Мы из угрозыска

Все было так продумано…

Большой кавказский город. Оживленные базары, на которых продавцы стараются перекричать один другого. Лавчонки кустарей, среди них крохотная мастерская по лакировке кожи. Хозяин — Симон Гочевидзе. За наемных рабочих надо платить налог, поэтому Симон держит только учеников, да и те — сплошь «родственники». Один только чужак в мастерской — сверхсрочник хозяйственного взвода Яшунин. Он приходит в те часы, когда ему позволяют отлучаться из части. У Яшунина мечта — научиться выделывать кожу и остаться в этом веселом городе. Человек он в годах, вольностей себе никаких не позволял, к вечерней поверке являлся аккуратно, свои обязанности по ведению ротной отчетности нес исправно. Воинское начальство никаких претензий к нему не имело.

Хозяин — Симон Гочевидзе — тоже был доволен. Яшунин безропотно и усердно разминал кожи любой толщины и аккуратно вел учетную книгу выпуска продукции. В сущности, книги-то были две. Одна — для фининспектора, велась на русском языке, но была и вторая, на грузинском. Ее вел старший сын хозяина, и об этой книге никто чужой не подозревал. А в ней, зная язык, можно было прочесть, что одним из адресатов, кому направлялась продукция, был владелец мастерской «Кавказ» в Москве — Гоги Кореношвили и что за этим Гоги была небольшая задолженность.

Симон Гочевидзе — тифлисский поставщик Кореношвили — не мог не воспользоваться поездкой Яшунина в недельный отпуск в Подмосковье. Абсолютно доверяя солдату, он не взял с него никакой расписки и вручил чемодан весом килограммов в тридцать.

— В багаж не сдавай, — наказывал Симон. — Никто солдатские пожитки проверять не будет! В Москве сдашь товар Кореношвили, получишь деньги — и два процента тебе.

Это составляло примерно 250—300 рублей. Хозяйственный Яшунин не мог пренебречь таким заработком. Отпускник получил литер, выехал. В Москве на вокзале он сдал чемодан в камеру хранения. Упакована кожа была хорошо, поверх нее лежали сухие фрукты.

Кореношвили, между тем, вовсе не занимался изготовлением обуви, как это можно было предположить. В мастерской он держал единственного подмастерья Степана Корнева. Степан целый день чинил по мелочи обувь всякого проезжего люда, которого в районе вокзала всегда достаточно. Что же касается хозяина, то Гоги чаще можно было встретить вовсе не в мастерской, а в ближайшей закусочной, по Брянской улице. Человеком он был очень общительным и целыми днями, не заботясь о делах своей мастерской, распивал с земляками-кавказцами кислое вино.

Таких маленьких мастерских всякого рода в то время было великое множество, и у фининспекторов, очевидно, просто руки не доходили, чтобы сопоставить стоимость помещения, зарплату подмастерья, всякие издержки производства с доходами предприятия и тем образом жизни, который вел веселый Гоги.

Правда, Корнев обходился недорого. Буквально подобранный под забором и пригретый в трудную минуту, он был весьма честен и лишь в самом крайнем случае запускал руку в ящичек с выручкой и бежал в лавку Центроспирта. Изъятая сумма всегда была мизерной — водка в лавке дешевая, а на закуску Степан не претендовал. Спал он здесь же, в мастерской, обходясь без простынь и даже без подушки.

Кореношвили, надо сказать, не докучал Степану расспросами — сколько кожи ушло да сколько денег выручено. Даже когда у подмастерья начинался запой и мастерская на несколько дней закрывалась, и тогда хозяин относился ко всему этому с завидным спокойствием.

Среди клиентуры этой маленькой мастерской то и дело появлялись лица явно восточного происхождения, причем в таких изящных сапогах, что Степке с его примитивным инструментом и далеко не высокой квалификацией о починке такой обуви и мечтать нечего было. Впрочем, эти люди вовсе не за тем сюда наведывались, сапоги их ни в каком ремонте не нуждались. Спросив о хозяине, гости отправлялись прямо на Брянскую улицу, где у них были свои тайные дела.

Степке их лица уже примелькались. Чаще других он видел вместе с Симоном Кореношвили двух грузин — Вано и Сандро. Кроме имен, Степка ничего о них не знал, эти приятели до разговора с ним не снисходили.

Как-то в середине июня в мастерскую вошел человек в военной форме, но без знаков различия. Он был не так уж молод, и Степке понравилось, как он почтительно поздоровался, приложив руку к козырьку фуражки. Пришедший вытащил записочку и, глянув в нее, спросил хозяина.

