Мы из угрозыска

«Мальчишник»

Еще получая премию за задержание Тишина, Борис решил, что надо собрать небольшую вечеринку, отпраздновать это первое в его жизни событие. Он тогда же бы объявил об этом товарищам, но работы было много, не до сборищ. Ну, а теперь сухаревская операция окончена, самое время собраться вечерком, потолковать. Особенно хотелось встретиться в неслужебной обстановке со Струновым и поговорить по душам. Борис все еще стыдился своей оплошности, и отношение Струнова очень беспокоило, казалось, что он затаил что-то в душе против Бориса.

Правда, собирать вечеринку было не так уж безопасно. В МУРе очень неодобрительно смотрели на всякого рода выпивки. В ресторанах сидеть было не принято, а коллективная выпивка считалась особенно отягчающим обстоятельством.

Борис подошел к Васе Урынаеву, с которым сошелся ближе, чем с другими, и поделился своими сомнениями.

— Ну, мы люди ученые, не бойся, — сказал тот. — Надо знать, кого приглашать, чтобы никакой трепотни не было. Давай так — Володю Струнова и Кольку Михайлова, Пашу Стецовича, Яшу Саксаганского. Ну еще из оперативников можно Коновихина, из следственников Кочубинского.

— А он придет?

— Ну! — уверенно воскликнул Вася.

— А Савицкого?

— Ну что ж! Правда, он может обещать и не явиться, а так товарищ хороший и умница, поговорить с ним — одно удовольствие. Только у нас положена складчина — так что вот десять рублей твоих оставляю, а остальные забирай, — и Урынаев решительно вложил в ладонь Бориса пачку денег.

— А где соберемся?

— Ну, где — в ресторан нельзя, давайте завтра меня, часов в одиннадцать.

На другой вечер после десяти часов все участник вечеринки начали потихоньку исчезать с работы. Чтобы провести Ножницкого, уходили по одному, по двое и собирались у здания «Известий» — отсюда Урынаев жил совсем близко.

— Вот пошли порядочки! — возмущался Михайлов, невысокий плечистый блондин. — За свои деньги, накануне выходного и не выпей. «Сыщик должен быть подстрижен, побрит и слегка на взводе», — так говаривали «старички».

Вася Урынаев жил в большой коммунальной квартире. Обстановка самая холостяцкая. Койка, покрытая серым солдатским одеялом сомнительной свежести. Громоздкий стол, разнокалиберные стулья, большей частью, видимо, одолженные у соседей. И неожиданная роскошь: резное, обитое потертым бархатом ветхое кресло, которое сразу же занял сибарит Кочубинский. Кресло это принадлежало МУРу, при переезде с Гнездниковского переулка на Колобовский было списано и досталось Урынаеву для пополнения скудной меблировки.

Весь ритуал вечеринки очень понравился Борису, который словно бы приобщался к славному романтическому племени работников уголовного розыска. Понравилось, что не было ни одной женщины, что, когда собрались, Урынаев выключил телефон и потребовал у всех оружие. И все присутствовавшие безропотно отдали его. У Бориса просто глаза разгорелись, когда в ящик стола сложили скорострельные маузеры, изящные браунинги, редкостные зауэры. Некоторые из них были снабжены монограммами, свидетельствующими о доблести владельцев. Среди этого великолепия как-то очень нелепо выглядел громоздкий и порядком запущенный наган Савицкого. Вася принял его с шутливой брезгливостью, двумя пальцами, и сделал вид, что выколачивает из ствола тараканов.

Савицкий ничего этого не заметил, он, постоянно до фанатизма увлеченный своей работой, то и дело поглядывал на часы и, наверное, сбежал бы в управление, если бы не заперли дверь. Куда хозяин спрятал ключ, было известно ему одному. Борису и это импонировало, потому что придавало всему происходящему какую-то таинственность.

— Ну, мальчики, давно не пировали! — воскликнул Урынаев и пригласил всех к столу.

Гвоздем пиршества оказалось приготовленное Саксаганским кавказское блюдо — чахохбили. Остальное угощение скромное: бутерброды и сырки, взятые в буфете. Было много водки и две четверти вина.

