Мы из угрозыска

Конец банды Тишина

Работы было много, а выходных дней — мало. Верхоланцев часто возвращался домой глубокой ночью, а порой и совсем не возвращался — оставался дежурить вне очереди. Очень уж были интересны для него выезды. Да ведь и то подумать — как иначе приобретешь опыт, станешь настоящим муровцем?

Когда же приходил домой, то времени было в обрез — выспаться как следует, привести себя в порядок, ну и, если удастся, немного почитать.

Газеты Борис просматривал на ходу — в вагонах трамвая, в машине… Что же касается книг, то их Борис неделями не брал в руки. Вообще он не мог похвастаться очень большой начитанностью, но старые, полюбившиеся книги перечитывал по многу раз.

Все книги Бориса размещались на полочках небольшой подвесной этажерки. Три полированные дощечки были закреплены одна над другой на витом шелковом шнуре. Сооружение было легким и удобным — при переездах занимало совсем мало места. Достоинство это для семьи Верхоланцевых было весьма ценным. Как и все семьи кадровых военных, они часто переезжали и потому не обременяли себя тяжелыми и громоздкими вещами.

Борису нравилось, что каждый раз на новом месте у них появлялись новые вещи — это было интересно. Хотя с некоторыми вещами они, как с испытанными, верными друзьями, никогда не расставались. К таким вещам принадлежала этажерка Бориса и любимый сундучок отца, обшитый серым брезентом. Борис помнил этот сундучок с детства. Мать говорила, что отец вез его еще с германского фронта, он сопровождал отца под Царицином, был под Варшавой, в песках Монголии и в горах Средней Азии.

Даже после того как Верхоланцев-старший, получив очередное повышение в должности, казалось бы, закрепился в Москве, в их доме не появилось ничего, говорящего об устойчивости их быта или каком-то комфорте. Даже жилплощадь, которую им предоставили, никак не способствовала этому. Верхоланцевы получили одну большую комнату в коммунальной квартире. И это было очень хорошо по тем временам.

В комнате была длинная стена, вдоль которой можно было как-то расставить мебель, а три остальные стены состояли из окон и дверей. Уж какой тут уют или комфорт!

Мать Бориса не лишена была вкуса и любви к изящному, красивому, но, с молодых лет привыкшая к кочевой жизни, проявляла свой вкус преимущественно в умении красиво одеться.

Надежда Владимировна была преподавательницей русского языка и литературы и, несмотря на частые переезды, работы не бросала — везде находила себе применение — либо в школе, либо в техникуме, либо на курсах командиров.

После того как семья осела в Москве, Надежда Владимировна стала работать в военной академии. Ее учениками были взрослые, а иногда и просто немолодые люди, прославленные полководцы времен гражданской войны, и она рассказывала этим людям, не получившим в свое время достаточного образования, о Пушкине и Горьком, о Тургеневе и Толстом.

Конечно, любовь матери к своему предмету сказалась и на литературных пристрастиях Бориса.

Особенно люб был Борису Куприн. Надежда Владимировна принесла как-то домой тоненькие книжки в бумажных обложках — приложение к журналу «Нива» за 1915 год. Это были первые книжки, которые вытеснили из сердца и сознания Бориса примитивную «сыщицкую» литературу. Подвиги «кровавой шайки» или «похитителей бриллиантов» померкли перед буднями Ромашова из «Поединка». Каждый раз, оказавшись дома, Борис поудобнее располагался на кушетке и, протянув руку к книжной полке, брал наугад одну из тоненьких книжек и погружался в привычный и любимый мир.

Такому приятному времяпрепровождению обычно не мешали. Отец часто бывал в командировках, а мать либо уходила в академию, либо готовилась к занятиям.

Было теплое летнее утро. Борис проснулся от жаркого солнечного луча, который пробился между чуть раздвинутыми шторами и немилосердно напек ему щеку. Посмотрел на часы — ничего себе! Уже четверть одиннадцатого! Прислушался — тишина абсолютная, значит, мама ушла. Отец, как всегда, в отъезде. Накануне Борис пришел очень поздно. Надежда Владимировна уже спала, и он ходил в одних носках, старался не скрипнуть ни дверью, ни стулом, чтобы не разбудить ее. Борис улыбнулся, представив себе, как утром с такими же предосторожностями двигалась мама, хотя предосторожности эти были совершенно лишними: сон у него, слава богу, — хоть из пушек пали!

На столе стоял завтрак, накрытый салфеткой. Борис вскочил с постели, умылся, быстро съел бутерброды с сыром, булочку, выпил молоко, убрал за собой посуду и тут только сообразил, что спешит он зря — сегодня он свободен до вечера.

«Ну что ж, — подумал он, — можно доставить себе удовольствие, почитать».

Но едва он открыл книгу, едва успел прочесть первую фразу, как дверь распахнулась и на пороге появилась улыбающаяся мама. А за ней — отец.

— Как хорошо — ты дома! — воскликнула мама и обняла Бориса, обдав его запахом дорогих, тонких духов. Она была невысокой полной шатенкой, с вздернутым носом и карими, как у сына, глазами. Киевлянка по рождению, она была веселой и общительной.

«Вот в чем дело — мама ходила встречать отца». Владимир Иванович вернулся из довольно длительной командировки. Родители выглядели очень молодо и как-то празднично. В руках у Надежды Владимировны был большой, красивый букет. «Уж это, конечно, отец преподнес ей».

Владимиру Ивановичу было 45 лет. Крупные черты лица, небольшие, аккуратно подстриженные усы, открыто и смело смотрящие серые глаза. Слегка полнеющую фигуру ладно облегала военная гимнастерка с портупеей. Все было строго по форме, но без того шика, который Борис считал необходимым для настоящего военного. Это был единственный упрек, который сын предъявил бы отцу. Во всем остальном для Бориса с детства отец был образцом, которому хотелось следовать. Вместе с тем, мальчик все время боялся, что вот-вот ему влетит за многочисленные проделки, и поэтому в какой-то степени даже сторонился отца, хотя тот никогда не только не наказывал, но даже и не ругал сына. С матерью было проще и понятней — она за малейший проступок осыпала его градом укоров, а то и шлепков, а потом Борис получал полную компенсацию за все перенесенные неприятности — и ласку, и сладости, и деньги на билет в кино. Постепенно, по мере того как Борис становился взрослым, пропадало это чувство безотчетной робости перед отцом. Юноша видел, что отец одобрил его решение пойти учиться в школу милиции, что ему понравилась самостоятельность сына в выборе своего пути, понравилось, что устоял он перед сопротивлением матери, которая мечтала об университетском образовании для Бориса.

Теперь сын с отцом были как бы на равных.

Надежда Владимировна быстро накрыла стол к чаю, и Борис, хоть и только что позавтракал, с удовольствием посидел за семейным столом.

А приятно бы пройтись по улице с таким видным отцом!

— Нам ничего не нужно купить к обеду? — ласково обратился Борис к матери и тут же повернулся к отцу: — Пойдем, пройдемся!

Владимир Иванович понял это желание сына и не стал отказываться от прогулки, хотя и чувствовал некоторую усталость. Взял щетку, суконку, навел свежий блеск на сапогах.

Борис тоже быстро оделся и встал рядом с отцом. Мать, невольно сравнивая обоих, даже слегка порозовела от переполнившего ее чувства гордости и любви к этим самым родным для нее людям.

Владимир Иванович смотрел на сына с некоторым любопытством и даже беспокойством. Сам он начинал с рядового, а Борис в его годы вон уж со шпалой на петлицах. Как бы не закружилась голова!

— Это что за новшество? — спросил он удивленно, переводя взгляд на ремешки, плотно охватившие низкие голенища щегольских сапожек Бориса.

— У нас так носят, — ответил Борис. — Видишь, как у подъема гармошка поднимается. А у Саксаганского, ты бы видел, еще серебряные наконечники на ремешках — здорово красиво!

— Это при форменной-то одежде? — покачал головой отец.

Отец и сын не спеша шли по улице, заходя то в один, то в другой магазин, покупать, собственно, было нечего, наступали продовольственные трудности, из-за которых в следующем году ввели карточную систему. Купили бутылку вина к обеду и у армянина, прямо на улице, несколько яблок.