Сапожник привычно ответил, что Кореношвили, как всегда, на Брянской улице, и, считая вопрос исчерпанным, продолжал усердно сучить дратву.

— Послушай, а где эта улица? — переступив с ноги на ногу, спросил военный.

— Да рядом здесь, у Тишинского.

Оказалось, что человек — приезжий и рынка Тишинского тоже не знает. Надо же! Степка преисполнился к незнакомцу величайшей симпатии и загорелся желанием помочь ему. Он отложил башмак со сбитым каблуком, снял фартук и отправился вместе с приезжим, всем нутром чувствуя, что при таком знакомстве без выпивки не обойтись. Из разговора по дороге он узнал, что военный служит в Тифлисе, приехал на побывку и имеет поручение к его хозяину Кореношвили. Какое поручение — Степка не спросил, ему это и неинтересно было.

Кореношвили, как всегда, сидел во второй комнате закусочной вместе с Сандро и Вано. Они уже захмелели и начали, не разобравшись, шумно приветствовать Степку, словно это он приехал из Тифлиса. Когда же выяснилось, что приехал не он, а пришедший с ним военный, они с тем же энтузиазмом набросились на того.

Радости просто не было конца. Степка с тоской смотрел, как стакан наполняется кислым вином, на тарелках появляется какая-то еда в белом соусе. Из-под соуса торчали плохо очищенные от перьев крылья.

«Андрушка» — так звали военного грузины — с удовольствием пил вино и заедал «сациви» — так называлась эта мудреная еда под белым соусом. А Степка смотрел на все это великолепие с великой тоской и, когда его стакан был наполнен в третий раз, прохрипел:

— Мне бы водочки!

— Тебе дай водочки, так ты уж не остановишься, — пренебрежительно проговорил Кореношвили.

— Как можно! — таращил глаза Степка. — Я сейчас, я мигом сбегаю… — он встал, чтобы бежать за водкой в ближайшую «монопольку» — там она была дешевле, а Степка старался показать хозяину, что блюдет его интересы.

— Сиди! — великодушно произнес хозяин. — Здесь закажем.

Славная получилась компания! Грузины все больше пьянели от вина, которое пили со множеством тостов, поклонов и величаний. Степка и его новый друг налегали на водочку, не обижали гостеприимных хозяев, пили безотказно.

И он и «Андрушка» и вспомнить потом не могли, как оказались в мастерской.

Степка, проснувшись, обнаружил, что мастерская заперта на замок снаружи. Попытался вспомнить, кто и как доставил их с Яшуниным сюда, но в голове мелькали лишь обрывки воспоминаний — с кем-то целовался, Андрюшка Яшунин про какую-то кожу рассказывал… А вот работать сегодня как? Голова-то раскалывается, и руки ходуном ходят. Хоть бы сотку какую достать — полечиться!

Послышался лязг открываемого замка, дверь отворилась, и в мастерскую вошли Вано и Сандро. Степка малость удивился тому, что хозяин доверил им ключ от мастерской. Впрочем, что ему за дело до этого, лучше вот попытаться подстрелить у них сколько-нибудь на опохмелку.

— Эх, люди добрые!.. — начал он и вдруг поперхнулся от радости, увидев, как Вано вытаскивает из кошелки две бутыли четырехугольной формы с запечатанным горлышком. Каждая не меньше литра.

— Скажи, дорогой, такой пьешь?

— Пью все, окромя керосина, — осипнув от волнения, пробормотал сапожник. Степка, действительно, пивал все и очень даже обожал фиолетовый денатурат с этикеткой, изображавшей череп, перекрещенный двумя костями. Что касается этикетки, то Степка считал ее рекламным трюком Центроспирта, потому что сроду не видывал отравившихся денатуратом и сам потреблял его в неограниченных дозах. Дешевизна искупала неприятный запах.

— Это чача, — объяснил Сандро, призывно взбулькивая бутылкой. — Старинный грузинский водка! Вам с приятелем принес — пей, пожалуйста! — и квадратным носком нарядного сапога он стал брезгливо расталкивать «Андрушку». Тот сел, ничего не понимая, но руки его лихорадочно зашарили по карманам, а лицо мгновенно стало озабоченным, даже испуганным. Но вот пальцы, отогнув гимнастерку, скользнули в маленький брючный кармашек для часов, и по лицу разлилось спокойствие.

Сандро и Вано обменялись многозначительными взглядами. Не далее, чем час назад, они поспорили с Кореношвили. Вано убеждал, что солдата надо убрать — здесь никто его не знает, значит, и не хватятся.

