Мы из угрозыска

Засада

Утром Бориса вызвал к себе Ножницкий.

В кабинете начальника сидел угрюмый здоровенный парень лет тридцати, в рубахе без пояса и в опорках на босу ногу. Рубаха на груди распахнута — ни одной пуговицы. Детина, очевидно, был с большого похмелья.

— Вот этого человека зовут Степаном, хотя сам себя он величает просто Степкой, — сказал Ножницкий. — Вы сейчас поедете с ним к Александровскому вокзалу в мастерскую. Он сядет и будет работать, а вы — наблюдать за приходящими. На кого он укажет — обыщите и задерживайте. С вами будут два оперативника. Арестованных доставите сюда. Машина у подъезда. Вам все понятно?

Борис утвердительно закивал головой, хотя понятно ему было одно — он идет в засаду. В его распоряжении будет два оперативника! Он уже просто не в состоянии был слушать еще какие-то наставления, задавать вопросы, что-то уточнять. Им владело одно стремление — действовать! Немедленно!

Степка сидел с совершенно равнодушным видом, почесывая крупную стриженую голову. На приглашающий жест Бориса он отреагировал не спеша — медленно поднялся и вразвалку пошел к двери.

Ножницкий проводил Бориса снисходительно-ироническим взглядом. Уж он-то прекрасно понимал, что наверняка могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, в которых молодой сотрудник может растеряться и не суметь принять правильного решения. Но начальник не считал нужным предусмотреть все — пусть Верхоланцев и споткнется немного. Большой беды в этом не будет — засада, в которую он пошел, не единственная, преступникам теперь не уйти, а паренек пусть приобретает опыт, пусть учится!

Машина быстро доставила группу к месту назначения.

Около трамвайной остановки у Александровского вокзала прилепился одноэтажный домишко без окон, с дверью, открытой настежь прямо на улицу.

«Сапожная мастерская Кавказ» — корявые буквы эти были разбросаны между изображениями нелепых сапог и туфель на криво висевшей вывеске.

В грязном помещении стоял низенький верстак, за который сразу же уселся Степка, загородив своей широкой спиной вход в смежную комнатушку. В эту комнатушку Борис поместил двух огромных парней, которых Ножницкий выделил ему в помощь. По новенькой милицейской форме и блестящим пряжкам ремней можно было судить, что вся служба у этих ребят впереди.

Степка уселся за верстаком поудобнее, взял в руки дамскую туфлю, посмотрел на Бориса и лениво протянул:

— Как стукну молотком покрепче, так и бери.

Борис не счел удобным задавать какие бы то ни было вопросы и только кивнул. Он устроился на табуретке и стал оглядывать помещение. Собственно, разглядывать-то было нечего — два шага длины, два шага ширины — вот и весь чулан. Стены грязные, зашарпанные, сродни неумытой физиономии Степки.

Борис с досадой наблюдал, как медленно двигаются стрелки дрянных ходиков, и поминутно прикладывал к уху свои часы.

Так прошло около часа. Наконец в мастерскую вошел мужчина восточного типа.

— Здравствуй, как живешь? — обратился он к Степке, даже не взглянув в сторону Бориса.

— Здорово! — отозвался Степка и яростно застучал молотком.

«Пожалуй, это сигнал!» — подумал Верхоланцев и взглянул на Степку, надеясь увидеть подтверждение своей догадки, но тот не поднял головы. Тогда Борис решился действовать. Он поманил пришедшего в соседнюю комнату, и восточный человек растерянно последовал за ним. Милиционеры обыскали задержанного и усадили на скамейку, а Борис отправился на свой наблюдательный пункт. В мастерской уже стояли двое — по виду тоже кавказцы. Но в их адрес Борис никаких сигналов не уловил. А мастерская, видимо, была популярна. Людей заходило довольно много, хотя далеко не каждый приносил обувь. Верхоланцев напряженно вслушивался в стук Степкиного молотка и начинал чувствовать какое-то смятение: то ли это сигнал, то ли стук, вызванный рабочей необходимостью. Поэтому он, полагаясь только на свою интуицию, время от времени задерживал подозрительного, на его взгляд, посетителя.