Борис с удовольствием замечал, что прохожие обращают на них внимание. Не на него, конечно, а на отца, на его два ромба, на его орден Красного Знамени.

Когда Верхоланцевы вышли на Кузнецкий мост, Борис увидел идущего навстречу Володю Струнова. Он обрадовался — пусть Струнов посмотрит, какой у него отец, сейчас он их представит друг другу. Струнов тоже заметил Бориса и, поравнявшись с ним, остановился, будто бы закуривая.

Вполголоса торопливо сказал:

— Слушай, Верхоланцев! Давай быстрей за мной! В МУРе никого нет, а наши ребята за Тишиным идут, принять надо. Жаль, что ты в форме. Ну да сойдет.

Не дожидаясь ответа, Струнов повернулся и быстро пошел по улице. Сам он был в летнем сером костюме и легких туфлях. Бориса поразила стремительность и легкость движений Володи. Обычно он казался тяжеловатым.

Борис несколько растерянно посмотрел на отца, не зная, как ему объяснить и можно ли объяснять, но Владимир Иванович и сам все понял, взял из рук сына сверток с покупками и легонько подтолкнул Бориса в плечо. Глаза его стали одновременно строгими и ласковыми.

— Иди, иди! Я объясню матери! Удачи тебе!

Борис поспешил за Струновым.

Тишин! Это имя часто упоминалось на оперативках в МУРе. Два года безуспешно ловили опасного преступника в окрестностях Москвы. Он всегда уходил, дважды совершил убийство преследовавших его сотрудников. За ним, главарем целой шайки, числился большой список разных грабежей и убийств.

Струнов, высокий тридцатилетний мужчина, был опытным работником, коммунистом, и Борис много слышал о его стойкости и храбрости. Пойти с таким человеком на операцию — большая честь! Тем более для Бориса, совсем недавно пришедшего в уголовный розыск.

Минут через пятнадцать Струнов и шедший за ним Верхоланцев были у Александровского вокзала. Быстро прошли вперед, по правой стороне, к Моссовету.

Струнов оставил Бориса у подъезда большого магазина, а сам вошел туда. Наверное, он еще раньше условился с теми, кто сопровождал, о встрече здесь. «А вдруг уже ушел?» — с тревогой думал Борис о Тишине.

Борис знал по фотографиям, как выглядит бандит, но сейчас почему-то испугался, что спутает его с кем-нибудь. Решил, что он должен быть высоким и в движениях неторопливым.

Струнов скоро вышел и, спустившись на несколько ступенек ниже Бориса, тихо сказал одно только слово:

— Здесь, — и наклонился, будто бы завязывая шнурки своих туфель.

И буквально сейчас же из тех же самых дверей показался человек, которого только что представлял себе Борис. Он действительно был высоким — выше Струнова, но более тонкий, лицо простое, чуть скуластое, с маленькими острыми глазами под широкими белесыми бровями.

Кругом двигались люди в легкой летней одежде, а Тишин шел в суконном черном костюме и запыленных яловых сапогах. На голове — кепчонка с наивной пуговичкой на макушке. В руках — чемодан.

«Хорошо, что он с чемоданом, — подумал Верхоланцев, — одна рука занята, движения стеснены».

Тишин скользнул глазами по Борису, и тому показалось, что во взгляде бандита промелькнула усмешка. «Догадался?» — испугался Борис, но Тишин, конечно, не обратил внимания на юнца в милицейской форме. Борис огляделся по сторонам — где же эти самые ребята, которые «вели» Тишина? Никого не видно!

Струнов глазами показал ему, чтобы шел следом.

Тишин шагал медленно, не торопясь. На переходах останавливался, подолгу пережидал не очень густой поток машин. Иногда озирался с таким недоумением, словно хотел спросить что-то у прохожих. Играл под «деревенщину». Борис в такие моменты скрывался за чьей-нибудь спиной. Его небольшой рост позволял это делать довольно успешно. Тишин, видимо, ничего не замечал.

Так дошли до пересечения Грузинской и Тверской улиц. На перекрестке собралась небольшая толпа пешеходов. Верхоланцев для чего-то посмотрел на часы — была половина третьего. Тут же он почувствовал, что кто-то сзади тихонько продвигается к нему:

— Приготовься, — услышал Борис за спиной шепот Струнова. — Бери слева обеими руками и не отпускай, что бы ни было!

С двух сторон они обошли бандита и крепко взяли под руки. Тот не удивился и спокойно, словно по инерции, шел дальше. Перешли улицу. Примерно через десяток шагов Борис заметил, что Струнов увлекает их в ближайший подъезд.

Когда дверь подъезда захлопнулась, стукнув Бориса по спине, Тишин, выпустив чемодан, внезапно рванулся, и Борис отлетел в сторону. Однако Струнов мастерским приемом опрокинул бандита на пол. В полутьме, по выщербленному каменному полу, покатились два намертво схватившихся человека, молча, только тяжело порывисто дыша.

Борис ошеломленно смотрел на них и не знал, что делать. И не просто растерянность, а самый обыкновенный страх холодной струей подбирался к сердцу. «Сейчас кто-нибудь из них выстрелит и может попасть в меня! — трусливо подумал Борис. — Бежать? Звать на помощь?»

Пистолет был в руке Бориса, но он не решался стрелять, он нелепо топтался на месте, пытаясь сообразить, кто наверху в этом катающемся клубке — бандит или Струнов?

Вдруг словно потолок обрушился на Верхоланцева. Это сильным ударом ноги бандит отбросил его к трубам отопления. Борис от боли перегнулся почти пополам, судорожно глотая воздух открытым ртом, точно всхлипывая.

Как сквозь туман, Борис увидел, что катавшийся по полу человеческий клубок остановился в странном и страшном напряжении, он увидел беспомощно вытянутые ноги Струнова и крупные руки бандита, сдавливающие горло товарища. Сейчас все будет кончено. Страх исчез. Преодолевая слабость и боль, Борис рукояткой пистолета изо всех сил ударил Тишина по голове. Но то ли он покачнулся от слабости, то ли просто не рассчитал, только пистолет, скользнув, опустился не на голову, а на плечо бандита. И в ту же секунду над самым ухом Бориса раздался какой-то оглушительный звук и пахнуло жаром, будто раскрылась дверца паровозной топки. «Бандит выстрелил» — мелькнуло в голове Бориса.

Верхоланцев увидел, что Тишин валится на бок и из-под него высвобождается Струнов. «Значит, стрелял не бандит — так кто же, неужели я?» — он понюхал ствол, сомнений быть не могло — выстрелил его пистолет.

И тут же возникла тревога — неужели убил бандита? Зачем тогда Струнов достает наручники? Вот он застегнул один на откинутой руке бандита.

— Давай другой, — тяжело выдохнул Струнов.

Борис суетливо кинулся помогать ему. Лицо Тишина было залито кровью. Взяв из раскрывшегося тишинского чемодана полотенце, Струнов обвязал бандиту голову. «Жив, значит», — облегченно вздохнул Борис.

Он машинально взглянул на часы и удивился — прошло всего десять минут — а сколько случилось за это время!

Дверь открылась, и в ней показалась фигура милиционера в белой каске. Вероятно, постовой, привлеченный сюда выстрелом.

— Кто стрелял?

— Звони в МУР, пусть пришлют машину, — коротко бросил Струнов Борису.

Выбежав на улицу, Верхоланцев увидел пустой грузовик, стоявший на углу в ожидании сигнала светофора. Он вскочил на подножку и приказал шоферу подогнать машину к тротуару. Оторопевший шофер молча повиновался. Вид Бориса был весьма убедителен — без фуражки, ворот расстегнут, пустая кобура болтается где-то на животе, а рукоятка пистолета торчит из кармана.

Тишина выволокли из подъезда. Он не очень искусно притворялся, что находится в обмороке. Пуля лишь отстрелила ему ухо и слегка контузила.

Бандита с помощью шофера и подошедшего милиционера втащили в кузов. Положили вплотную к кабине. Верхоланцев и милиционер присели рядом на корточках. Струнов встал у кабины и ударил по ней ладонью — «трогай!»

Он уже успел привести себя в порядок — пригладить волосы, застегнуть пуговицы, одернуть пиджак. Стоял, опираясь на кабину, спокойно, словно не он только что был на грани гибели.

