоровье, не то из скупости. Скупость его отмечали все.

Деньги, получаемые за чтение курса в нескольких учебных заведениях, и гонорары за учебники и научные труды он тратил на антикварные вещи. Впрочем, любил хорошо одеться. Компаний, особенно с женщинами, избегал. Вообще, был довольно нелюдимым, почти не имел друзей. Находился в постоянной переписке только с одним старым товарищем, профессором одного из киевских технических вузов. С родными тесной связи не поддерживал. К единственному брату Александру, тоже ученому, правда, более мелкого калибра, относился холодно.

Пятнадцатого сентября Чивакин, как обычно, с утра читал лекции, обедал в ресторане, а потом, около четырех часов дня, его видели вблизи дома.

Большинство допросов вел Савицкий. Верхоланцев тоже работал по этому делу, но у него оставалось все меньше оснований гордиться тем, что он его ведет. Все-таки на третий день его вместе с Ножницким и Савицким вызвали к Вулю.

На столе начальника лежала стопка листов, отпечатанных на стеклографе. В правом углу каждого листка стоял гриф. Это были перепечатанные материалы из иностранной прессы.

— Парижская газета «Фигаро», — сказал Вуль, — пишет, что убийство видного ученого Чивакина совершило ГПУ, потому, дескать, что он верил в бога, но не верил в успехи пятилетки. Обычная антисоветская утка, как будто бы. А что, если дело куда серьезнее, если тут политическое убийство? Обратите внимание на слова о том, что он — человек религиозный. Это хорошо бы уточнить. За эту подсказку спасибо «Фигаро». А вот очень важная для нас с вами резолюция. — И Вуль прочел: «В. Р. Проследите за ходом следствия». Это Вацлаву Рудольфовичу Менжинскому.

— Молодому работнику такое дело не поднять, — Вуль обратился к Савицкому. — Виктор Александрович, поручаю его вам. В помощь Верхоланцев. В случае необходимости подключим других. О ходе следствия ежедневно информируйте.

— Леонид Давидович! — сказал Ножницкий. — Тщательность упаковки трупа и вещей в квартире Чивакина наводит на мысль о том, что здесь приложили руку профессионалы. Чивакину носили белье из прачечной. Не провести ли проверку всех этих заведений?

— Проведите. Порой частные заведения такого рода служат прикрытием для притонов и мест скупки краденого.

Борис вышел из кабинета Вуля совершенно подавленным. Первое серьезное дело — и сразу же отняли. Ножницкий заметил его состояние и, добро улыбнувшись, сказал:

— Боря, зря вы расстраиваетесь. Дело слишком ответственное для того, чтобы поручать его молодому работнику. Посудите сами — расследование убийства видного ученого с мировым именем ведет помощник уполномоченного, совсем недавно пришедший в МУР. Не солидно! Да и дело-то какое сложное. Думаю, что и одному Савицкому здесь не управиться. У вас еще все впереди. Сейчас поработаете под руководством Савицкого, и для вас это будет хорошей школой. Не уйдут от вас интересные дела — все будет!

Борис понимал справедливость этих слов, на сердце у него стало чуть-чуть полегче, но ответить он был не в силах, только кивнул Ножницкому, улыбнулся вымученной улыбкой и поплелся в свою комнату.

В коридоре ему встретился Лугин, возбужденный, размахивающий газетой.

— Эй, начальничек! — Лугин развернул прямо перед носом Бориса тот номер газеты, в котором было опубликовано извещение МУРа с портретом Чивакина. — Расписались, значит, перед всем блатным миром? С ручкой пошли ко всем москвичам — «Помогите Христа ради!»

— Слушай, чего тебе надо?

— Да просто сроду такого позора не было. То на заводы бежали за помощью, то уж и вовсе в газете пишем на весь белый свет. Блатные сейчас со смеху помирают. А тот, кто убил, давно винта нарезал из столицы!

Все разочарование и вся обида Бориса вскипели в нем. Он даже заорал:

— Какой ты умный! И что это Вуль с тобой не советуется? А между прочим, именно это выступление в газете помогло нам сразу установить личность убитого.

К народу и не за такой помощью обращаются — вон метро тоже по обращению в газетах добровольцы строят!

