Мы из угрозыска

Ваш пропуск!

Борис Верхоланцев оглянулся. В узком извилистом переулке как будто бы никого нет. Он поставил ногу на ступеньку крыльца и суконкой тщательно обтер пыль с щеголеватых хромовых сапог. Одернул гимнастерку, поправил кобуру. Кобура была такая новая, что еще поскрипывала, а оружия, которое в ней находилось (испорченный револьвер без патронов), к счастью, никто не видел.

Серое трехэтажное здание, замыкавшее Гнездниковский переулок, было обнесено забором из красного кирпича. На некоторых кирпичах отчетливо виднелись буквы МКХ — Московское коммунальное хозяйство. Значит, забор возведен недавно. А сам дом — старый, давно требующий ремонта. Здесь помещалась когда-то Московская сыскная полиция. Железные ворота, узкая калиточка, за ней — милиционер, проверяющий пропуска.

Сейчас Борис, небрежно козырнув, пройдет в эту калиточку. Как жаль, что переулок пуст и никто не увидит предупредительности постового.

— Ваш пропуск!

Верхоланцев не остановился.

— Гражданин, к вам обращаюсь! — милиционер совсем молоденький, но на Бориса строго глядят внимательные глаза. — Пропуск нужно предъявить. Вот такой, — постовой отдернул занавеску с витрины образцов. — Или повестку о вызове на допрос.

Ну вот, теперь, весьма некстати, и свидетели появились — через калитку прошли несколько сотрудников. Один, отвернув лацкан пиджака, показал какой-то значок, другие вынули красные, сверкнувшие золотом букв удостоверения. Борис смущенно посторонился. Тут же, овладев собой, он протянул направление и нарочито громко, чтобы услышали только что прошедшие товарищи, произнес:

— Я назначен работать в МУР!

Дежурный оказался все-таки славным парнем. Он попробовал созвониться с кем-то, чтобы получить разрешение на пропуск, но Московский уголовный розыск в эти дни переезжал на Петровку, и нужные телефоны не отвечали. Тогда он махнул рукой и пропустил Бориса.

— Когда пойдете обратно, возьмите пропуск в секретариате, а то не выпущу.

Настроение Верхоланцева, конечно, испортилось. «Прежде всего надо получить служебное удостоверение. Пожалуй, лучше всего пойти прямо к старшему уполномоченному Кочубинскому. Он, кстати, может помочь попасть в седьмое отделение».

Справа и слева по коридору — двери с табличками-номерами, ровно ничего не говорящими Верхоланцеву. Как тут разыскать Кочубинского? А вот и дверь с табличкой — «Секретарь». Ну что ж, сидит там какая-нибудь барышня, с нею нужно завести непринужденный разговор и все выяснить.

Однако в комнате за огромным столом, на котором стояло не меньше шести телефонных аппаратов, перебирал какие-то бумаги представительный мужчина с ромбом на петлицах. Ромб — знак нешуточный. В армии его носит командир бригады. Уж не сам ли это начальник?

Борис вытянулся:

— Выпускник Центральной высшей школы милиции Верхоланцев явился к месту службы!

В это время за спиной Бориса хлопнула дверь и через приемную быстро прошел военный. Поприветствовав его, человек с ромбом кивнул Борису:

— Пройдите к начальнику!

Так вот какой он, Вуль! Перед Борисом был человек лет тридцати (с точки зрения Верхоланцева — почтенный возраст), среднего роста, с быстрым взглядом крупных темных глаз, с красиво вьющимися волосами.

Три ромба на малиновых петлицах, значок Почетного чекиста и орден Красного Знамени! Этот человек несколько лет был начальником ударной группы ГПУ по борьбе с бандитизмом и, говорят, один на один ходил арестовывать крупнейших преступников.

Верхоланцев скользнул взглядом по стройной фигуре Вуля и с удивлением отметил: «Без оружия!» Это шло вразрез со всеми представлениями Бориса.