А Верхоланцев все еще находился под впечатлением схватки. Руки его дрожали, сердце билось учащенно. А в сумятице мыслей все отчетливее проступала одна — струсил, чуть не сбежал! Позор! Позор! И напрасно он старался оправдать себя — хотел побежать, чтобы позвать на помощь. Тут же сам и опровергал это оправдание — сам был обязан помочь, а не кого-то там звать.

Борис, конечно, знал, что всем свойственно чувство страха и что дело не в страхе, а в умении его подавлять. Но эта мысль сейчас нисколько не успокаивала. «Ты растерялся, а Володя, полузадушенный, все держал бандита». Он покосился на Струнова — что он теперь о нем думает? Борису казалось, что Струнов нарочно избегает смотреть на него.

Старенький грузовик погромыхивал по мостовой, а Борис все переживал борьбу с бандитом, все искал оправданий своему поведению.

Машина въехала прямо во двор МУРа.

— Поддержи его, — сказал Струнов, соскакивая с борта.

Борис помог и сокрушенно поплелся вслед за Струновым и пришедшим в себя Тишиным, не обращая внимания на любопытные взгляды сотрудников.

Ножницкий, как всегда, был очень сдержан. В кабинете, кроме него, были Кочубинский и Беззубов. Доклад Струнова Николай Леонтьевич выслушал спокойно, но в конце не выдержал, улыбнулся, пожал Струнову руку. Глянул на Бориса и, неохотно сгоняя с лица улыбку, заметил:

— Приведите себя в порядок. Вид у вас… Арестованного пусть перевяжут, поместят в одиночку, я займусь им завтра.

Зазвонил телефон. Ножницкий снял трубку.

— Хорошо. Сейчас зайду, Леонид Давыдович, — и вышел из кабинета, попросив Кочубинского подождать его. Едва Ножницкий вышел, Кочубинский поздравил Струнова и Верхоланцева.

— Молодцы, что говорить! Не кого-нибудь взяли — Тишина. Ножницкий, наверное, на седьмом небе от радости!

— Я-я думал, он сразу возьмется за Тишина, — высказал свое удивление Струнов.

— Ну, что вы! — возразил Кочубинский. — Если бы фигура была помельче, тогда, конечно, надо допрашивать немедленно, тепленького, пока он еще растерян, не собрался с мыслями. А Тишин — другого поля ягода. Возьмите его сейчас на допрос, результат будет один — молчание либо отрицание всего и вся.

— Да-а… — согласился Струнов. — А уж если такой скажет сразу «нет», то будет стоять на этом до конца.

— В том-то и дело. У Тишина известный престиж в преступной среде, а «ноблес оближ» — положение обязывает, войти с ним в контакт не так-то просто…

— А если намекнуть ему — от тебя, мол, зависит — жить тебе или нет? — предложил Беззубов. — Нечего с преступниками церемониться. Они нам врут? Врут. А нам чего стесняться? Пообещать жизнь, взять все показания, а потом и к стенке ставить можно!

Эту тираду прослушал и Ножницкий, появившись в дверях кабинета.

— Нет, нам такие методы не подходят! Ответственность на нас сейчас очень большая. Тишина-то взяли, а шайка его на свободе. И каждый день для нее — выигрыш. Разбегутся бандиты в разные стороны, затаятся — ищи-свищи! И заставить Тишина говорить очень непросто…

Ножницкий в раздумье зашагал от стола — к двери, от двери — к столу.

— Сейчас он будет в благородство играть, дружков выгораживать. Пусть и поймет, что надеяться ему не на что, а все-таки станет тешить себя мыслью — есть, мол, кому отомстить за меня.

Николай Леонтьевич остановился у стола, взял коробку спичек, закурил и заговорил медленно, словно размышляя вслух:

— Я вот сейчас вспоминаю тех бандитов, которых мне довелось видеть. Взять хотя бы Котова — убийцу ста шестнадцати человек, или Мишку Культяпова, на совести которого было сто сорок жизней. Это были убийцы, помнившие еще царскую каторгу, дикие, звероподобные, ни одного дня, что там дня — ни одного часа не трудившиеся. С ними был возможен один разговор — пуля.

— А Тишин разве лучше их? — перебил начальника Беззубов. — Я считаю — хуже! Те жили в другое время, в годы НЭПа, когда махровым цветом цвели разного рода хозяйчики с их лозунгом «обогащайся!». А Тишин предает Родину сейчас, в годы величайшей перестройки. Какое ему дело до Днепрогэса, Магнитки, Кузбасса? Одна цель у него — пожить в свое удовольствие, вдоволь покутить…

— Да, но вы забываете, что Тишин не из хозяйчиков, а из крестьянской семьи… А потом он три года служил в армии, да не просто солдатом, а старшиной был, значит, других воспитывал. И неужели он совсем забыл то время, когда Родина дала ему оружие и сказала: «Защищай!»? Я думаю, — уверенно закончил Ножницкий, — надо сегодня же послать письмо командиру части, где служил Тишин!

На другой день Ножницкий приказал привести Тишина на допрос.

— Можете присутствовать, — сказал он Верхоланцеву.

Бориса удивило, что на столе начальника не было никаких папок, не лежало ни одной бумажки. Только пачка хороших папирос.

Борис знал, что некоторые следователи садят допрашиваемого на стул в значительном отдалении от стола, чтобы он не мог читать документы, лежащие на нем. Ножницкий же поставил стул ближе, видно, ему хотелось, чтобы разговор был более доверительный.

Привели Тишина. Он был выбрит, аккуратная повязка придерживала не подстриженные, вопреки тюремным правилам, волосы.

— Узнаете? — спросил Николай Леонтьевич, глазами указывая Тишину на Верхоланцева.

— Узнаю, — усмехнулся бандит. — Познакомились… Еще немножко, и на свете уже не было бы такого красивенького молодого человека, — он, не торопясь, оглядел Бориса с ног до головы. — Моя ошибка, что пошел с ними. Сразу надо было стрелять, на улице. Чей выстрел первый — тому и на свете жить.

Ножницкий ухватился за этот доморощенный афоризм:

— Так было и с участковым, по этому принципу?

— И с участковым, и с другими. Я всегда стрелял первый, — гордо ответил бандит.

С первых же слов Верхоланцев почувствовал, что арестованный не столько старается оправдаться или скрыть совершенные им преступления, сколько сохранить независимый вид, объяснить, почему он попался.

— Я бы живым никогда не дался. А тут подумал, что милиция задерживает меня случайно. Ну и, конечно, не рассчитал, что у вас такие ловкие ребята, — добавил бандит любезно.

Ножницкий слегка намекнул, что о прибытии Тишина было известно, как и кое-что другое, поэтому ни о какой случайности речи быть не может.

— На деле хотели взять?

— Ну, зачем же рисковать? Мы-то вас хорошо знаем.

Ножницкий постепенно свел разговор к биографии Тишина.

Борис слушал и пытался понять, почему обыкновенный крестьянский парнишка стал бандитом. Сейчас Тишину 30 лет. Значит, почти вся его сознательная жизнь прошла при Советской власти. Так чем же его не устроила эта власть, почему он встал на путь нарушения всех и всяческих законов? Видно, причина в том, что родился он в зажиточной семье, которая не подверглась раскулачиванию, но была крепко напугана происшедшим. В семье он слышал проклятия в адрес активистов, «коммунистов голоштанных», пожелания им всяческих бед.

С детства Тишин довольно много читал, особенно любил книги авантюрного жанра. Они пробудили в нем мечты о яркой, интересной жизни и чуть ли не ненависть к своей захудалой деревушке. Мальчишкой Тишин сдружился с деревенским вором Стукаловым и стал принимать участие в разных мелких кражах. Выпивки, бесшабашное веселье прервал призыв в армию. Службу Тишин проходил в Ленинграде. Город поразил его, захотелось после армии остаться здесь, но устроиться с работой, с жильем оказалось трудно. Вернулся домой и затосковал еще больше. Тишин, как и его родственники, не видел перспектив в единоличном хозяйстве («Не даст Советская власть развороту хозяину»), а в коллективизацию не верил («Не заставить крестьянина жить так, как он не хочет»). Да и ему ли, считавшему своим идеалом графа Монте-Кристо, копаться в поле? Снова спелся Тишин со своим старым дружком Стукаловым, только мелкая воровская добыча была ему теперь не по масштабу. Начали красть скот, хлеб. Подчинив своему влиянию нескольких соучастников мелких краж, Тишин перешел к настоящим ограблениям. Район его деятельности расширился. В банде закрепилось четыре человека, появились обрезы от винтовок, а затем и наганы. Местные милицейские органы с ног сбились, но ни выследить, ни, тем более, обезвредить банду были не в силах.