— Сравнил, лапоть… — Но Верхоланцев, гневно отстранив Лугина, пошел дальше.

Лугин крикнул вслед:

— Вы лучше Осипова спросите. Да к пацанам, которые тюк тащили, присмотритесь!

Николай Леонтьевич очень внимательно относился к своим сотрудникам. Когда встал вопрос о подыскании нового следователя для дела Чивакина, он серьезно задумался. Неподготовленность Верхоланцева к такому крупному делу была очевидна, тут нужен был мастер. Пожалуй, для допросов свидетелей-ученых больше всего годился Кочубинский с его знанием иностранных языков, бывавший за границей и умевший светски держаться. Недаром сотрудники дали ему кличку «барин». Но пребывание в старой сыскной полиции и частое общение с бандитами не могли не отразиться на его характере: Александр Алексеевич легко срывался на крик, а то и на блатной жаргон. Кроме того, возраст давал себя знать. Начальник часто с тревогой всматривался в порядком изношенное лицо Кочубинского — ну, как заболеет еще? Хотя сам Кочубинский бодрился и уверял товарищей, что не только по здоровью, но и по части успеха у дам сдаваться не собирается.

Бедняков и Кириллин были также весьма опытными работниками и могли бы разобраться в сложных материалах и обстоятельствах, но нельзя было их отвлекать от повседневной оперативной работы — бандитские налеты в Москве продолжались и не давали сотрудникам возможности передохнуть, сосредоточиться. Была еще Эрбалевская, но такое дело было ей не по силам.

И Ножницкий снова возвращался к тому человеку, о котором он думал с самого начала и который считался одним из самых талантливых следователей седьмого отделения. Правда, по мнению Ножницкого, у Виктора Александровича Савицкого был серьезный изъян — это был глубоко кабинетный работник. Он, как Жюль Верн, отправлялся в далекие путешествия, не трогаясь с места. Только его область исследования — человеческая психология — была еще менее известна, чем белые пятна на карте. Несмотря на тысячу трудов с описанием и объяснением массы отдельных случаев, каждое преступление — ново, резко отличается от других. Как нет точно совпадающих по характеру двух человек, так нет и равной обстановки хотя бы в двух сложных делах. Потому со времен рабовладельческого строя и до наших дней криминалисты продолжают ломать головы над каждым очередным «загадочным» случаем.

Савицкий был индивидуалист. Он любил вступать в единоборство с преступником и побеждать его личным умением. Коллективные способы работы он воспринимал плохо и часто говаривал: «Следователю что нужно? Чтобы никто, даже начальство, не мешало!».

Он был поборником строжайшего соблюдения закона, но это доходило у него до крайности. Он мог, например, даже поступиться успехом дела — упустить преступника или утратить вещественные доказательства из-за отсутствия понятых, необходимых при составлении протокола.

Николай Леонтьевич, раздумывая над делом Чивакина, склонялся к мысли, что это обыкновенный грабеж, произведенный случайными людьми, но допускал и другие, более сложные варианты. Во всяком случае, нужен был мастер следствия, и, по мнению Ножницкого, таким был именно Савицкий.

Вечером Николай Леонтьевич вызвал к себе Савицкого и Верхоланцева.

— Давайте поделимся соображениями о путях расследования этого дела. Что вы предлагаете, Виктор Александрович?

— Ну, вы ведь знаете, что я всегда самым верным путем считаю путь сугубо следственный. Нужно опросить всех, кто так или иначе сталкивался с убитым, выяснить его симпатии и антипатии. Мы уже двинулись по этому пути, надо идти дальше…

— Это путь долгий и для государства дорогой, — отозвался Ножницкий. — Следователь много времени потратит, да и еще множество занятых людей от дела оторвать придется. Во всяком случае, на мой взгляд, следует одновременно начать искать украденное…

Борис внимательно слушал этот разговор и сам не понимал, а какой же точки зрения придерживается он, Верхоланцев. Когда высказал свои соображения Савицкий, он не мог не согласиться с ним, а начинал говорить Ножницкий — Борис был готов тут же вскочить и бежать разыскивать украденное.