Скоро в крохотной соседней комнатушке скопилось человек восемь. Просто некуда было уже ступить, и Борис отправился искать ближайший телефон, чтобы позвонить и вызвать машину.

Он пошел к вокзалу и разыскал линейный пункт транспортного ГПУ. Небрежно кивнув дежурному, прошел за барьер к телефонному аппарату. Переговорив и так же небрежно попрощавшись, поскольку сознание собственной значительности не оставляло его, Верхоланцев вернулся в мастерскую. Степки там почему-то не оказалось. Бориса это не беспокоило — мало ли за чем тот мог выйти! — тем более, что вскоре пришла тюремная машина и нужно было отправить задержанных.

Задержанные вели себя тихо, даже не докучали вопросами о том, почему их задержали и куда везут. Борис сделал заключение, что это люди бывалые.

Машина ушла, а Степки все не было. «Уж не запил ли он?» — начал беспокоиться Борис. Тревожило его и то, что он не знал, сколько следует ему сидеть в этой засаде. Ножницкий не предупредил, так, наверное, до утра?

Между тем наступил вечер. На Тверской зажглись фонари. Однако здесь было совсем темно. Тусклый свет, падавший от трамвайной остановки, едва освещал двери мастерской. Было и безлюдно и тихо. Это удивляло — в двух шагах отсюда центр Москвы, крупный вокзал, и времени всего девять часов, а так пустынно…

В ожидании Степки Борис сидел и бездумно перебирал обрезки кожи. И вдруг рука его наткнулась на бумажный сверток. Пачка денег! Он окликнул конвоиров, которые сидели в темной комнате, подремывая. Сосчитали деньги — тысяча триста рублей. Борис невольно подумал: это его шестимесячная зарплата вместе с зарплатой этих ребят. Ничего себе!

Он вышел из мастерской. Прохожих почти не было, трамваи проходили редко. Он вытянул шею, стараясь разглядеть стрелки на вокзальных часах. Вдруг пахнуло приторно-сладким ароматом духов. К нему приближалась женщина. Она шла неторопливо, в темноте мерцал огонек папиросы.

напевала она хриплым голосом.

Это была одна из тех дам, которые ночью ходили одни и от случайных знакомств не отказывались.

Настороженному Верхоланцеву показалось, что женщина взглядом ищет кого-то в мастерской. Он пригласил ее зайти, и так как она не остановилась, повторил приглашение, тронув ее за плечо.

— Пристаешь, не торгуясь? Кишмиш… черномазый.

Она пнула открытую дверь, зазвенели разбитые стекла. Из мастерской выбежали помощники Бориса, а со стороны Тверской послышался свист. Борис безуспешно пытался унять скандалистку. Только удивляться можно было, как на такой пустынной улице моментально собралась толпа. Женщина, оказавшаяся в центре внимания, с удовольствием выкрикивала площадную брань, распространяя вокруг себя сивушный дух, явно перебивавший запах дешевых духов. Видя, что добром ее не утихомирить, Борис решил направить скандалистку в отделение. Влекомая конвоирами, она продолжала кричать: «В цене не сошлись — вот он и попутал!».

Публика постепенно отхлынула, но оставаться в мастерской теперь вряд ли имело смысл: засада обнаружила себя. Да, собственно, и ночь-то уже кончалась — по черному летнему небу начал растекаться рассвет.

Борис отпустил своих помощников, но сам решил остаться в мастерской — дождаться Степку. При свете коптилки он до утра разбирал старые газеты, шедшие на стельки. Наступило утро — Степка так и не появился. Впрочем, Верхоланцев беспокоился не очень — никуда не денется. Зато ему не терпелось поделиться радостью по поводу найденных денег.

Ножницкий появился в отделении, как всегда, ровно в половине девятого.