Тишину понравилось совершать быстрые и очень удачные налеты на районные почтовые отделения. Не раз приходилось затевать перестрелку с милицией, а то и с воинскими командами. Гибли люди, но Тишина и его дружков это не волновало — важно было уйти самим, спасти свои жизни и награбленное…

На улице уже темнело, но в кабинете огня не зажигали. Ножницкий сидел спиной к открытому окну, выходящему на Петровку. Борис подумал, что начальник рискует… Ему рассказывали, что был такой случай — один из арестованных пытался бежать, вышиб стекло головой и прыгнул с третьего этажа. Окно выходило во двор, бандит сломал ногу, но даже и тогда отчаянно сопротивлялся подоспевшим сотрудникам.

А вдруг Тишин тоже воспользуется обстановкой и решит бежать? Ножницкий, однако, не проявлял никакого беспокойства. Он встал из-за стола, прошелся по комнате, остановился против Тишина, внимательно посмотрел ему в лицо и сказал:

— На сегодня, я думаю, достаточно.

Борису было поручено отвести Тишина обратно в камеру. Тишин встал со стула, но не пошел к двери, а простоял, глядя себе под ноги, а потом вскинул глаза на Ножницкого:

— Дайте мне бумаги. Писать буду.

У Бориса даже екнуло в груди от радости — ну, допек его Ножницкий, сейчас все начистоту раскроет.

А Тишин, насмешливо улыбаясь, пояснил:

— С родными надо попрощаться. Для себя кое-что записать.

Николай Леонтьевич спокойно, не выразив ни удивления, ни досады, выдвинул ящик стола, вынул целую пачку бумаги и протянул ее заключенному.

— О чернилах и ручке распоряжусь.

Отсюда идти до внутренней тюрьмы надо было через двор метров четыреста. Борису стало жутковато. Правда, у калитки дежурит милиционер, но он занят проверкой пропусков. Что стоит Тишину повторить тот прием, который он продемонстрировал тогда в подъезде, и выскочить в Колобовский переулок? Борис не успеет и вытащить нагана, а уж что такое удар Тишина, он знал. Тем не менее Борис не раскрыл кобуры — перед его глазами был пример спокойствия и хладнокровия Ножницкого.

— Вы не могли бы достать книгу «Граф Монте-Кристо»? — полуобернувшись к Борису, спросил Тишин. — Я ее, правда, почти наизусть знаю, но все равно еще бы почитал.

Верхоланцев удивился: «Надо же, еще будет книги читать», но вспомнил, что дома у него среди других забытых книг есть и эта.

— Принесу, — коротко ответил он.

Совершенно случайно Борис увидел Ножницкого. Николай Леонтьевич шел вдоль стены шагах в пятнадцати от них. Правая рука его была в кармане, сам он с видимым равнодушием смотрел по сторонам. Но это напускное безразличие не могло обмануть Верхоланцева — он-то сразу понял, что Николай Леонтьевич вышел подстраховать его, особенно когда они с Тишиным станут проходить мимо калитки.

Чувство горячей благодарности переполнило Бориса, тем более, что выпадали минуты, когда он досадовал на своего начальника, мысленно упрекая его в черствости и излишней требовательности.

На следующий день Ножницкий снова допрашивал Тишина, и снова Верхоланцев следил за поединком следователя и преступника, проникаясь все большим уважением к Николаю Леонтьевичу, восхищаясь его умом, зоркостью, умением понять психологию человека.

Ножницкий заговорил с Тишиным о смысле жизни, о том, чего он, Тишин, от нее хотел.

— Хотел жить красиво, смело. Не как некоторые у нас в деревне — им бы бутылку водки да сапоги в гармошку. А я любил — гулять так гулять, вино чтоб рекой, чтобы девочки красивые, подарки им кидать, не считая, чтобы все слушались меня и боялись, я над своими дружками большую власть имею.

— На чем же эта власть держалась? — спросил Ножницкий.

— А они знали, что кто не подчинится мне или увижу, что продать может кто, любого убью, не задумаюсь.

— Ну, а о том, что этому конец придет, задумывались когда-нибудь?

— А зачем? Прожил день, и ладно!

Николай Леонтьевич спокойно расспрашивал Тишина о родных, о взаимоотношениях в семье. Ни одного вопроса о «дружках», т. е. о членах банды. В конце допроса Ножницкий небрежно обронил, что судить Тишина будет коллегия ГПУ.

Впервые Борис увидел, как на спокойном, постоянно чуть улыбающемся лице Тишина мелькнуло что-то похожее на смятение или даже страх.

— Он же позирует. Собой любуется, — пояснил Борису Ножницкий после допроса. — Воображает себя этаким Ленькой Пантелеевым. Тому, действительно, чуть не аплодировали во время суда. Но публика-то какая была? Разная нэпманская сволочь! А Тишину перед народом отвечать.

На свободе у Тишина не было времени поразмыслить, подумать о своей жизни. Готовя очередной налет, он весь был исполнен нервного напряжения, думал только о грозившей отовсюду опасности и о том, как избежать ее. А затем, когда дело было сделано, наступала пора черного, ни с чем не сравнимого пьянства. Плотно закрывалась дверь отдаленной избы в глухой деревне. Четвертями лилась водка, шла азартная картежная игра. А потом — горькое похмелье с тяжелой головной болью и переполняющим все существо страхом. Этот страх гнал бандитов с места на место, опасность видели они в каждом форменном мундире, в каждом внимательном взгляде случайного прохожего. Везде им мерещились засады, везде чудилось предательство. Никто не доверял никому: ни крепко связанному с ними скупщику краденого, ни случайным любовницам, ни даже друг другу — каждый обычный с виду поступок вызывал подозрение, настораживала кривая улыбка дружка, его внезапное желание написать письмо родным. И то сказать — опасения были не напрасными. Шайка петляла по местам, где ее уже знали, и опасность нарастала с каждым днем. Никакие маски из черных чулок, никакая одежда, которую меняли бандиты перед очередным налетом, не могли скрыть ни их фигур, ни их повадок.

Финал наступил неожиданно. Впрочем, в том, что этим когда-нибудь должно все кончиться, Тишин не сомневался. Даже в дни пьяного разгула перед ним вдруг возникало узкое окошко, забранное железной решеткой. Иногда он мысленно произносил пылкие речи, адресованные суду. Он говорил о безрадостном детстве, о непонятых страданиях, о неудовлетворенном честолюбии и упивался собственным благородством, потому что, конечно уж, он все преступления возьмет на себя и выгородит товарищей. И тогда скажут — это человек! И в уголовном мире долгие годы с уважением будут произносить его имя, вспоминать о нем. А когда поведут на расстрел, он распахнет ворот рубашки, взмахом головы откинет со лба волосы и воскликнет: «Знать, судьба…»

И вот Ножницкий сказал, что открытого суда не будет, а дело рассмотрит коллегия ГПУ. Не будет ни строгих реплик прокурора, ни красноречивых высказываний адвоката. Одним словом, спектакль, к которому Тишин так давно внутренне подготовился, не состоится. Значит, теряло смысл его поведение, его стойкость на допросах — все равно об этом никто не узнает, не прославит его имя среди уголовной братии. Может быть, лучше попытаться в таком случае облегчить свою участь? Это значит, во-первых, начать давать показания, называть имена. Что же, выдавать товарищей? Может быть, впервые за все время Тишин задумался о них, о своем к ним отношении.

Старого дружка своего Стукалова он не любил. Стукалов был циничен, жесток и мелочен. Он не брезговал забраться ночью в сарай и унести какую-нибудь рухлядь. Один из всех он тщательно прятал свои сбережения и все время с тревогой вглядывался в лица товарищей — не прознал ли кто из них про его тайник.