«Дело не шуточное! — подумал Борис. — Тут и спиться можно». Словно отвечая его мыслям, Савицкий объяснил:

— Здесь пьет всякий сколько и что хочет. Вам, Боря, рекомендуется вино. Вино превосходное. Яша его достал у приятелей грузин.

Борис понемножечку отпивал вино и с любопытством наблюдал за своими товарищами. Он читал в какой-то книге, что нигде так не раскрывается характер человека, как на вечеринке. Ребята сняли гимнастерки и остались в майках. Только Савицкий сидел в полной форме, просто забыв об этом.

Тамадой, по традиции очевидно, был Саксаганский. Он время от времени произносил по-восточному изукрашенные тосты, причем проговаривал все эти красивые, цветистые фразы мрачно насупясь, а заканчивал лихим выкриком. Вино оказалось слегка кисловатым, но необыкновенно мягким, и Борис самонадеянно подумал, что может пить его сколько угодно.

Стрелка часов показывала уже час ночи, когда собравшиеся вышли из-за стола и расселись группами по два-три человека в разных концах комнаты. В руках Урынаева оказался баян.

— Спой л-любимую, — попросил Струнов.

— «Он был шахтер, простой рабочий…» — начал Вася модную в те времена песню. Голос у него был с хрипотцой, но очень приятный.

Закончив, он наиграл мелодию: «Последний нонешний денечек», и все засмеялись.

— Вот это к дате.

Урынаев доживал последние дни своей холостяцкой жизни. Через несколько недель он собирался жениться и теперь справлял свой последний мальчишник.

— Эх, Вася, Вася, пропадешь ни за что ты! — пропел, обнимая его, Стецович.

— А что изменится, Паша? Только спать буду в чистой постели. А упускать своей судьбы нельзя: не так легко встретить подругу, которая согласна иметь мужа, связанного с такой работой, как наша, — ведь ни дни ни ночи себе не принадлежим.

Разговор шел беспорядочный, но то и дело сбивался на служебные темы. И не мудрено — разве были у этих людей другие интересы?

— Я ему говорю: «Плоский у тебя, Митька, затылок, хорошо в него пуля войдет», — рассказывал Стецович.

Борис представил себе арестованного, о котором шла речь. Высокий и плечистый, рядом с Пашей он казался подростком. Он обвинялся в налетах на прохожих. Верхоланцеву хотелось расспросить и об этом Митьке, и о Петрове-Комарове, которого арестовывали в свое время Саксаганский и Стецович. Михайлов, разгоряченный вином, сидел верхом на стуле и, обняв его спинку, вспоминал о «настоящем» времени — оно относилось к двадцатым годам.

— Понимаешь, с утра и до вечера на Сухаревке. Каждый чердачник хочет пораньше опохмелиться. Смотришь — несет кто-нибудь вещички с чужой веревки. Ну, тут же задерживаешь, ведешь в одиннадцатое отделение — запишите, мол, за мной. А туда уже заявление приволокли, что на сто, мол, рублей украли. Значит — четвертная в твою пользу, потому что за розыск двадцать пять процентов полагалось. Жизнь была!

— Зато мы теперь работаем лучше, и люди нас уважают. Не помнишь, что ли, кого только не было в розыске еще три года назад? — отозвался Стецович. — Ведь до того доходило, что среди сотрудников встречались взяточники.

— Зато они все повадки преступников знали, — возразил Михайлов.

— А что — повадки? — вмешался Савицкий. — Повадки и мы знаем, да зато не боимся теперь, что кого-нибудь из сотрудников купят старые приятели.

Борис подсел к группе товарищей, где с увлечением ораторствовал Яша Саксаганский.

— А как Осипов бандитов брал — без оружия на них выходил! Бандиты стреляют, а он за уголками укрывается, подождет, пока патроны кончатся, и кричит: «Клади, Сашка, оружие. Все равно задержим». А тот кричит: «Тебе сдаюсь, Николай Филиппович, другому нипочем бы не сдался!» Ведь гордились даже, что Осипов их брал!