— Этот грабеж не случаен. Преступники знали Чивакина, и Чивакин их знал, — продолжал отстаивать свою точку зрения Савицкий. — Все, что нам стало известно об убитом, очень характерно. И я не уверен, что это просто грабеж. Может быть, тут есть другие мотивы. Только хорошо изучив окружение убитого, мы сможем полностью понять мотивы преступления. А уж если мы будем в состоянии ответить на вопрос — кому это выгодно? — считайте, что преступник уже известен.

А потом вещи можно найти, но не обязательно при этом будет настоящий преступник.

И Савицкий объяснил свой план расследования этого дела.

— Я строю версии, исключая случайные причины убийства. Первая предполагает, что убийца — личный враг Чивакина. В этот круг входят родственники и знакомые. Вторая версия предусматривает политические мотивы. Чивакин — представитель старой интеллигенции, которая вынужденно стала сотрудничать с Советской властью. Кто знает — не был ли он связан с буржуазной разведкой? И третья версия — мне она кажется наиболее вероятной — убийство с целью грабежа. Но убийство, совершенное людьми, хорошо знавшими Чивакина. Работать мы будем одновременно по всем трем версиям.

— А конкретно? Что у вас на завтра?

— Утром Верхоланцев съездит за свидетельницей Екатериной Николаевной Гех. Мне кажется, беседа с этой дамой должна нам кое-что подсказать, а вечером мы с ним отправимся в церковь, прихожанином которой был профессор Чивакин.

Ножницкий не удивился.

— С богом! — сказал он полушутя-полусерьезно.

Утром Савицкий повторил Борису свое распоряжение.

— Надо съездить за свидетельницей. Это — Екатерина Николаевна Гех, жена видного ученого. Особа наверняка избалованная высоким положением и заслугами мужа. Живут они не так уж далеко от нас, по Садовому кольцу, но вы возьмите машину.

Борис взял машину и поехал в ту часть города, которую Герцен назвал когда-то «Сен-Жерменским предместьем Москвы». Небольшой сравнительно отрезок между Бульварным и Садовым кольцом пересекался четырьмя короткими улицами, соединявшимися между собой множеством кривых, извилистых переулков. Это был кусок старой барской Москвы — каменные одноэтажные и двухэтажные дворянские усадьбы с флигельками, небольшие дома с колоннами и мезонинами. В одном из таких домов жил профессор Гех.

Дверь открыла немолодая худощавая женщина в строгом темном платье и белоснежном фартуке.

— Сейчас доложу, — ответила она на вопрос Бориса, может ли он видеть Екатерину Николаевну Гех, и ушла, оставив Верхоланцева в просторной, богато обставленной передней. Минут пять он в полном одиночестве и тишине рассматривал высокое трюмо в темной резной раме, громоздкую с множеством украшений и каких-то непонятных приспособлений вешалку для одежды, тяжелые, синего бархата портьеры, прикрывавшие двери, ведущие в комнаты.

Наконец портьеры зашевелились и в прихожую вышла немолодая, но еще не потерявшая красоты дама в голубом японском кимоно, на широких рукавах которого извивались пурпурно-золотые драконы.

— Что такое? Из уголовного розыска? А какое отношение имею я к уголовному розыску? — высокомерно подняла искусно подрисованные брови Екатерина Николаевна Гех.

Борис неожиданно для себя растерялся. Может быть, потому, что больно уж величественно держалась эта дама, да и вся обстановка кругом была непривычной, словно в прошлый век попал. Еще эта горничная, что ли, стоит рядом со своей госпожой с какой-то каменной физиономией и глаз с Верхоланцева не сводит.

— Видите ли, мы изучаем все обстоятельства, связанные с убийством профессора Чивакина, и нам надо выяснить ваши с ним отношения… — попробовал объяснить он.

— Что?! Мои отношения с Николаем Ивановичем?! Боже, какая беспардонность! Нет, я сейчас же позвоню мужу.

Тут Борис, исчерпавший все свои дипломатические способности, разозлился:

— Можете звонить куда угодно! Мне приказано вас доставить, и я без вас отсюда не уеду! Я подожду вас в машине, внизу.

Кажется, с машины и следовало начинать. Во всяком случае, услыхав, что за ней прислали автомобиль, Гех подобрела и довольно быстро собралась.