Двух других Тишин слегка жалел. Их, наверное, не расстреляют, но уж лет по десять дадут обязательно, и каждый день в течение этого долгого срока они будут проклинать его, своего атамана, выдавшего их. Он вспомнил случай, свидетелем которого был лет семь-восемь назад, когда впервые попал в заключение. Там в числе других лагерников встретились два бывших дружка. Один дал показания на другого. Очевидно, по какому-то недосмотру они оказались в одном лагере. И вот каждый день тот, кто стал жертвой, заводил своего приятеля за бараки и избивал, приговаривая: «Не продавай! Не капай!» Тот старался молчать, чтобы не привлечь внимания надзирателей, но время от времени начинал умолять: «Сашка, ну хватит!» А Сашка стал буквально хозяином своего бывшего соучастника — и это всеми было признано справедливым. Однажды он захватил его шею веревкой и повел топить в бочке, куда стекала дождевая вода. Эта процедура называлась «смотрины». Жертве показывали «тот свет», погружая голову в воду, но не давая совсем захлебнуться. Другие заключенные отводили глаза, но не вступались. С точки зрения уголовного «черного закона» все было правильно. Малейшее уклонение от уголовных традиций влекло за собой кару, жестокую, бессмысленную, порожденную взаимным недоверием и ненавистью, изобретенную в длинные дни тюремного безделья в незапамятные времена. Тишин это очень хорошо знал. Сколько лет он жил, подчиняясь неписаным законам преступного мира! Проигрался в карты — отдай! Не представил в срок вещей или денег — «правилка» — верховный суд уголовников — назначала кару. А какую? Могли присудить небольшую сумму, могли заставить какое-то время служить истцу, а могли и саму жизнь отнять… Зверские, тупые законы.

Тишин не заметил за размышлениями, как луч солнца, словно стрелка часов, переместился в угол, говоря о том, что наступил вечер. Рассеянно подняв глаза, Тишин следил за пылинками, пляшущими в тоненьком лучике. Этот лучик осветил темный угол камеры, и Тишин увидел чуть выступавшие из-под краски надписи. Буквы были глубоко процарапаны в цементе, и Тишин с трудом разобрал надпись: «Филька Шкворень».

И он, Тишин, может оставить свое имя хотя бы здесь, в камере. А зачем? Два года он был в зените славы, воровской мир говорил о нем с восторгом. Похождения его, во много раз приукрашенные, с восхищением передавались по притонам и тюрьмам. Имя его было символом смелости и удачи. Когда он появлялся в каком-нибудь притоне, почтительный шепот сопровождал каждое его движение, сломя голову бросались подавать ему стул, принять пальто. А теперь? Ему «дырка», а банду все равно когда-нибудь выловят. Как он вел себя на допросах, как будет вести себя на коллегии — никто не узнает. И могут сказать люди: «Тишин продался! Тишин раскололся!» А кто они, эти «люди»? Вот этот Филька Шкворень, от всей жизни которого только и осталась надпись на тюремной стене?

Тишин ковырнул надпись ногтем, пожалев, что не поднял утром гвоздик, примеченный на прогулочном дворе.

Перед очередным допросом Тишина Борис спросил Ножницкого:

— Николай Леонтьевич! А почему дело Тишина идет не в суд, а на коллегию?

— Видишь ли, борьба со всякого рода бандитизмом входит в компетенцию ГПУ. Конечно, Тишин и его шайка — обычные бандиты, но сейчас, в условиях коллективизации, в обстановке очень сложной, бандитская деятельность наносит и политический ущерб нашему государству.

— А что, следствие, вы думаете, затянется?

— Да нет, не думаю. Вот посмотрим сегодня, как поведет себя. Мне все-таки кажется, что стоит напомнить ему о том времени, когда он служил в армии. Ведь может же быть в жизни любого человека, даже такого отпетого, как Тишин, внезапное прозрение, что ли, когда человек оглядывается на свою жизнь и видит ее словно бы со стороны и, потрясенный, спрашивает себя — как же он жил? для чего? на что ушла его молодость?

Борису очень польстило, что такой опытный и ответственный работник разговаривает с ним как равный, словно бы советуется.

— Заключенный Тишин доставлен на допрос! — доложил появившийся в дверях кабинета дежурный.

Начался очередной неспешный разговор. Тишин держался настороженно, отвечал односложно. Иногда в разговоре возникали длительные, гнетущие паузы. В одну из таких пауз перед мысленным взором Тишина возник тот, чье имя он должен был бы назвать первым, если бы стал давать показания. Тишин даже вздрогнул от нахлынувшего на него воспоминания.

Это было с год назад. Стукалов вернулся из очередной вылазки. Сбросил длинный армяк из рыжей шерсти, вытащил винтовочный обрез, швырнул его в угол. Как всегда, он был сильно пьян. Долго мокрыми пальцами доставал клеенчатый бумажник. Развернув его, бандит вынул засаленные справки, двадцать два рубля, узенькую квитанцию на отправление заказного письма и комсомольский билет. Из билета выпала фотография светловолосого парня в рубашке апаш, смешно уставившегося в объектив аппарата. Видимо, паренек изо всех сил старался не моргнуть.

Грязно выругавшись, обозленный столь малой добычей, налетчик бросил бумажник в огонь топившейся печурки и потянулся к бутыли.

— А парень где? — спросил его тогда Тишин.

— Где ему быть? — удивился бандит.

— За что же ты его, за двадцать рублей?! — воскликнул один из участников шайки, новичок, еще не успевший преодолеть ужаса перед кровью и смертью.

— Устукал! Стукалов я! — засмеялся довольный каламбуром налетчик.

Тишин прекрасно понимал, что бессмысленное убийство это совершено потому, что Стукалова обозлила жалкая пожива, долго шедший дождь, а главное — он не мог оставить в живых человека, на которого совершил налет, из-за боязни опознания. Он уже давно, выходя на «дело», не надевал маски и не мазался сажей, предпочитая просто спустить курок и убрать свидетеля.

«Паренек-то тот, — думал теперь Тишин, — поди, отправился куда-нибудь на строительство. Дома писем от него ждали. А Стукалов водку пил на его гроши. Меня сейчас, значит, в подвал, лицом к стенке — полный расчет. А Стукалов останется водку жрать. Нет, хватит, не попьешь больше!»

Тишин поднял глаза на Ножницкого. Во взгляде его были одновременно и отчаяние, и решимость.

Ножницкий моментально уловил настроение Тишина, его колебания.

— Узнаете? — спросил он, протягивая арестованному небольшую фотографию. На ней, во весь рост, под развернутым знаменем стоял молодой старшина. Внизу слова: «Отличнику боевой и политической подготовки А. И. Тишину» и подпись командира полка.

Фотография дрожала в руке Тишина. «Господи, и ведь это я… Какой же я тогда был счастливый! А давно ли это… всего несколько лет назад».

А Ножницкий сделал вид, что не замечает волнения Тишина.

— Сейчас мы с вами проедемся по Москве. Я хочу показать вам такие места в столице, куда вы не заглядывали.

Николай Леонтьевич обратился к Верхоланцеву:

— Борис Владимирович (Борис весь вытянулся от переполнившей его гордости — его еще никто пока не навеличивал), мы недавно ездили с вами в Рогожский район. Не составите ли компанию для прогулки по этим местам?

Борис, ничего не понимая, смотрел на начальника. Это Ножницкий-то, у которого каждая минута на счету, вдруг отправляется на какую-то прогулку!

— С удовольствием! — не скрывая удивления, ответил он.

— Ну что же, тогда не будем терять времени. Поехали!

Борис поместился на откидном сиденье, напротив начальника, сидевшего рядом с бандитом. Ножницкий взял лучшую в МУРе машину. Это был открытый шестиместный «линкольн», одна из первых моделей, которые стали ввозиться в Советский Союз. Управлял машиной пожилой шофер, бывший сотрудник седьмого отделения. Борис сообразил, что выбор этого шофера далеко не случаен — на одного Бориса Ножницкий явно не надеется.

— К Симоновскому монастырю, — сказал начальник.

Машина, не развивая большой скорости, покатила вниз по Петровке. Здесь, в центральных районах, примет новой жизни почти не видно. Невысокие дома, лязгающее трамваи, неторопливые извозчики. По тротуарам с озабоченным видом снуют многочисленные прохожие, останавливаясь на перекрестках, послушные сигналам светофоров. Но вот машина выехала на шоссе. Показалась панорама огромной стройки.