— А как Комарова взяли? — полюбопытствовал Верхоланцев.

— Да чего было его не взять? — ответил Саксаганский. — Людей он много набил, а всего оружия у него — один молоток был.

— А ты расскажи!

— Прежде всего, ясно было, что у убийцы есть лошадь — не на себе же он трупы таскал. Потом в одном из мешков овес обнаружили — из запасов «Ара», была такая американская компания помощи голодавшим. Повели наблюдение за извозчиками. А Комаров — его настоящая фамилия Петров — уже судился раньше, отпечатки пальцев были. Жил он у Шаболовки, промышлял извозом. Только в пролетке его мало видели, все больше на конном рынке толкался — барышничал. Высматривал покупателей, чаще всего приезжих, потом вел смотреть. Цену высокую не запрашивал, долго не торговался, знал, что все равно все деньги его будут… «Давай спрыснем покупку!» — говорил он покупателю и приглашал в дом. Домишко отдельно стоял, соседей никаких… Ну, вот и добрались до него.

Борис ясно представил себе виденную им в музее криминалистики фотографию низенького старика с бородкой клинышком, в старомодном картузе с большой тульей.

— О нем в заграничных газетах писали как о примере жестокости, — дополнил рассказ Савицкий. — Процесс шел в зале Политехнического музея в 1924 году. Защищал знаменитый Коммодов, но от расстрела все равно не спас.

— Да, крупное было дело, — отозвался Стецович. — Сейчас его уже мало кто помнит — Ножницкий да вот мы.

— Ребят старых все меньше становится. Кого на ответственные посты выдвинули, кого за проступки уволили, а кто погиб при исполнении… Налей, Яша, давайте помянем погибших товарищей.

Все стоя выпили.

— Мы тоже смертники, — неожиданно произнес Яков.

— Ну уж, ты скажешь! — подчеркнуто беззаботно возразил Урынаев, а остальные старались не встретиться взглядом с Яковом. Дело в том, что у Саксаганского был туберкулез, часто его заставали прятавшим платок, покрытый кровавыми пятнами. А до лечения, видно, руки не доходили — все внимание и время поглощала работа.

В последнее время и Савицкий начал зловеще покашливать. Ночная напряженная работа в течение нескольких лет не может не сказаться на здоровье. И редко доживали работники МУРа до почетной отставки. Уж очень на беспокойном месте они находились.

Вася Урынаев вдруг запел:

Все тотчас подхватили, встав в круг, обняв друг друга и раскачиваясь.

Вася низко пригнулся к баяну. Лицо его было серьезным и задумчивым. Борис вспомнил, что Урынаев еще мальчишкой участвовал в гражданской войне, был разведчиком. Что ему вспоминалось теперь?

А Василий, перебирая лады, выводил уже второй куплет:

И вновь грянул хор:

Борис хорошо знал эту мелодию. И она казалась знакомой до последней буквы. Но сейчас он чувствовал что-то странное — будто пел песню в первый раз, будто только теперь понял ее до конца. И когда пропели:

он с удивлением ощутил, что глаза его стали влажными.

— Посмотрите! — восторженно воскликнул Кочубинский. Он явно был под действием выпитого. Всегда аккуратно завязанный галстук сбился набок, манжеты рубашки расстегнуты. — Посмотрите! Вот они, наши мальчики! — широким жестом он обвел присутствующих. — За каждым десятки удачных дел, неслыханная самоотверженность, а собраться вместе и выпить боятся, как школьники, будут оправдываться перед Ножницким. Каждый далеко не Шерлок Холмс, да и не надо! Зато вместе они разгромят любую шайку, выловят самого хитрого преступника. Никакой Шерлок Холмс, никакой Нат Пинкертон, будь они хоть семи пядей во лбу, не сравнятся с коллективом.

— А я думаю, и один человек нормальных способностей может разгадать серьезное дело, — отозвался Савицкий. — Я что-то не встречал гениальных убийц. Да это, впрочем, естественно: у умного человека достаточно ума, чтобы не стать преступником.