— Ну-с, больше никого не задержали? — спросил он, ответив на приветствие Бориса. Тот отрицательно качнул головой. Неизвестно почему, он начисто забыл про арест женщины.

— Тогда вместе со Степкой и разберитесь с задержанными, кого он не знает — освободить.

— А он ушел.

— Как ушел? Куда? Вы, что, отпустили его?

— Да ничего не отпустил. Просто вышел — и исчез, — со смешком пояснил Борис.

Ножницкий с трудом сдерживался.

— Что же вы собираетесь делать с арестованными. Ведь только Степка знает, кто из них нам нужен?

Борис покраснел.

— Я не знал, товарищ начальник, что сапожник — заключенный. Меня никто не предупредил.

— Он не заключенный. Но без него вся операция пойдет насмарку и больше того — могут пострадать невиновные люди. Еще раз спрашиваю вас — как вы теперь будете решать, кто подлежит аресту, а кого следует освободить?

Верхоланцев чувствовал себя прескверно, ему нечего было сказать в свое оправдание, и тут явилась спасительная мысль о найденных деньгах. Вот чем он себя реабилитирует!..

— Товарищ начальник! Я еще не успел доложить — там в мастерской, в обрезках, я нашел пачку денег, вот — тысяча триста рублей.

На Ножницкого, к удивлению Бориса, это сообщение не произвело никакого впечатления.

— В финотдел, — спокойно распорядился он. — Акт передайте Савицкому.

— Акт? Акт я не составил… — пролепетал Борис.

— Да вы ребенок, что ли? Чем вы подтвердите, что нашли именно эту сумму и именно в обрезках? — вспылил начальник.

— Вы не верите, что здесь — все деньги? — побледнев, спросил Борис.

— Да я-то верю! Но в таких случаях нужен документ. А если владелец скажет, что было пять тысяч? Тогда как? Под суд? — У Верхоланцева холодок пробежал по спине. Ножницкий, между тем, продолжал:

— Пока что вас следовало бы суток на пять посадить за разгильдяйство! Если до вечера Степку не найдете, считайте себя арестованным, можете сдать оружие.

Забыв о красивом повороте через плечо, Борис вышел в коридор. Что делать? Куда идти? Где искать Степку в огромном городе? Как теперь составить акт на деньги, не зная их хозяина?

Очевидно, выглядел Верхоланцев настолько удрученным, что проходивший мимо сотрудник не мог не обратить на него внимания. Это был широко известный в МУРе Александр Соколов. Он служил еще в сыскной полиции, и все профессиональные воры его хорошо знали и звали между собой Сашкой.

Среднего роста, плотный, с совершенно лысым черепом, в свои шестьдесят лет он был на удивление бодр и энергичен. Очень опытный работник, по должности он дальше помощника уполномоченного не пошел. Говорили, по причине неспособности к составлению каких бы то ни было бумаг. И работать он продолжал по старинке, в одиночку, все секреты сыска нося в своем объемистом черепе. Но зато и работал! Годы пройдут, а Соколова будут помнить и муровцы и уголовники.

Просто удивительно — только осмотрит место кражи и тут же скажет, кто здесь был — Ванька Свечка или кто другой. Или вот, например, после какой-нибудь облавы — хоть сотню задержанных ему представь — он не только определит среди них воров, но и «специальность» их сообщит. Всегда его вызывали на такие сортировки. В массе гастролеров, наезжавших отовсюду, разбираться было хлопотно и времени требовало, а Соколов — как фильтр у водопровода.

— «Сявка»! Гоните его в шею! — показывал он на типа, испещренного наколками, в распахнутой косоворотке, надетой поверх тельняшки.

— А этого, — говорил Соколов про другого, скромно державшегося парня, — надо хорошенько проверить. «Скокарь».

Слава Соколова была так велика, что, обдумывая очередную кражу, воры прежде всего обсуждали возможность появления «Сашки» и избегали опасных в этом отношении районов.