— А если его с нами в закусочной видели? — сомневался Кореношвили.

— В-ва! Кислых слов не скажи! Видели? Ну и что? Ушел — откуда знаем куда? Пьяный был, все видели. Завтра как налог платить будешь? Сына крестить — какой подарок понесешь? В закусочной опять девяносто рублей должны!

— А если у него квитанции нет? — снова тревожился Кореношвили. — Вдруг он ее где-нибудь оставил?

— Где оставил? Где ему оставить? Он с вокзала к тебе пошел, — убеждающе прижимал руки к груди Сандро.

Спор начался с того, что Кореношвили, которому надо было платить налог, а с деньгами обстояло не блестяще, заметил, что хорошо было бы подбить приезжего на сделку: пусть скажет там, в Тифлисе, что кожу у него отобрала милиция, а ему можно дать за это сотен восемь.

Вано возразил, что Гочевадзе этому никогда не поверит. Это во-первых. Во-вторых, стоит ли этот солдат восьми сотен? Деньги немалые, а ведь он, если попадется с кожей, всех их выдаст. Вот если завладеть квитанцией — все будет в их руках. А исчезновения солдата никто не заметит…

Очнувшись от не слишком учтивых толчков сапогом, Яшунин почувствовал себя скверно: «Не надо было мешать водку и вино», — покаянно думал солдат. Но от протянутого ему стакана чачи не отказался.

Степка же просто блаженствовал. Грузины сказали, что пойдут еще за вином, а ему налили второй стакан чачи и протянули на кончике ножа большой кусок колбасы.

Все дальнейшие события Степка воспринимал как какой-то странный, сумбурный сон. Некоторое время перед ним маячил опрокидывающийся набок вокзал с часами на фронтоне, потом виделся какой-то кустарник и лесная полянка, более отчетливо вспоминалась очередь в каком-то подвале.

— Яшунин! Яшунин! — твердил Вано, подталкивая Степку под локоть.

— Фамилия! — спросил какой-то человек в окошечке.

— Мое? — ошалело откликнулся Степка.

— Нет, мое! — разозлился кладовщик.

— Яшунин! — еще раз прошипел Вано. Степка повторил, и ему был вручен довольно увесистый чемодан. Степка добросовестно тащил его куда-то. Затем в его памяти образовался большой провал — протяженностью в два дня, которые Степка отсыпался, с трудом выходя из состояния тяжелого опьянения.

А через два дня в мастерскую явился Сандро и с улыбкой раскинул перед запухшим, едва продравшим глаза Степкой большой лоскут лакированной кожи:

— На, человек хороший, шей туфли! Туфли не хочешь — пропей. Жениться будешь — зови на свадьбу!

Степка был совершенно ошарашен такой щедростью, но подарок взял. Решил приберечь его на черный день, однако в тот же вечер, не в силах совладать с собой, приволок кожу в лавку Центроспирта. Охотников на такой товар найти было нелегко, и Корнев метался по Большой Бронной, предлагая кожу за бесценок прохожим.

Откуда-то явилось чувство неотвратимой беды, которое не покидало Степку. Он пытался напрячь память, и ярче и чаще других видений перед ним возникала ясная поляна, лежащий на животе Яшунин и склонившийся над ним чей-то силуэт. Но сапожник не мог сказать с уверенностью, что это — воспоминание о том, что действительно было с ним, или одна из галлюцинаций, участившихся за последнее время.

Зато уж приход в мастерскую Вано и Сандро, а также получение багажа не вызывали у Степки никаких сомнений. В мастерскую все эти запойные дни Корнев не являлся и спал где придется.

Яшунина, между тем, хватились в воинской части. Срок отпуска вышел, а он не явился. Запросили родственников…

А еще раньше был найден труп неизвестного в казенного образца нижнем белье на Ярославском шоссе…

Тщательно был разработан план преступления. Даже самый акт убийства. Привезя Яшунина и Степку в лес, продолжая поить их, Сандро и Вано заявили, что желают загорать на солнце, и разделись до трусов. После убийства Яшунина они сожгли эти запачканные кровью трусы. Все окурки, стеклянная посуда была аккуратно собраны и в значительном отдалении от полянки брошены в затопленную водой яму. Потом, получив в багажном отделении чемодан, грузины отправились в баню.

Но такова закономерность — заботясь об одном, преступник непременно упустит другое, иногда настолько очевидное, настолько обнаруживающее его, что только удивляться приходится.

Так получилось и в деле об убийстве старшины Яшунина.