Он протянул Вулю предписание и каким-то совершенно чужим, ломким голосом проговорил:

— Я прошу назначить меня в седьмое отделение… — помолчав немного, добавил: — Меня знает товарищ Кочубинский…

Имя Кочубинского было высокой маркой, и Борис очень надеялся на это свое знакомство.

Вуль с ответом не торопился. Он спокойно разглядывал вытянувшегося в струнку Бориса. Под его взглядом Верхоланцев ощущал себя почти школьником. «Наверное, видит, что выправка у меня плохая, — с отчаянием думал Борис. — Хорошо, что ремень хоть туго затянут». Ремень, действительно, почти перерезал тонкого и невысокого Верхоланцева надвое.

Словно самому себе, Вуль негромко сказал:

— Седьмому отделению нужны люди смелые и сильные. — Помолчав еще немного, спросил:

— Комсомолец?

— Комсомолец, товарищ начальник!

— Вот это хорошо.

В седьмом отделении комсомольцев и коммунистов было меньше, чем в других, и комсомольский билет Бориса, как видно, решил дело. На предписание легла размашистая резолюция, выведенная красным карандашом: «В приказ. Назначить пом. уполномоченного в 7-е отделение».

Молодцевато повернувшись, Борис вышел из кабинета.

Ему следовало идти в Стол личного состава. Однако Верхоланцев не смог удержаться, чтобы не заглянуть к Кочубинскому.

Перед указанной дверью Борис ненадолго задержался: постучать или прямо открыть и войти? Огляделся — сотрудники без всяких церемоний ходят из кабинета в кабинет. Потянул на себя массивную ручку. Увидев, что Кочубинский не один, спросил:

— Можно к вам?

Тот дружелюбно кивнул Борису:

— Заходите! К нам назначили? Посидите немного, я скоро закончу, — и продолжал что-то быстро писать.

Перед Кочубинским сидел заключенный. Это было сразу видно по грязной белой рубашке без пояса.

Александр Алексеевич Кочубинский был хорошо знаком не только Верхоланцеву, но и всем, кто когда-либо учился в школе милиции и, следовательно, посещал его лекции по криминалистике.

Высокий, довольно полный, уже немолодой человек с коротко остриженными волосами, в очках, Кочубинский всегда был хорошо, даже изысканно одет, поражал непринужденностью и живостью своих движений и жестов. Он походил на одного известного советского писателя, который пользовался большой популярностью у читателей и которого в те годы ожесточенно травила РАПП, называя «попутчиком».

Кочубинский был незаурядный теоретик и практик, великолепный рассказчик, умевший увлечь курсантов. На лекциях из его портфеля всегда выглядывала то связка разнокалиберных отмычек, то маленький раздвижной ломик «фомка», то хитроумный фонарик.

Верхоланцев сел на один из свободных стульев и с интересом стал слушать, как Александр Алексеевич ведет допрос. А тот обращался к арестанту мягко, почти ласково:

— Скажи, Ванюша, труп-то ты куда дел?

Борис изумленно уставился на допрашиваемого. Вот так убийца! Ни тебе холодных серых глаз, ни выдающейся челюсти, ни тонких, сжатых губ, как полагалось по описаниям Ломброзо[1]. Против следователя сидел парень лет двадцати с обычным, почти добродушным лицом. «Нет, его, наверное, только подозревают», — подумал Борис.

Парень в это время спокойно отвечал:

— В воде, говорил ведь!

— Брось, Ванюша, брось! Отдай труп родителям, пусть похоронят.

Раздался звонок. Кочубинский снял трубку и тут же ответил:

— Сейчас зайду! — Он повернулся к Борису: — Побудьте здесь, я скоро! Можете познакомиться с делом.

Верхоланцев с готовностью пересел за стол Кочубинского. Стараясь казаться как можно более бывалым человеком, перелистал дело.

Иван Романов обвинялся в убийстве своего приятеля Селезнева. Он не запирался. Говорил, что убил Селезнева в драке, ударив бутылкой, а труп бросил в реку. Трупа, однако, не нашли. Участковый инспектор ограничился поверхностным обыском в квартире и затем сдал убийцу в уголовный розыск.