— Шарикоподшипник, — сказал Ножницкий. — Огромнейший завод будет. Строят его комсомольцы. А живут они вон где, — он указал на целый город бараков. Даже издалека было видно, что поселок сбит наспех, тоненькие стенки оштукатуренных длинных зданий, казалось, не выдержат мало-мальски крепкого ветра. Среди улиц — кучи строительного мусора. У колонки — очередь за водой. Чуть подальше, у ларька — очередь за хлебом.

— Трудно живут люди, неустроенно, — продолжал Ножницкий. — И получают не бог весть какие деньги, а недостатка в рабочих руках здесь нет. Понимает молодежь, что строит свое государство. И весь народ помогает. Наше управление как-то задумало поработать на стройке, так оказалось, что все дни на полгода вперед разобраны разными предприятиями столицы. Что ж, понятно — каждому хочется приложить свои руки, строить гигант, который станет гордостью страны.

По немощеной улице машина сделала крюк и подъехала к заводу АМО. Те же бараки кругом, но уже высятся, радуют глаз громадные корпуса цехов.

Машина шла дальше.

«Скоро появятся стены Симонова монастыря», — подумал Верхоланцев. Собственно, им пора бы уже показаться, вот и соседнее с монастырем тридцать девятое отделение милиции. Что это? Огромные глыбы кирпича. Словно поднялась земля, как могучее чудовище, и сбросила с себя многотонный груз зданий.

— А где же монастырь? — воскликнул Борис.

— Взорвали, — ответил начальник.

На развалинах вовсю шла работа. Люди выстроились длинными цепями и передавали один другому уцелевшие при взрыве кирпичи. Поодаль виднелись уже довольно высокие штабели.

— Здесь будет Дворец культуры, — сказал Ножницкий. — Смотрите, с каким воодушевлением работает народ — и ведь все совершенно безвозмездно, в свободное ох работы время, вместо отдыха.

Работали действительно с воодушевлением, которому немало способствовал милицейский оркестр. От никелированных инструментов разбегались многочисленные солнечные зайчики. Оркестр играл задорно и неустанно:

Ножницкий посмотрел на часы. Машина поехала обратно к центру, но не по старой дороге, не свернула в извилистую Петровку, а двинулась к Мясницкой. Почти каждый квартал здесь был отмечен остроконечной деревянной вышкой. Это строилась первая очередь столичного метрополитена.

— Я тоже работал на стройке метро, — неожиданно для себя сказал Верхоланцев. Он, действительно, учась в школе ФЗУ, не раз со своей группой спускался в осклизлый мрак туннелей. Они помогали строителям — откатывали грунт. Не всегда Борис охотно шел на эту работу, да и другие ребята порой чертыхались — лучше бы в кино сбегать или так просто, по улицам пошляться, — но сегодня о своем участии в этом большом общем труде он вспомнил с радостью.

— Человек высоко несет голову, когда может гордиться своим трудом, — сказал, ни к кому не обращаясь, в пространство, Ножницкий.

Машина въехала на вокзальную площадь. Перед Ярославским вокзалом остановилась. Начальник открыл дверцу. Вышел сам, выпустил Тишина. Николай Леонтьевич был спокоен, но Верхоланцев перехватил его взгляд, говорящий: «Держать ухо востро». И Борис, слегка отстав, пошел за Ножницким и Тишиным в вестибюль вокзала. Мощные людские волны разбивались о дверь и растекались по залам. До рукава Бориса кто-то дотронулся — уполномоченный Урынаев. Очевидно, начальник обеспечил подкрепление, которое в такой толчее было совершенно необходимо.

Вышли на перрон. Вот это зрелище! От столба к столбу протянуты лозунги, кругом флаги, транспаранты. У платформы стоит огромный эшелон, составленный из вагонов-теплушек. Широкие двери распахнуты настежь, а в них теснятся уезжающие. Первый ряд сидит прямо на полу, свесив ноги, дальше, чуть выше, — второй ряд сидящих на скамейках, а остальные просто стоят в полный рост. И все молодежь. Многие в распространенной форме «юнгштурм». Только что кто-то закончил речь-напутствие, и оркестр заиграл «Интернационал». Слова гимна подхватили все — отъезжающие и провожающие.

«Лишь мы, работники всемирной, великой армии труда», — одними губами выговаривал Борис с самого детства ставшие родными слова.

Тишин машинально выпрямился. Запеть вместе со всеми он, конечно, не посмел бы, но, видно, гимн вызвал в нем воспоминание о днях, проведенных в армии, и он стоял, как стаивал когда-то в воинском строю. Ножницкий удовлетворенно улыбнулся…

Вот окончилась мелодия, и снова все пришло в движение. К сидевшим в теплушках потянулись свертки, кульки, а то и просто кирпичики черного хлеба.

На одном из вагонов висел плакат: «Не подкачай, москвичи!» Такие кличи в то время были очень распространены. Часто призыв состоял всего из одного слова: «Даешь!», «Нажмем!» Эти призывы и на газетных полосах выглядели в самом деле очень зажигательно, мобилизующе.

Поезд шел на Амур, на строительство нового города, который стал носить имя комсомола — имя своих строителей. Толпа провожавших, казалось, не собиралась уходить. Многие пробирались в вагоны и там помогали своим землякам устраиваться поудобней.

Дежурный по станции с дружелюбной улыбкой смотрел на всю эту суетню.

И один только лишний был здесь, среди этого огромного людского сборища. Это не к нему обращались призывы с красных полотнищ, не про него пелось в торжественном гимне — «Владеть землей имеем право…».

Эшелон тронулся. Вслед за мелькнувшим вдалеке последним вагоном растаяло в воздухе ритмичное постукивание колес. Люди расходились не спеша, словно бы нехотя. Кое-кто с сочувствием смотрел на белую повязку Тишина, и Тишин ежился от этих взглядов.

— Поезжай по Сретенке, — сказал начальник.

У огромного универмага, что на углу Садовой и Сретенки, стояла большущая очередь. Она заполнила не только узкий тротуар, но и проезжую часть улицы вплоть до трамвайной линии. Машина совсем сбавила ход, пробираясь через толпу к Лубянке.

— Что дают? — с вошедшим в обиход вопросом обратился Ножницкий к невысокому худощавому мужчине, на лице которого была написана готовность ждать хоть до вечера.

— Костюмы выбросили! — оживившись, ответил он.

Начальник выразительно посмотрел на Тишина, и тот понял его взгляд — да, вот с каким трудом приобреталась одежда, которую банда телегами вывозила из магазинов.

Ножницкий не пожалел времени. Он показал бандиту то, над чем тот никогда не задумывался. Тишин впервые трезвым, не замутненным алкоголем взором увидел народ с его трудностями, борьбой и надеждами. Он приник к пульсу страны, которая, отстранив его, стремительно шла вперед.

На другой день Тишин начал давать показания. Начал с того, что назвал Стукалова.

— Больше никого не продам. Ищите сами и берите, коли найдете.

— Стукалова мы и так знаем, — убеждал Ножницкий. — От закона он не уйдет. Но надо о других подумать, о тех, кого еще можно спасти. Надо подумать о их родных и близких, которые наверняка днем и ночью проклинают ваше имя.

— Все равно этого никто не поймет. Скажут, что струсил, что пожелал спастись ценой их свободы.

Ножницкий возразил очень спокойно:

— Вы получите высшую меру, несмотря ни на какие обстоятельства, и вы это знаете. А если уж так, то не лучше ли уйти из жизни с сознанием, что хотя бы в последние дни своей жизни вы помогли народу? Я не верю, что вы настолько озлобились, чтобы радоваться скорби и боли, которые испытывают ни в чем не повинные люди. Неужели вам лестно думать, что вашим именем будет прикрывать свои злодейства банда? А задумайтесь только — кого убивают? Кого грабят? Наших тружеников, жизнь которых так нелегка и так героична! Вы видели их сами.

В кабинете воцарилось молчание. Тишин угрюмо насупился, кусал губы: нелегко давался ему последний шаг. Наконец он решился — сказал, что напишет Стукалову письмо.