Сейчас Соколов с нескрываемым сочувствием разглядывал Бориса. Он был хорошим товарищем и по расстроенному лицу молодого работника понял, что тот нуждается в помощи. Польщенный вниманием «самого Соколова», Верхоланцев рассказал в чем дело.

— А кто этот Степка? Ширмач, домушник, майданщик?..

Соколов по старой привычке пользовался жаргоном, выработавшимся в результате долгого общения с преступным миром. Но это не была показная «блатная музыка», которой щеголяли Лугин и Беззубов. Нет, Соколов просто применял терминологию, помогавшую определить «специализацию» преступника. Эти термины были приняты даже в учебниках криминалистики.

Борис был в тупике. Он не знал, куда отнести Степку.

— Он… он — пьяница, — наконец смущенно произнес Борис.

Соколов оживился:

— Бухарик? Ну, это проще простого! Такие в ресторанах не сидят. Он в какой-нибудь забегаловке прописан и наверняка недалеко от этой мастерской. Значит, надо искать вокруг Александровского вокзала.

— А деньги? Где я возьму акт на тысячу триста рублей?

— Будет Степка — будет акт, — сказал Соколов.

Борис поспешил на поиски. Очень хотелось есть, но времени оставалось мало. Поэтому он купил московский калач и, пачкаясь мукой, на ходу отщипывал от него в кармане куски, высматривая вывески питейных заведений.

В ближайшей от мастерской лавке Центроспирта на Тишинском рынке Борис внимательно оглядел опухшие физиономии записных пьяниц. Степки не было.

Он отправился дальше. Он обошел, одинаково безуспешно, десятка два таких лавочек. Нарядные сапожки его покрылись толстым слоем пыли, а ноги в них нестерпимо ныли. Шерстяная гимнастерка намокла от пота, и он позволил себе расстегнуть ее чуть ли не по пояс. Степку надо было найти. Ведь Ножницкий не шутил, когда обещал Борису пять суток ареста. А Лугин с Беззубовым! Вот уж позлорадствуют они, вот уж поиздеваются над его промахом! А потом дело вообще может оказаться очень некрасивым и весьма серьезным. Его нелепый выстрел в стену и косо сшитые бумаги — это ерунда по сравнению со вчерашним изъятием денег без составления акта. Ножницкий-то понимает, что это произошло по незнанию, а другим — поди докажи, что ты ничего не присвоил, ни копеечки себе не взял! Да если еще связать это с побегом Степки, то такая картинка получается — краше некуда!

И, конечно, в эти минуты Борис и не вспомнил о тех, кого задержал в мастерской. А следовало бы! Ведь существовала ответственность за незаконный привод в угрозыск.

В отчаянии Верхоланцев снова кинулся к мастерской — может, Степка давным-давно там… Нет — все так же висит на двери замок. Ну, что ж… теперь надо обойти еще три лавки. Одна, ближайшая из них, в районе Большой Бронной, у Патриарших прудов. Борис подходил к ней медленным шагом — устал смертельно. «Сейчас с услугами будут навязываться», — с досадой подумал он, увидев трех бродяг, которые бросились ему навстречу. А за ними — Борис глазам своим не поверил, — широко улыбаясь, шествовал Степка.

— А мы тут с ребятами глотнули немного, со вчерашнего дня… Дал бы зелененькую — мы глаза протрем, — заговорил он, словно ничего не случилось.

— Ты почему ушел? — едва смог вымолвить обозленный Борис. — А ну, вперед! — коротко скомандовал он.

Степка, ухмыляясь, зашагал по тротуару. Пройдя несколько шагов, он обернулся и попробовал договориться о своим конвойным.

— Я и сам пришел бы… Давай лучше тяпнем.

Борис только зло сверкнул глазами, и Степка, погрустнев, поплелся дальше.

Верхоланцев предъявил свой служебный значок и вместе со Степкой сел в трамвай с передней площадки.