— Разрешите не согласиться! — возразил Кочубинский. — Преступник сплошь и рядом весьма хитер, а хитрость мне кажется разновидностью ума, а не глупости. Только я ведь не об этом речь-то вел. Я просто хотел сказать, что на таких вот ребятах, которые здесь сегодня собрались, держится весь розыск!

— Ты смотри! Этак и в положительные герои нас запишешь! — расхохотался Урынаев.

— Нет, в положительные нельзя! — воскликнул Саксаганский. — Те не пьют, не курят и за женщинами не ухаживают.

— Так то не герои, а аскеты, — возразил Кочубинский. — Нам этот аскетизм ни к чему. Возьмите Васю Урынаева — он и поухаживать не прочь, и выпить не дурак, а если понадобится — жизнь отдаст. Типичный русский парень!

— Не обобщайте, Александр Алексеевич! Во-первых, не все у нас такие уж ухажеры и выпивохи. А во-вторых, ценность сотрудника определяется не готовностью отдать жизнь, а пониманием задач своих, тогда и все остальное само собой разумеется. Возьмите лучше Ножницкого — тоже типичный русский человек. Вот уж на кого можно положиться. Мы за ним с его знаниями, с его опытом — как за каменной стеной, а преступник дрожит от одного его имени. Что же касается нравственных качеств, то вот по кому нужно равняться! Уж он не позволит себе напиться или флирт какой-нибудь дурацкий завести.

— Ну почему же непременно дурацкий? Женщина все-таки облагораживает. Мужчина хотя бы за внешностью своей начинает следить, — Кочубинский не без ехидства оглядел Савицкого с ног до головы. — Ну, и почитывает кое-что — все-таки разговор нужно уметь вести. Работа и только работа — этот идеал не для нас. Человек есть человек!

— Нужно прежде всего, чтобы этот ваш человек не был рабом всех этих своих потребностей, — устало сказал Виктор Александрович.

Доводы Савицкого очень отвечали романтическим устремлениям Бориса. Но он не мог не признать про себя, что сам-то весьма много времени и внимания уделяет своей внешности, но тут же и оправдался — это для того, чтобы иметь всегда аккуратный, подтянутый вид, а уж ни в коем случае не для привлечения внимания дам. По молодости лет он легко принимал категорические решения — и тут же решил, что для него — сыщика уголовного розыска — прекрасный пол не существует.

В комнате на некоторое время воцарилось напряженное молчание, и Борис воспользовался случаем, чтобы перевести разговор на другое.

— Александр Алексеевич, а правда, что вы работали в сыскной полиции?

— Да, правда, — не сразу ответил Кочубинский, разглядывая на свет стакан с вином. — Только не сыщиком, а референтом, ну консультантом, что ли, у начальника сыскной полиции, по особо крупным делам. Я придавал им правовую форму. Народ-то в полиции в большинстве был неграмотный, и дознание велось очень примитивно.

— Ну и как там работалось?

— Я никогда не обольщался насчет сыска, но действительность превзошла все ожидания. Полиция была на содержании у имущего класса. Получить подарок, на чай, пить и есть за счет клиента — это было не позором, а рассматривалось как привилегия. Перед началом любого дела сыщику официально вручалась какая-то сумма на расходы. Взыскивались немалые деньги и с преступников. Конечно, к мелкоте разной, с которой много не возьмешь, и снисхождения никакого не было, с нею по всей строгости поступали. А такие, как Сонька Золотая Ручка или корнет Савин, десятки лет оплачивали полицию и жили в свое удовольствие.

Койка, на которую уселись сразу несколько человек, перевернулась, и ребята с шумом и смехом покатились на пол. Ловкий Вася преувеличенно бережно поднимал Савицкого. Стецович сидел на полу и хохотал. Когда стихло веселье, вызванное этим происшествием, Верхоланцев снова стал выспрашивать Александра Алексеевича.