Дело в том, что когда Тишин еще собирался ехать в Москву, в банде условились: если Тишин пришлет письмо Стукалову, тот с ближайшими «соратниками» явится в столицу.

Ножницкий спросил:

— А их не насторожит то, что вот уже двенадцать дней вас никто не видел и никаких вестей от вас не получал?

— Да нет. Они думают, что я пью где-нибудь. Бывало, что и надольше закатывался. В Москве есть квартиры, куда Стукалов может явиться до этого письма. Одна из них та, где я жил, и вторую я назову…

Письмо было прочитано и одобрено Ножницким. Тут же его запечатали. Тишин несколько минут раздумывал, прежде чем написать адрес. Видно, тягостно все-таки было назвать имя человека близкого, которому поручалось передать это письмо. Тишин сидел над заклеенным конвертом, опустив голову. Потом вскинул ее и внимательно посмотрел на Ножницкого.

— Ждете каких-то гарантий с нашей стороны?

— Да нет, — сказал заключенный и решительно надписал конверт.

Оперативные совещания собирались обычно в кабинете Вуля, даже и в тех случаях, если сам Вуль присутствовать не мог. Совещание по поводу ликвидации шайки Тишина открыл Ножницкий. Он сообщил собравшимся, что Вуль подойдет позже. Пока же он, Ножницкий, начнет излагать суть дела.

У Бориса тревожно ныло сердце — он все ждал, когда же будет сказано о его поведении, о проявленной им нерешительности. Неужели это произойдет сейчас, на совещании, в присутствии всех сотрудников? Может быть, тут же будет принято решение, что ему нечего делать в МУРе, что он просто-напросто не выдержал испытания…

Борис сидел очень близко к Ножницкому. Ему была хорошо видна объемистая папка, на внутренней стороне которой сверкала глянцем довольно большая по формату фотография Тишина. Ножницкий перебирал документы, и перед глазами Бориса то и дело мелькал гриф — «секретно», «секретно».

Николай Леонтьевич рассказывал о подробном, хорошо продуманном плане поимки Тишина, о внезапном задержании его, о допросах, которые раскрыли действия банды во всех деталях.

Все последние дни Верхоланцев наблюдал поединок Ножницкого и Тишина. Даже почти полное отсутствие собственного опыта не помешало почувствовать, что судьба подарила ему знакомство с отличным следователем. В Ножницком сочетались огромная целеустремленность и колоссальная выдержка, обостренное чутье и подлинная человечность.

Восхищало в нем не только умение все предусмотреть, связать, сопоставить как будто бы и не связанные друг с другом факты, восхищало умение дать всему оценку, мудро заглянуть в будущее, за случайным, словно бы, фактом усмотреть закономерность.

Не только Борис, все присутствовавшие на совещании слушали Николая Леонтьевича очень внимательно. Но вот он вернулся к моменту задержания Тишина, к оценке действий Струнова и Верхоланцева.

— Всем нам было хорошо известно, что представляет собой Тишин. «Жизнь принадлежит тому, кто первый выстрелит», — так, примерно, провозгласил он на допросе. И это, к сожалению, не только фраза — кто-кто, а уж мыто знаем. Струнов тоже знал. Я не осуждаю его за то, что он самостоятельно принял решение о задержании и привлек к делу совершенно не подготовленного Верхоланцева. Я понимаю, что у него не было времени. Но разве нельзя было позвать двух-трех милиционеров? Он боялся упустить Тишина. А если подумать, то ведь могло все произойти совсем иначе — подключились бы другие товарищи и вместе с ними, он, как знать, смог бы и установить связи, и захватить остальных членов банды.

Теперь дальше. Само задержание Струнов и Верхоланцев произвели неквалифицированно…

— Как фраера! — подал реплику Лугин. Ножницкий поморщился и строго посмотрел на него.

— Одним словом, не блестяще, — закончил свою мысль Николай Леонтьевич. — Куда это годится — двое сотрудников, беря бандита врасплох, дали ему возможность обнажить оружие!

— Я хотел в подъезде обыскать его, — с места пояснил Струнов.

— Вы же не новичок, вы должны знать, что и несколько шагов нельзя идти с вооруженным преступником, тем более с таким матерым, как Тишин. Ваша ошибка в том, что с самого начала вы не обеспечили операцию, пытались провести ее такими малыми силами. Лично вы боролись героически, но помогла чистая случайность — Ножницкий обвел глазами кабинет, нашел Бориса и теперь смотрел прямо на него. — Вы вели себя неопытно для работника МУРа. Разве можно наносить удары оружием со взведенным курком? Ладно, что пуля зацепила Тишина — это же просто чудо, могла же угодить и в Струнова.

Еще на реплике Лугина, «как фраера» в кабинет вошел Вуль. Все встали. Он был в тщательно отутюженном сером костюме с тремя ромбами на голубых петлицах. Сев на диван среди сотрудников, Вуль кивнул Ножницкому, чтобы тот продолжал разбор операции. Сейчас Вуль тоже глядел на Бориса и, как ему показалось, осуждающе.

— Главаря мы арестовали, но на свободе осталась вся банда. Поэтому пришлось вести еще дополнительную работу, — продолжал тем временем Ножницкий, но его прервал Беззубов.

— Чего убеждать бандита?!

Ножницкий сердито сверкнул глазами и повысил голос:

— Вы не понимаете требований сегодняшнего дня в борьбе с преступностью! У нас идет борьба за идеологию человека. Классовый враг еще не разбит, и даже такие, как Тишин, становятся его знаменем. Крупнее этого имени и авторитетнее сейчас в уголовном мире нет. Поэтому-мало поймать и уничтожить его, надо заставить его осудить свою жизнь, и мы этого добились, он стал нашим союзником. Тишин написал письмо своему дружку Стукалову. Начинается заключительный этап операции. — И Николай Леонтьевич изложил свой план задержания банды.

Струнов встал и, сильно заикаясь, попросил слова. Но в это время поднялся и вышел к столу Вуль.

— Не надо обижаться и рассматривать наши совещания как судилища, — сказал он мягко, обращаясь к Струнову, — мы просто вместе во всем разбираемся и извлекаем для себя уроки. Я считаю, что инициативу нужно поощрять, и не вижу большой ошибки в том, что Струнов и Верхоланцев завели бандита в подъезд. Сами подумайте, что бы могло получиться, если бы на выручку Тишину бросился какой-нибудь доброхот из прохожих? Народ у нас очень сердобольный — откуда знать, что происходит задержание опасного бандита, на лбу у него ничего не написано… Сотрудники наши рисковали жизнью и держались стойко до конца. Наш молодой товарищ допустил кое-какую оплошность — это дело для новичка почти неизбежное. Пусть эта схватка послужит ему уроком на будущее. А пока что объявляю благодарность Струнову и Верхоланцеву с выдачей месячного оклада.

Лицо Бориса залилось краской — он, ожидавший все время нагоняя, был ужасно смущен таким поворотом дела.

В операции по ликвидации банды Тишина Борис должен был, в очередь с другими, наблюдать за одним из домов, куда могли явиться бандиты.

Было лето, но в предутренние часы холодило. Ежась в рубашке, Борис вышагивал по улице, посматривая на темные окна дома. Сто шагов вперед, сто шагов обратно. О многом передумаешь в длинные часы ожидания. Больше всего думалось о службе. Пусть он систематически недосыпает, пусть у него не остается времени ни на что, кроме работы, да его это и не тяготит нисколько. Ведь подумать только, как наполненно, как интересно он живет, какая смена людей, событий! А чего стоит гордое сознание того, что тебе вместе с твоими товарищами вверена охрана жизни, чести и имущества москвичей!

Рассвет подкрадывался неслышно, восточный край неба принял какой-то бежевый оттенок. Солнца еще не было, но облака уже выдавали его приближение — они становились малиновыми. «Словно остывающая сталь», — подумалось Борису, и сейчас же мысли привели его в депо. Он проработал там недолго, но не забыл и, наверное, никогда не забудет радости и гордости, которые ощущал, когда нес мастеру первый сделанный им кронциркуль. Он был отшлифован до блеска и, казалось, сконцентрировал все солнечные лучи. До чего же приятно сознание, что ты сам, своими руками можешь создавать нужные людям вещи, и что бы с тобой ни произошло, в твоих руках — ремесло, умение.