— А я могу заплатить… вот сейчас… я без билета никогда, — начал Степка, шаря в карманах, но трамвай двинулся, равномерно покачиваясь и пристукивая на стрелках, и Степкой овладела сонливость, преодолеть которую он не смог, и, засыпая, опустил голову на плечо Бориса. И странно — Борис не почувствовал раздражения.

Ножницкий, неторопливо расхаживавший по кабинету, увидев Степку, не выразил никакого удивления. Он посмотрел на часы и коротко приказал:

— Сейчас же идите, опознавайте задержанных. — Но, внимательно всмотревшись в Степку, остановил: — Погодите! Он же пьяный! Пусть сперва в себя придет — воды, что ли, на голову ему плесните. А пока за вами акт, не забывайте!

Верхоланцев взял за локоть совсем засыпающего Степку и вышел с ним из кабинета. Потряс его, чтобы привести в чувство.

— Ты помнишь, сколько денег в пачке?

— Каких? В какой пачке? — осовело заморгал глазами Степка.

— Ну, в мастерской, в обрезках кожи которая была.

— Какие наши деньги… — безнадежно махнул рукой сапожник.

— А хозяина мы взяли?

— Ну! Он же первый пришел…

— Как зовут?

— Кореношвили… Симон…

Борис посадил Степку на диван, стоявший в коридоре, и тот сейчас же, откинувшись на спинку, снова задремал.

Верхоланцев побежал в «Стол привода» во дворе, в одноэтажном здании. Было шесть часов вечера. Всех задержанных уже рассортировали. Часть отправили по отделениям милиции, некоторых препроводили в тюрьму, а некоторых освободили. Только в одной камере томились клиенты Бориса.

При виде Верхоланцева они зашумели.

— Что это такое?

— Мы жаловаться будем!

— После, после! — торопливо проговорил Борис. — Кто из вас Кореношвили?

Вперед выступил видный мужчина с типичными кавказскими, коротко стриженными усиками. Верхоланцев пригласил его пройти с ним.

«Что же делать с этим Кореношвили? — думал Борис. — Идти прямо к Ножницкому! А как же акт?» Он мысленно перебирал товарищей, к кому бы обратиться за советом и помощью. Было совестно и боязно насмешек. В конце концов он решил пройти к Соколову. Тот все уже знает и конечно поможет добиться от арестованного признания.

Борис решительно повернул к трехэтажному флигелю во дворе — там помещались все шесть отделений (по числу районов тогдашней Москвы) угрозыска, занимавшиеся борьбой с кражами.

Около большой общей комнаты толпились арестованные, ждавшие допроса. Многие из них дадут подписку с обязательством покинуть город и, в который уже раз, отправятся на Сухаревку, не помышляя ни о каком выезде. Что касается ночлега — они найдут его на одном из вокзалов или в «ночлежном доме Ермакова».

— Эй, начальничек!

Верхоланцев оглянулся — в коридоре под конвоем стояло несколько женщин. Одна из них, в шляпке, съехавшей на затылок, заискивающе улыбалась ему накрашенным до черноты ртом. Спустившиеся чулки обнажали колени, короткая юбчонка сидела косо. Верхоланцев отвернулся и хотел пройти мимо, но женщина дернула его за рукав.

— Не признаешь?! Я что тут, пропадать должна?! Когда отпустишь?

Только по голосу Борис узнал наконец вчерашнюю скандалистку.

«Еще и эта тут!» — неприязненно подумал он и, не отвечая, прошел в общий кабинет.

Незнакомый Борису сотрудник допрашивал подростка, а Соколов стоял за столом и подавал реплики. Увидев Бориса, он шагнул навстречу.

— Ну, привел своего? Пойдем поговорим. — Он снял с гвоздика ключ от кабинета. Верхоланцев кивком головы позвал Кореношвили, и все прошли в комнату Соколова. Соколов запер дверь, жестом показал задержанному на стул и, тут же, не давая ему сосредоточиться, строго спросил:

— Сколько спрятано денег?