— Кадры какие были? Как правило, сыщиками становились выдвинувшиеся полицейские, люди с весьма низкой грамотностью, а подчас и с уголовным прошлым. Это сейчас мы работаем в окружении людей с общими интересами, общими идеалами, и перед каждым дорога — хоть в наркомы! А тогда о чем мечтал сыщик? Подкопить деньжат да уйти в лавочники либо двигаться по службе, стать агентом охранки и избивать политических.

— А уголовников били?

— Страшно! Вы себе не представляете! «Смазать», «дать раза», «врезать» — обычный лексикон участка. А как развращала самих полицейских эта безнаказанность! — Кочубинский, увлекшись воспоминаниями, раскраснелся, поминутно вытирал платком вспотевший лоб, но пиджака, как все другие, не снял.

вполголоса пели ребята.

По рамам хлестал сильный дождь, и под его шум как-то особенно хорошо слушалось.

— Работали кустарно и, кроме того, очень замкнуто, разобщенно, не то что у нас теперь. Каждый сыщик хранил свои секреты, своих осведомителей, боясь конкуренции. Русская полиция по сравнению с западной была очень плохо оснащена розыскной техникой. Криминалисты хорошие были, такие, например, как Трегубов, который старался вводить научные методы, но уж очень низким был культурный уровень полицейских чинов. Стоило полюбоваться на эти трафаретные котелки над пустой рожей и ставшее предметом насмешек «гороховое» пальто на каждом сыщике. Одним словом —

…— точно так! — процитировал он стихи Демьяна Бедного и взглянул на часы. — Пожалуй, други, мы еще можем поспать часика три. — Он встал с дивана. — Давайте-ка по домам!

В течение всего вечера Борис ждал удобного момента, чтобы объясниться со Струновым. Сейчас тянуть уже было нельзя. Он подошел к нему.

— Володя, я хочу выпить с тобой за поимку Тишина, — предложил Борис, набравшись храбрости, — будь что будет!

— Так что же ты с вином? — спокойно ответил Струнов. — Давай уж водки.

— Я мешать не хочу, я весь вечер вино пил.

— Ну мне налей водки.

Они выпили, и Струнов отставил стакан, внимательно посмотрел на Бориса.

— Володя… — робко начал Борис.

— Чудак ты! — усмехнулся Струнов. — Ну, растерялся ты немного и потому думаешь, что у меня на тебя обида там или злость… Я, брат, сам не сообразил, как это он наган выхватил. Вижу — дело плохо. И за тебя испугался: убьет, думаю, парнишку. Ну, сбил его подсечкой, только сильный же он, дьявол, без мала не задавил.

— А я, Володя, совсем не знал, что мне делать, — искренне признался Борис.

— Да понятно — стрелять было опасно, мог в меня попасть. Но держался-то ты, в общем, молодцом!

Владимир притянул Бориса к себе, обнял.

Приближался рассвет. Кое-кто из товарищей ушел, кое-кто пристроился и дремал тут же, Савицкий хотел было ехать прямо на работу, и Урынаеву больших трудов стоило сдержать его энтузиазм.

— Куда же ты поедешь? Увидят нетрезвого — разговор с Ножницким обеспечен. Давай-ка устраивайся здесь. — Он разложил на полу матрац и куртку-кожанку на меху. — Утром — под кран и к девяти со свежей головой на работу.

Борис только теперь ощутил на себе действие вина, выпитого в большом количестве. Голова была совершенно ясна, но ноги, казалось, налились свинцом, и хотелось только одного: сидеть и не двигаться с места. Он сидел и, блаженно улыбаясь, размышлял о том, что вечеринка прошла удивительно хорошо и интересно и что он теперь стал совсем своим в среде этих замечательных, бесстрашных людей, Ножницкий, разумеется, ни о чем не узнает, значит, все хорошо, все просто распрекрасно! Его позвали спать, и он блаженно растянулся на матраце, за сутулой спиной Савицкого.

Следующее рабочее утро началось как обычно. Борис допрашивал свидетеля по одному небольшому делу. Часов в одиннадцать раздался телефонный звонок. Борис снял трубку.

— Верхоланцев? — услышал он голос Ножницкого. — Зайдите ко мне.