Борис вспомнил, как однажды при нем к Ножницкому пришел помощник уполномоченного Пятков.

— Увольняйте, — просит. — Не могу больше.

— Что так?

— Да разве это работа? Ведь часами сидишь в засаде, а за это время сколько вещей полезных сделать можно.

— Вон куда вы со своими рассуждениями зашли! Да разве же мы своей работой не приносим никакой пользы?

— Приносим, конечно, только ведь когда еще результат-то своей работы увидишь! Может, через десять лет. А я на заводе привык каждый день своему труду радоваться. Сделал винт, да еще так, что на отличку — это ли не радость? Я в своем цехе, знаете, в каком почете был? Я же сорт стали прямо по запаху узнаю. Что ни год — то и следующий разряд мне присваивали. У меня же высокая квалификация в руках, а тут Лугин меня «фраером» зовет, никудышным считает. Да я и правда не подхожу для этого дела — не могу каждый день боль да кровь видеть…

— Вас, Пятков, рабочий класс послал, чтобы вы помогли навести порядок в нашем советском доме. Большое доверие вам оказали товарищи. Но, конечно, если сердце к работе не лежит, хороший уполномоченный из вас не получится. Придется вас отпустить, хоть я и сожалею об этом — такие, как вы, люди — работящие, честные — очень нужны нам… Жаль, очень жаль, что не сумели мы приохотить вас к нашему делу…

Борис оказался наследником Пяткова — ему от него достался служебный значок. Это был синий эмалированный треугольник, в центре которого был изображен глаз — так сказать, недреманное око. По сторонам треугольника слова: «Московский уголовный розыск». Значок прикреплялся к тыльной стороне кармана гимнастерки или лацкана пиджака, а снаружи маскировался каким-нибудь распространенным значком, хотя бы осоавиахимовским. Кроме значка, к Борису перешел и револьвер Пяткова. Это был укороченный «офицерский» наган, хорошо умещавшийся в заднем кармане.

Борис с первых же дней с какой-то восторженной радостью вошел в эту атмосферу общих тревог и забот, и для него не было других интересов, не было ничего важней его работы. С одинаковым удовольствием и рвением выполнял он и большие и маленькие поручения. Вот сейчас он уже который час вышагивает по тротуару, скоро, наверное, его сменят, но он не будет досадовать и думать, что часы дежурства прошли зря, нет, он знает, что так надо.

Вдруг Борис остановился. По противоположной стороне улицы шли три человека, всматриваясь в тускло освещенные номера домов. Борис неслышно юркнул за угол. Вот шедшие стали переходить улицу, направляясь прямо к дому, у которого дежурил Борис. Впереди шел невысокий мужчина — теперь его стало хорошо видно: лет, примерно, тридцати, в грубошерстном пиджаке, в сапогах, с остренькой бородкой — этакий мужичок-середнячок! Два других — типичные деревенские парни, схожие друг с другом и ростом, и одеждой, совсем молодые, наверное, и в армии еще не служили! У переднего за плечами виднелся серый мешок.

Не было сомнений, что это Стукалов со своими подручными. Сейчас они войдут во двор. Сразу все или кто-то останется на улице? Нет, вошли все, предварительно осмотревшись. Борис торопливо, но тихо постучал в окно. Занавески слегка колыхнулись — значит, его сигнал принят.

После этого Борис осторожно заглянул во двор — там уже никого не было. Вообще кругом царила тишина и безлюдье. Здесь, за Калужской площадью, домишки маленькие, обособленные. Даже если и стрельба поднимется, вряд ли сбежится народ. Борис затаился шагах в десяти-двенадцати от двери флигеля, за углом старенького сарайчика.

Трудно было поверить, что в этом, огороженном дощатым палисадником флигелечке с открытыми окнами, с зеленой лужайкой, начинающейся прямо от крылечка, находится так называемая «хаза» — приют воров и бандитов.

Еще совсем недавно Борис думал, что и бандиты должны внешне резко отличаться от всех других людей. И дома, где они прячутся, наверняка должны быть мрачными, страшными. А здесь даже цветочки в палисаднике растут. На лужайку вышли из сарайчика куры и пошагали с одинаковым строгим видом, какой бывает у пожилых женщин. И тихо… Почему так тихо? Что сейчас происходит в этом домике? Ему представился темный коридор, а в нем по грязному полу в страшной схватке катаются люди, может быть, уже льется кровь. Вот-вот сейчас выскочит во двор окровавленный бандит и первым, кто преградит ему дорогу, будет он, Борис. Неприятный холодок пробежал у него между лопатками. Но он знал теперь — он не сойдет с пути, выполнит свой долг. «Однако почему же все-таки так тихо в доме?»

И тут из дверей флигелька показался уполномоченный Урынаев.

— Заходи!

— Взяли?

В темной прихожей Стукалова и его спутников ослепили фонарем и моментально повалив на пол, связали. Они не успели оказать ни малейшего сопротивления. Впрочем, все их оружие — три нагана, обрез и ножи, — переложенное овечьей шерстью, было в мешке, чтобы в случае чего выбросить.

«Нет, это не Тишин! — думал Борис, рассматривая Стукалова. — С этим, пожалуй, Струнов и один бы управился».

Прибыла машина. Хозяев флигеля тоже попросили доехать до МУРа. Итак, основная часть операции была закончена.

На первом допросе Стукалов, вытирая пот, обильно струившийся по его лицу, повторял одно и то же:

— Никакого Тишина я не знаю!

Ножницкий, послушав, передал его Савицкому.

В других комнатах шел допрос остальных. Тех не нужно было долго убеждать в бессмысленности запирательства. Уличенные показаниями Тишина, они начали рассказывать о подробностях налетов.

Стукалов же, несмотря на все это, продолжал отрицать свою вину.

— Откуда оружие? — спрашивал Савицкий.

— Нашли в шерсте́.

Но в конце концов и Стукалов перестал отрицать очевидные факты. Тогда он стал перекладывать всю вину на Тишина. Он-де под угрозой смерти заставлял его принимать участие в налетах. И комсомольца на дороге тоже убил Тишин.

Тишин же о поведении Стукалова на следствии отозвался с холодным презрением:

— Как был захудалый вор, таким и остался.

Следствие закончилось. И Тишину и Стукалову было сообщено, что коллегия ОГПУ вынесла обоим одинаковый приговор — расстрел.

Стукалов написал ходатайство о помиловании и стал ждать ответа. Он не допускал и мысли о том, что приговор может быть приведен в исполнение. Пока шло следствие, он так увлекся отрицанием своей вины, так убедил себя в том, что был только исполнителем чужой воли, что считал совершенно справедливым смягчение приговора, что вся ответственность должна падать на Тишина.

В один из вечеров его вызвали из камеры. Сердце пронзил острый испуг: «Конец!» Но тут же он поспешил успокоить себя: «Не может быть! Расстреливают, он слышал, всегда под утро. Потом вызвали без вещей… А вдруг помилование!»

В комнате ярко горела лампочка, и особенно ясно после глухой тишины камеры слышалось тиканье дешевых стенных часов. За столом рядом с дежурным сидел высокий седой человек в штатском костюме. Тут же находилось еще несколько человек в форме.

Стукалов впился глазами в дежурного, который перелистывал какие-то бумаги и рассматривал его, Стукалова, фотографию.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил дежурный.

— Стукалов, Степан Николаевич, тысяча девятьсот третьего года рождения, уроженец села Антипино, Кашинского уезда, Московской губернии, — угодливо зачастил бандит.

— Можно объявить, товарищ прокурор? — спросил дежурный у штатского. Тот молча наклонил голову.

— Президиум Центрального Исполнительного Комитета отклонил ваше ходатайство о помиловании. Распишитесь.

Перед глазами Стукалова появилась какая-то бумага, похожая, как показалось ему, на телеграмму. «Высшая мера наказания», — прочел он крупные синие буквы штампа, наложенного на документ.

— Я… я… еще Калинину писал, всесоюзному старосте… — начал было Стукалов, но ручку взял и вывел в последний раз свою фамилию.

Остальные участники банды — к концу следствия их набралось двадцать человек — были осуждены на разные сроки лишения свободы. Как осязаемый результат огромной работы, проделанной сотрудниками, в музее московского уголовного розыска появился новый стенд: «Банда Тишина».