Протокол допроса не был закончен, и Борис припомнил, как Кочубинский учил курсантов, что иногда, выслушав показания преступника, можно уличить его последним, неожиданным вопросом.

«А что, если вот сейчас Романов скажет мне правду? Держится он неуверенно, видно, на грани признания».

Откинувшись на спинку кресла и подвинув к парню коробку с папиросами, Верхоланцев небрежно сказал:

— Кури, Ванюша! — и немного задумчиво, подражая Кочубинскому, продолжал: — Ты признайся по-хорошему… МУРу и так все известно, а признаешься сам — глядишь, будет скидка…

— Со второго этажа? — перебил Романов и с презрением посмотрел прямо в глаза Борису: — Тебе за дворниками смотреть, чтобы чище мели, а уж потом людей допрашивать!

Борис растерялся, тем более что вошедший Кочубинский все слышал и, конечно, оценил и его тон, и его позу.

Александр Алексеевич строго прикрикнул:

— Вы, Романов, обвиняемый, и допросить вас имеет право любой сотрудник! Товарищ Верхоланцев, — обратился он к Борису, — Ножницкий сейчас в новом здании, пройдите к нему.

Борис благодарно кивнул и поспешно вышел.

Полученное в Столе личного состава удостоверение утешило Бориса. Такие многозначительные слова: «Предъявитель т. Верхоланцев Борис Владимирович является помощником уполномоченного 7-го отделения Московского уголовного розыска… Имеет право ношения оружия… Начальник МУРа Вуль, зав. Столом личного состава Богутская» — и великолепие красной кожаной обложечки с золотым тисненым гербом помогли забыть о неприятных минутах.

К сожалению, не оказалось значков МУРа, обещали выдать потом. Зато предстояло получить оружие. Кладовая находилась в здании внутренней тюрьмы, и Борис поспешил туда.

Во дворе — крытые машины, огромные собаки с проводниками, сотрудники, перебегавшие из подъезда в подъезд, — с кем-то из них ему скоро работать?

Верхоланцев миновал круглое, похожее на башню, здание. Говорят, здесь, в одиночке, содержался московский извозчик Петров-Комаров, убивший тридцать человек. Его фотографии Борис видел в музее школы… Сколько лет прошло, а все еще на московских базарах поется нескладная песня:

Вот и кладовая. Верхоланцев протянул коменданту выписку из приказа, с нетерпением ожидая, что сейчас его поведут к стеллажам с оружием различных систем и он будет выбирать. В оружии он знал толк! Детство Бориса пришлось на годы гражданской войны. У ребятишек в руках побывало всевозможное оружие, которое после уличных боев можно было обнаружить на чердаках, в подвалах, в выгребных ямах. Уже семи-восьмилетняя детвора бойко рассуждала о браунингах, наганах и смитвессонах. И Борис не отставал от сверстников. А позже — как сын военного — он научился разбирать и чистить отцовский пистолет.

Каково же было разочарование, когда комендант, высокий, лысоватый мужчина, достал из ящика два облезлых нагана. Один — изготовления 1905 года, а второй, наверное, вообще был сделан при царе Горохе, даже не самовзводный.

— И все?!

— В милиции на вооружении наган, — проговорил комендант равнодушно.

Насладившись смятением юноши, комендант, будто только что вспомнив, достал два автоматических пистолета. Один был кольт с крупными, как крыжовник, пулями, с массой кнопок, задвижек, скобок. Другой — браунинг № 3, помоложе первого и помассивнее, но раза в полтора больше оружия, которое обычно носят на поясе. Кроме того, на стволе его было выгравировано: «Московская сыскная полиция».

Сыскная полиция! Конечно, пистолет великоват, но зато в обойме восемь патронов, да девятый можно загнать прямо в ствол. Главное — «сыскная полиция»!