Савицкий умело начал разговор со свидетельницей, нашел верный тон, и скоро Екатерина Николаевна болтала с ним, как со старым знакомым.

— Коля как-то странно изменился, знаете. Последнее время перестал бывать у нас, на телефонные звонки отвечал очень сухо, сдержанно. Мой муж однажды поехал к нему сам. Так вы не поверите — Николай даже не пустил его в комнату! Встретил на пороге, пардон, в пижаме!

— Когда это было? — спросил следователь, достав несколько листочков из папки.

— Да уж года четыре, а может быть, и пять лет назад. Я, знаете, ужасно плохо запоминаю числа. Я и в гимназии никогда не имела хороших баллов по математике — Она кокетливо посмотрела на Савицкого.

— Чивакин когда-нибудь ухаживал за вами?

— Ну, конечно! А как вы догадались? Впрочем, за мной в свое время очень многие ухаживали. Но это было очень давно, наверное, еще в годы войны. Он был очень скромный поклонник и страшно забавный. Однажды написал мне в альбом какие-то трогательные стихи… И представьте, как я удивилась, когда спустя столько лет он вдруг попросил меня вернуть ему стишки.

— Это совпало с охлаждением Николая Ивановича к вашему дому?

— Да, пожалуй.

— И что же, вы вернули?

— Господи, ну какое значение для меня может иметь листок из старого альбома? Я посмеялась и пригласила его зайти и поискать самому в альбомах…

— И он пришел?

— Пришел… Странный такой, словно не в себе. Я вынесла в гостиную все старые альбомы и неожиданно для себя растрогалась, перебирая их. Смотрела на пожелтевшие листки, поблекшие фотографии и невольно подумала о том, что в те времена, когда мы были молоды, мы были не удовлетворены своей жизнью, считали ее слишком обыденной и ждали чего-то яркого, необыкновенного. А теперь вспоминаешь о прошлом, и оно вызывает зависть, сожаление об ушедшей молодости…

Савицкий не прерывал отвлекшуюся от темы женщину и сидел с таким видом, словно готов был слушать ее до вечера.

— Никогда не надо прерывать свидетелей, особенно если они рассказывают о себе. Можно лишиться очень важных и существенных деталей, — поучал он потом Бориса.

Наконец разговор иссяк. Савицкий поблагодарил свидетельницу. Екатерина Николаевна встала, поправила шляпу. Теперь это снова была та надменная женщина, которая встретила сегодня Верхоланцева. Высокая, с седеющей гордой головой, она все еще была красива, но какой-то застывшей, старомодной красотой. Манера одеваться, видимо, тоже осталась от давно ушедших дней. В частности, на ней были длинные, доходящие до локтей перчатки, так странно выглядевшие в этой неуютной комнате с зарешеченным окном.

— Вы пришлите мне протокол домой с этим молодым человеком, — она кивнула в сторону Бориса.

— Простите, — вежливо, но твердо возразил Савицкий. — Все документы у нас оформляются на месте. Протокол будет готов минут через десять, прошу вас подождать.

Верхоланцев пожалел, что не он ведет следствие: уж он бы подержал эту дамочку в коридоре!

Виктор Александрович быстро занес показания Гех в протокол и, снова пригласив ее в кабинет, дал прочитать. Ей, видимо, понравилась точность протокола.

— Где подписать? Здесь?

И, милостиво кивнув Савицкому, Екатерина Николаевна величественно удалилась, оставив без внимания предложение Бориса проводить ее до машины.

— Уф! — вздохнул Борис с облегчением.

Савицкий рассмеялся.

— Готовьтесь еще к одному испытанию — вечером нам снова предстоит дипломатическая миссия. Попросите в НТО альбом поприличнее — они дадут, я уже говорил с ними, и наклейте в него наши фотографии.

В обычном для Савицкого беспорядке фотографии лежали грудкой в ящике письменного стола. Борис взял их и начал рассматривать. Тут были прижизненные снимки Чивакина, а также и все посмертные, сделанные уже муровским фотографом. На расклейку ушло добрых часа два. Аккуратность Верхоланцева распространялась только на ношение одежды, потому стол вскоре покрылся пятнами клейстера, обрывками бумаги и обрезками картона.