Кореношвили молчал.

— Сколько ты нашел в мастерской? — обратился Соколов к Борису.

— Тысячу триста рублей.

— Пиши акт. Вчерашним числом. Укажи фамилии сотрудников, которые были в засаде, и сумму. Хозяин подпишет.

Кореношвили подался вперед, желая что-то сказать.

— Что? Не хватает, что ли? — грозно спросил его Соколов.

Кореношвили пролепетал трусливо:

— Это не мои деньги…

— А мы не интересуемся пока, чьи они. Сейчас составляется акт о найденном пакете. Если владелец неизвестен, значит, деньги бесхозные, мы сдадим их государству.

Кореношвили понимающе и как-то даже радостно закивал головой и подписал акт.

— Все, — сказал Соколов и обратился к Борису:

— Иди, найди вчерашних конвоиров, пусть подпишут.

Тот повеселел. Кореношвили отвел обратно, конвоиров найти — это несложно. Борис совершенно освободился от чувства угнетенности, теперь он был озабочен только тем, чтобы Степка скорей пришел в себя и опознал задержанных.

Ножницкого это тоже беспокоило, поэтому, беря у Бориса оформленный акт, он прежде всего спросил:

— Ну, как там твой? Протрезвел?

Борис поспешно кивнул головой.

— А не рановато ему? Будет «благоухать», адвокаты потом в суде заявят, что задержанных предъявляли для опознания пьяному. Пусть-ка еще часок-другой посидит в коридоре, а вы пока ознакомьтесь с документами.

Он достал из сейфа аккуратно подшитую папку. Борис взял ее под мышку и направился к выходу. Начальник предупредил:

— Не расхаживайте с ней по коридору. Садитесь в кабинет Кочубинского, он сейчас свободен. А на этой карточке распишитесь в получении дела.

На карточке было напечатано: «По делу убийства на 4-м километре Ярославского шоссе».

Борису внезапно припомнилось его первое дежурство, первый выезд с Ножницким, предположение, что убийство совершили уголовники… Вот по какому делу проходит Степка. А при чем же он здесь?

Открыв кабинет Кочубинского, Верхоланцев поспешно принялся за чтение.

«Дело» открывалось копией написанного им самим протокола осмотра местонахождения трупа на Ярославском шоссе. Здесь же был приложен анализ химической лаборатории, определившей, что вещество, взятое из-под ногтей убитого, является красителем кожи тифлисской выработки с примесью кожуры ореха. Рапорт Саксаганского, что работающий в мастерской «Кавказ» Степан Корнев продавал у ларька Центроспирта кожу, покрытую лаком кустарного производства. Сообщение о дезертирстве красноармейца Андрея Яшунина, не вернувшегося из отпуска в часть в г. Тифлисе. Письмо Яшунина, четкий почерк, действительно, писарский.

А вот фотография Яшунина. Он снят в военной форме на фоне намалеванных на полотне гор, больше похожих на сахарные головы. По верху витиеватыми буквами надпись: «Привет из Грузии». Лицо, слегка подернуто морщинами — щурился перед объективом от яркого солнца. Неужели это тот самый парень, труп которого, с таким трудом преодолевая тошноту, рассматривал Борис в день своего первого выезда?

И протокол первого допроса Степки Савицким. Степка заявил, что еще до того, как ему подарили кожу, начал догадываться, что дело неладное, что, чего доброго, все это пахнет убийством.

«Почему вы не заявили о своих подозрениях?» — был записан в протоколе последний вопрос следователя. «Боялся, что посчитают сообщником, а так, может, еще и сошло бы все», — ответил Степка.

Запросы, справки, рапорты, разрозненные, иногда противоречивые сведения, но они образуют канву, по которой пройдет следствие.

Ножницкий недаром обратил внимание на окрашенные пальцы убитого!

Вот так два самостоятельных по началу дела о находке трупа на Ярославском шоссе и о дезертирстве красноармейца превратились в одно и привели к спекулянтам и убийцам.