Голос был сухой, официальный, и у Бориса неприятно затосковало сердце. Ножницкий не предложил ему сесть, Борис стоял и ежился под пристальным взглядом начальника.

— Почему вчера ушли с работы, не доложившись?

Борис молчал.

— Вы что, считаете, что можете отлучаться, когда вам вздумается?

Борис молчал.

— Куда вы торопились?

«Сказать, что домой? — мелькнуло в голове Бориса. — А вдруг уже проверили?»

— Я… я… поехал на дачу к родителям… в Раменское, — Борис сам чувствовал, как фальшиво звучит его ответ.

— Вы ничего не хотите мне доложить? — спросил Ножницкий.

Борис представил себе осуждающие глаза Васи Урынаева, ироническую улыбку Саксаганского и, помедлив минуту, сказал:

— Нет. А что?

Ножницкий еще больше посуровел:

— Во сколько вы ушли со службы?

— Около десяти вечера.

— А поезд на Раменское уходит в двадцать один тридцать. Так?

— Да, — машинально ответил Борис.

— Как же вы приехали туда?

У Верхоланцева сердце совсем упало — «все знает».

— Я товарища встретил, — пролепетал он и невольно вспомнил, как точно так же вывертывался у него на допросе тот Сандро из сапожной мастерской.

— Не надо лгать, — Ножницкий встал из-за стола и подошел к Борису.

«Ведь я вино только пил, — в смятении думал Борис — Да утром еще чай пожевал. Может, не пахнет».

— Не надо лгать, — повторил Ножницкий. — Вчера вы пьянствовали. Я не спрашиваю никаких фамилий. И то, что сейчас на работе вы трезвый, нисколько вас не оправдывает. Вы — молодой работник, поэтому я считаю нужным объяснить вам и без того, по-моему, ясные вещи.

Вчера ночью была оголена вся оперативная часть отделения. А если срочный выезд? Если перестрелка? Вам вверена защита столицы, а вы ушли со своего поста! Ну, понимаю, бывают случаи — свадьба там, день рождения, все мы люди. Ну, выпил рюмку вина — рюмку, а не стакан, но сперва надо доложиться по службе. А вы без разрешения находились неизвестно где, да еще лжете. Я понимаю, вы соблюдаете своеобразную «этику» и выгораживаете своих собутыльников. А я вас о них и не спрашиваю, тем более, что никакого труда не стоит их определить… Думаю, что такой разговор у нас с вами последний. Кругом! — неожиданно резко скомандовал начальник, и Борис, ни слова не говоря, вышел из кабинета. Лицо его пылало.

Пока Ножницкий отчитывал его, Борис с трудом подавлял желание рассказать все начистоту. Уверенный тон начальника, удачно сказанная фраза насчет стакана вина (совершенно случайная) убеждали его в том, что ему известно все, во всех подробностях. Значит, не стоило бы запираться, выглядеть в глазах Ножницкого трусливым и жалким. Вспомнились слова, сказанные когда-то Савицким: «Под следствием преступник всегда дурак». Он, Борис, сейчас как под следствием и выглядит далеко не лучшим образом. А все потому, что обвиняемый не знает, чем располагает следователь, а его уловки в виде повторения вопросов, чтобы выиграть время, в виде пауз — наивны и смешны. Неотрывно смотрящие на тебя глаза, ирония, с какой задаются вопросы, все больше и больше убеждают в том, что ложь твоя очевидна, а сам ты — мелкий трус и врунишка. И человек, имеющий здравый смысл, стремится выйти из этого глупого положения и сознается.

Ножницкому действительно не нужны были подробности. Он и так знал, кто принимал участие в вечеринке по многим, незначительным на первый взгляд признакам. Но это были прекрасные работники, переделывать их было поздно, а вот Верхоланцева следовало уберечь, пресечь склонность к вечеринкам и попойкам и, главное, научить быть правдивым. Еще хорошо, что все обошлось без последствий, а случись, в самом деле, что сорвалась бы операция или кто-нибудь из них и на работу явился бы под хмельком, — в таких случаях Ножницкий умел быть беспощадным!