Вошедший в кабинет Ножницкий неодобрительно посмотрел на густую белую лужу на столе.

— Блины, что ли, печете? Ну, как дела? — обратился он к Савицкому.

— Да собираемся сходить тут недалеко, по варианту номер один, — ответил Савицкий.

— А что дали иногородние запросы? — Ножницкий имел в виду показания киевского знакомого Чивакина.

— Очень мало. В общем-то, картина такая же: лет пять назад Чивакин был общительным человеком, но вдруг замкнулся, увлекся коллекционированием антикварных изделий и марок.

— А коллекции эти, кстати, целы.

— Представьте себе. Несмотря на то, что очень дорогие. У него остался каталог, в обществе филателистов его коллекции оценили в несколько тысяч. Есть, значит, основание думать, что преступники были не из окружения Чивакина, иначе они знали бы ценность коллекции.

— Сколько же осталось до срока, в который вы брались раскрыть это дело?

Савицкий взглянул на календарь:

— Шестнадцать дней! Вот сегодня исчерпали еще один вариант.

Жалкий план, которым гордился Борис, едва составил основу этого варианта. Он предусматривал проверку автомашин, камер хранения и обслуживавших Чивакина людей и был исчерпан за четыре дня.

Савицкий вел расследование по хорошо продуманному плану. Это в те времена было новшеством и воспринималось далеко не всеми следователями МУРа. Правда, серьезные работники, такие, как Бедняков, Кириллин, Кочубинский тоже планировали свою работу, хоть и не так детально, как Савицкий.

«Чего я буду планировать? — рассуждал обычно следователь. — Дело само покажет. Тут на допросы-то времени не хватает, не то что на всякие там планы».

Вариант номер два увязывался с работой органов полномочного представительства ГПУ по Московской области. И основания для этого варианта были. Совсем недавно прошел процесс промпартии, который буржуазная печать изображала как расправу над технической интеллигенцией в Советском Союзе. Борис вместе с другими курсантами побывал в Доме Союзов, где слушалось это дело. Он с любопытством разглядывал руководителей контрреволюционной организации — Рамзина и Ларичева, затаив дыхание слушал речь государственного обвинителя Крыленко.

Чивакин был представителем старой интеллигенции, которая пошла на сотрудничество с Советской властью не по идейным убеждениям. Чивакин работал только «за жалованье». Личная жизнь профессора проходила вдали от лаборатории и студенческой массы. Он строго разделял служебное и личное время. Буржуазная разведка могла уцепиться за это убийство и начать новую антисоветскую кампанию — дескать, в Советском Союзе разгул террора против крупных ученых.

К вечеру Виктор Александрович облачился в украинскую рубашку, поверх которой надел пиджак, взятый из гардероба Управления.

— На дипломата вы, однако, мало похожи, — пошутил было Борис, но тут же смешался под серьезным, укоризненным взглядом Савицкого. Мысленно он выругал себя — ведь не знает ничего, куда и зачем предстоит идти, а туда же с шуточками суется. Вообще-то Бориса давно удивляло, почему Савицкий, старший уполномоченный, работавший много лет на ответственной работе, не имеет ничего, кроме форменного костюма и изрядно поношенных сапог.

Всю дорогу Борис старался загладить неловкость, забрасывая Савицкого вопросами, не касавшимися дела Чивакина.

В одном из переулков, примыкавших к Тверской улице, стояла небольшая церковка, куда и направлялся Савицкий.

Народу в церкви было мало. Виктор Александрович прошел почему-то в первый ряд и встал там с весьма набожным видом. Борис с любопытством разглядывал иконостас, поблескивающее тусклым золотым блеском церковное убранство, старался понять смысл слов, долетавших до него от алтаря, на которые хор откликался приглушенным пением. Торжественная красивая музыка помимо воли настроила его на серьезный лад.

Служба скоро кончилась. Виктор Александрович подошел к священнику, который вышел на паперть.

— Отец Николай? Здравствуйте. Я хотел бы побеседовать с вами.

Священник, не старый еще мужчина, уже запрятавший длинные волосы под соломенную шляпу и накинувший пальто, холодно посмотрел на Савицкого и сухо ответил:

— Служба кончена.