И все это работа Ножницкого. Борису оставалось только удивляться и восхищаться тем, как сумел Ножницкий увидеть общее в как будто бы совершенно разных делах.

Сопоставил факты, ухватился за какую-то, едва видимую ниточку, и вот — пожалуйста, построена очень логичная, очень мотивированная версия.

Борис вынужден был самокритично признаться себе, что не скоро еще, наверное, он будет работать так тонко, четко и умело. И какое же счастье, сто судьба дала ему такого учителя!

Кстати, учитель этот ждет, когда будет проведено опознание.

«Сейчас Степка, наверное, уже протрезвел», — размышлял Борис. Он прошел в оперативную часть, положил дело в сейф и отправился за Степкой. Того на диване не оказалось.

«Новый номер», — с тревогой подумал Борис и тут же себя успокоил — отсюда никуда не денется: у флигеля и у калитки стоят постовые, мимо них без пропуска не пройдешь.

Однако куда исчез Корнев? В конце коридора у окна стоял шкаф, вынесенный из кабинета Савицкого в связи с побелкой. Из-за этого шкафа виднелись ноги в опорках. Вот он где! Степка, удобно развалившись, сидел на полу и, по всему видно, был нисколько не трезвее прежнего.

Увидев Бориса, он неожиданно стукнул себя в грудь кулаком и плачущим голосом заорал:

— Ты знаешь, какой я есть человек? Я за справедливость! Хоть судите меня, хоть стреляйте меня, а только я за справедливость!

На этот истошный крик из кабинета вышел Ножницкий, постоял, засунув руки глубоко в карманы, посмотрел на Степку и коротко приказал:

— Уберите его отсюда сейчас же!

— Но ведь мне людей нужно опознать, Николай Леонтьевич! А как я с ним покажусь?

— Сейчас распоряжусь, чтобы его вымыли, — отозвался начальник. — Минут через двадцать в полном порядке будет.

Степку увели, а Борис отправился к арестованным. Он провел Кореношвили в соседнюю комнату, и сюда же ввели еще двух человек восточного типа. Их рассадили вдоль стенки, Кореношвили оказался в середине. Борис позвонил в кабинет начальника:

— Николай Леонтьевич, у меня все готово.

Прошло еще минут пять, и в комнату ввели протрезвевшего, степенного Степку. Он пригладил ладонью короткие мокрые волосы, которые тут же встали торчком, и с интересом посмотрел на сидящих перед ним людей.

— Гражданин Корнев, кого из этих трех лиц вы знаете?

Степка загрубевшими от сучения дратвы пальцами ткнул в среднего.

— Как его зовут?

— Симон. А по фамилии Кореношвили.

Стараясь писать как можно разборчивей, Борис крупным почерком вывел: «Протокол опознания личности».

Степка решительно расписался в этом документе. То же сделали понятые. Таким же образом были опознаны еще двое: Сандро Санава и Вано Магаладзе, задержанные другими сотрудниками. Они тоже подписали протокол, бурно протестуя и заявляя, что ничего не знают и понятия не имеют, за что их задержали.

Взяв протокол, Борис пошел доложить Ножницкому.

— Теперь допросите одного из них. Ну, хотя бы Санаву, — сказал начальник. — Другого допросит Савицкий, а хозяина — Бедняков. Все эти допросы нужно произвести одновременно и не мешкая. И женщину отпустите. (Начальник всегда все знал!)

У Бориса со вчерашнего дня, кроме калача, ничего во рту не было. Однако делать нечего.

— Приведите арестованного Санаву! — позвонил он по телефону. Окно было открыто. Из сада «Эрмитаж», расположенного наискосок, весело переговариваясь, шли люди в легких, нарядных костюмах. Они отдыхали, веселились, а Борис продолжал свою работу, и еще неизвестно, когда он освободится, сможет поесть и отдохнуть. Но не зависть к этим веселым людям он почувствовал, а гордость, что ему, Борису, доверено охранять их отдых, веселье и жизнь. Вот сейчас он начнет первый в своей жизни серьезный допрос.