— Мы из МУРа. По очень важному делу.

— По мирским делам нужно обращаться к митрополиту московскому или патриарху всея Руси… — скороговоркой начал было отец Николай, но вдруг, передумав, пригласил следовать за ним во флигель, находившийся в глубине церковной ограды.

Верхоланцев еще пионером весьма активно участвовал в «ликвидации церковного дурмана». Он помнил веселые, задиристые спектакли, демонстрации с чучелами попов, макетами церквей. Пионеры под барабанную дробь скандировали:

Поэтому Борис не мог смотреть на священников иначе, как на поборников враждебной идеологии. С любопытством оглядел он комнату, в которую ввел их отец Николай. Почему-то он думал, что у попов и дома все углы завешаны иконами, а стены — картинами религиозного содержания. Комната оказалась обычной, просторной. Стены, оклеенные светлыми обоями с мелким рисунком, выглядели как-то особенно опрятно. На окнах были толстые вязаные шторы. Борису доводилось видеть такие шторы, покрывала ручной работы — их привозили продавать на Сухаревский рынок, и лучшей рекламой были слова — «монастырская работа, монашки в монастыре вязали!»

У противоположной стены стоял небольшой диванчик с двумя креслицами по бокам да круглый столик на фигурной точеной ножке. На столике — тоже вязаная кружевная салфеточка. Прямо у окна — средних размеров письменный стол с аккуратной стопкой книг и порядочных размеров глобусом. («Интересно, зачем попу глобус?» — удивился Борис.) У стола — два стула. Вся мебель — и стулья, и креслица, и диван — под белыми, хорошо проглаженными парусиновыми чехлами.

Священник сел. Не ожидая приглашения, опустились на стулья и его незваные гости.

— Вы, конечно, слышали, что недавно был убит профессор Чивакин, — начал Савицкий.

Батюшка выжидательно молчал.

— Мы знаем, что он был глубоко верующим человеком и вашим прихожанином. Не слышали ли вы от него жалоб на то, что у него есть враги, завистники или недоброжелатели?

Лицо собеседника совершенно окаменело.

— Может быть, он рассказывал вам о своих сомнениях, неприятностях?

— Вы хотите, чтобы я нарушил тайну святой исповеди? — раздельно выговаривая каждое слово, ответил священник вопросом на вопрос.

— Помилуйте! Мы просим вас помочь нам найти преступника, который посягнул на человеческую жизнь. Посмотрите, — Савицкий протянул священнику альбом с фотографиями. Он надеялся вызвать сострадание, но тот отстранился:

— Нет, нет! Не хочу видеть скорбь ближнего! Уста мои да молчат! — торжественно провозгласил отец Николай. — Знал Николая Ивановича, не отрекусь, но помочь вам не сведущ и не волен.

— Батюшка, да ведь не об исповеди же мы речь ведем! Может, совета у вас когда просил ваш прихожанин? Может, делился каким-нибудь горем? Жаловался на кого-нибудь?

Священник снова покачал головой и поднялся с кресла. Он был непреклонен.

— Ну что же, преступник может остаться ненаказанным, пусть это будет на вашей совести, — поднялся и Савицкий, а за ним и Борис.

— Бог с него взыщет! — ответил отец Николай, провожая своих гостей по узенькому коридорчику. — В писании глаголется: «Любите врагов наших, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас», — вновь перешел он на скороговорку, закрывая дверь за вышедшими.

Верхоланцев недоумевал:

— А зачем нужна была эта дипломатия? Вызвать бы его в МУР да объяснить как следует, что к чему.

— И затем угодить в ту же «Фигаро»… «Вымогательство тайны исповеди». Так, что ли? Показания его еще неизвестно что дали бы, а вред делу нанесли бы мы колоссальный.

— Может быть, тогда в самом деле поехать к митрополиту, как он нам советовал? Тот, поди, более сговорчив?

— Чем крупнее церковный деятель, тем большую неприятность от него можно ждать.

— Виктор Александрович, а что вы надеялись узнать от этого попа?

— Имя, — сказал Савицкий. — Имя, которое проклинает верующий или для которого просит прощения.

— А может, он просто ничего не знает?