С чего начинать? Борис вспомнил наставления Савицкого относительно вежливости. Ну, это само собой разумеется… А вот в каком порядке и как лучше ставить вопросы? Да чтобы не забыть ничего. Он набросал на всякий случай несколько вопросов и положил записку среди других бумаг.

Ввели Санаву. Борис предложил ему сесть. Тот сел и начал исподлобья, сумрачно и враждебно смотреть на Бориса.

Неуютно стало Верхоланцеву под этим упорным взглядом больших черных глаз, и в голове сразу забились панические мысли: «Ничего он мне не покажет. Бедняков и Савицкий, наверное, уже все показания получили, они — опытные, у них кто хочешь заговорит…»

Стараясь скрыть свое волнение, Борис взял в руки резинку, повертел ее, наконец произнес:

— Расскажите, пожалуйста, когда вы приехали в Москву?

Сандро обвел глазами кабинет: кресло, стол, сейф, портрет Ленина, на окнах — шторы, скрывавшие тонкую решетку. Мягко горит настольная лампа, а за столом следователь. Совсем юный, а смотрит строго, хоть и спрашивает вежливо. И Сандро начал давать показания, но очень осторожно, не сразу отвечая на вопросы, боясь сказать лишнее.

— Да, заходил в мастерскую.

— Да, знаком с Кореношвили.

— Раза два выпили в закусочной.

— Где был семнадцатого мая, не помню. Степку Корнева видел. Нет, не разговаривал. Зачем с ним говорить? Он пьяница, его все знают. Кто ему верит? Никто ему не верит! У него бред, белая горячка! Сумасшедший совсем!

А Борис между тем чувствовал себя все увереннее. Последняя тирада Сандро даже немного развеселила его.

«Торопишься, дружок, торопишься, — подумал он. — Ведь ты не знаешь, что показал Степка, а уж нападаешь на него».

— Что вы делали на Казанском вокзале семнадцатого мая?

«Ага, замялся. Наверняка сейчас размышляет — видели или нет, что чемодан тащили втроем?» Сандро не смог скрыть своего смущения:

— Я… я…

«Сейчас скажет, что встречал товарища», — думал Верхоланцев.

— Я не помню число, может, семнадцатое, может, не семнадцатое. На вокзал, конечно, ходил один раз — товарища встречал.

Борис не мог скрыть улыбки. Какие примитивные вещи приходят в голову, когда арестованный не знает, чем располагает следователь.

— В чем был одет Вано?

— Не помню.

— В чем были одеты вы?

— Не помню.

Слишком много «не помню» в протоколе производит плохое впечатление. Теперь Борис начал нервничать, а его подследственный, наоборот, словно бы успокаивался.

Появление Ножницкого было как нельзя более кстати. Он сел рядом с Борисом, быстро пробежал глазами начатый им протокол допроса. Внимательно, даже как-то весело посмотрел на Санаву.

— Ну что ж, давайте вспоминать вместе.

Допрос пошел совсем в другом темпе. Ножницкий задавал множество вопросов, один за другим, и Санаве просто не оставалось времени обдумать свой ответ, сообразить, где он может сказать правду, а где нужно что-то утаить.

Так, шаг за шагом, выяснялись новые подробности.

Борис понимал, что Ножницкий не случайно зашел в эту комнату, не случайно перед допросом дал ему ознакомиться со всеми документами дела. Ножницкий очень умело, очень тактично учил молодого сотрудника — вот как надо уметь сопоставить как будто бы случайные документы, показания, вот как надо строить допрос.

И перед Борисом возникла совершенно отчетливая, ясная теперь во всех деталях картина того, как преступившие закон люди, вставшие на путь спекуляции, в погоне за все большими барышами пришли к еще более тяжкому преступлению — убийству.