— И это может быть. А скорее всего, как и другие священники, враждебно настроен к Советской власти. Я рассчитывал на его симпатию к Чивакину и, как видите, ошибся. Теперь надо съездить в Киев. Возможно, там я что-нибудь узнаю.

В буфете МУРа продавался виноград — товар по тому времени редкий. Время вообще было в смысле еды не изобильное. НЭП с его частными магазинами и лавочками, кафе и кондитерскими остался позади. Продуктовые магазины то целыми днями пустовали, то, если привозили какие-то продукты, бойко торговали часа два-три. Возникали длинные, шумные очереди.

Стране, энергично работавшей, восстанавливающей разрушенное и строящей новое, не хватало обуви, одежды, еды. Хозяйственники предприятий и учреждений всячески изворачивались, чтобы хоть что-то достать. И когда им это удавалось, наступало оживление в учрежденческих буфетах. Иногда в них продавались товары, никак не относящиеся к буфетному прейскуранту. Ну, спички, махорка — куда ни шло, а мыло или крупная, темная соль в больших растрепанных пачках?

В МУРе тоже были свои хозяйственники. На сей раз они достали виноград. Продавали по килограмму в одни руки. Борис выпросил два — второй для Савицкого, которого в это время не было на месте.

Виктор Александрович не пришел и к концу дня. Тогда Борис решил по пути домой завезти ему виноград. Взял адрес и отправился.

Савицкий жил в причудливом строении, похожем на голубятню — жалкий домишко с шаткой деревянной антресолью, чудом державшейся на полусгнивших подпорках.

Борису открыла девочка лет семи, в платьице, коротком, как блузка, и торчащих из-под него лыжных штанах.

— Дяди Вити нет дома, — сказала она, держась за косяк и не ожидая вопроса.

— Кто там, Асенька? Пусть зайдут! — раздался голос из комнаты.

Борис вошел. Комната произвела на него удручающее впечатление. Потолок низкий, окна какие-то маленькие.

Два шкафа, поставленные в ряд, делили комнату на две неравные части. В меньшей стояла койка, покрытая суконным одеялом, этажерка с книгами, письменный стол. Тут, видно, и жил Виктор Александрович. Другая часть комнаты тоже плотно заставлена. Мебель старенькая, неприглядная, хотя видно было, что здесь изо всех сил поддерживают чистоту и стараются создать уют.

У одного из окон в глубоком кресле сидела пожилая женщина со старомодным зеленым козырьком над глазами.

— Вы мама Виктора Александровича? — спросил Борис, вглядываясь в лицо женщины и понимая, что она слепа.

— Нет, я мать жены его брата, — сказала она. — Садитесь, пожалуйста.

— Да нет, спасибо, — заторопился Борис. — Мне некогда. Я просто по пути занес вам виноград — сегодня у нас в буфете давали.

— Спасибо вам большое за ваше беспокойство. Витюша ведь у нас золотой человек. Как зять мой, его брат, попал под поезд, так он всю семью кормит. Из-за нас и не женился. А ведь нас четверо. И приодеться как следует не может. Ведь в аспирантуру дорога ему была, а пошел в милицию — платят получше и форму дают. А он эту форму по два срока носит, а новое то дочке моей, то племяннице переделывает. Хоть бы сам здоровый был, а то ведь с легкими у него не в порядке, ему бы на курорт поехать, подлечиться… Губит свою жизнь из-за нас… — Губы женщины задрожали, по щекам потекли слезы.

Верхоланцеву стало неловко, как-то скверно на душе, и он поторопился уйти. Он понимал, что Виктор Александрович будет недоволен, узнав, что он заходил.

Как жадно смотрела девочка на виноград, а ни одной ягодки не отщипнула! Ведь их еще четверо! А квартира какая — от стен пахнет сыростью, бедность смотрит из каждого угла.

И ведь Виктор Александрович не рядовой работник — старший уполномоченный. Талантливый, очень ценимый в МУРе следователь. Конечно, ему бы помогли, он просто никому ни о чем не рассказывает, ничего не просит, а сидит до трех-четырех часов утра в своем кабинете. Борис еще раз со стыдом вспомнил свою шуточку насчет недипломатического вида Савицкого.