Борис торопливо расписался в получении этой, почти музейной реликвии. Попытался засунуть пистолет в кобуру, но не смог. Пришлось положить его в полевую сумку, сразу заметно потяжелевшую.

Ну что ж, удостоверение получено, оружие тоже, теперь можно явиться и к начальнику отделения.

Как со старым знакомым попрощавшись с юным, но строгим постовым, Борис вышел на Тверской бульвар, сел в вагон «Аннушки» с передней площадки, без надобности сверкнув перед лицом кондуктора новеньким удостоверением, и проехал три остановки до Петровских ворот.

Прошел мимо старинного здания какой-то больницы и подошел к Колобовскому переулку. Вот он, Московский уголовный розыск, — длинный и какой-то нескладный угловой двухэтажный дом.

Не ожидая оклика, Борис достал удостоверение и предъявил его, как требовала надпись у входа, в «развернутом виде».

Через проходную он вышел в довольно большой замкнутый двор. Слева от себя увидел здание в форме буквы «Г», которое фасадом выходило на улицу, справа — приземистый одноэтажный дом с табличкой «Стол привода». Двор замыкали два трехэтажных кирпичных дома, один из которых привлекал внимание железными козырьками над окнами — тюрьма.

— Скажите, пожалуйста, где седьмое отделение? — спросил Борис у проходившего сотрудника и, получив ответ, зашагал к указанному ему подъезду, несколько разочарованный тем, что он не находится в непосредственной близости от тюрьмы, — как-никак, бандитов водить придется!

Здесь у входа тоже стоял постовой, и это несколько утешило Верхоланцева — не каждого сюда пускают!

Внутри помещение, занимаемое седьмым отделением, ничем не отличалось от других.

Кабинеты находились на втором этаже. На дверях не было никаких табличек.

Вдоль стен просторного коридора стояли деревянные диваны для ожидания.

— Где можно найти товарища Ножницкого? — спрашивал Борис, подряд открывая двери. Его посылали куда-то вглубь, дальше.

Когда Верхоланцев распахнул очередную дверь, мужчина в военной гимнастерке, с красными петлицами без знаков различия и перекинутым через плечо ремнем кобуры, отвел взгляд от лежавших перед ним бумаг.

— Я — Ножницкий!

На Бориса смотрели большие, темные, какие-то очень хорошие глаза, не то чтобы добрые, но мудрые, что ли. Веки тяжелые, набрякшие — следы бессонных ночей.

Николаю Леонтьевичу Ножницкому было не больше тридцати пяти лет, но выглядел он, пожалуй, старше, может быть, из-за широких залысин, увеличивавших и без того высокий лоб. Смоляно-черные волосы, густые широкие брови, сильные, смуглые руки.

Кабинетик маленький. У стены — старинный, обитый затейливым материалом диван с высокой спинкой. Стол, два кресла. На стене — портрет Менжинского. Выходящее на Петровку окно не зарешечено, как в других комнатах, в которые заглядывал Борис. Штора — и только!

Разглядывая все это, Верхоланцев несколько замешкался, потом, спохватившись, представился.

Николай Леонтьевич внимательно и дружелюбно беседовал с Борисом. Расспросил о детстве, о семье, поинтересовался, почему юноша просился именно в его отделение.

Борис, гордый вниманием знаменитого в милицейских кругах человека, изо всех сил старался понравиться ему.

Многоопытный Ножницкий с первого взгляда дал оценку новичку: «Совсем мальчишка. Ишь какой щеголь, наверное, любит смотреться в зеркало». Сам Николай Леонтьевич не очень следил за покроем своей одежды, хотя неряшества не терпел. «Конечно, начитан, — продолжал он размышлять, слушая разглагольствования Бориса, — полон романтических представлений о нашей работе. Что ж, если это будет сочетаться с дисциплинированностью… Хорошо хоть то, что у новичка — среднее образование плюс школа милиции».

Такая подготовка в ту пору встречалась нечасто.

— Завтра в восемь тридцать явитесь в распоряжение Кочубинского, — сказал Ножницкий, заканчивая беседу. — Будете помогать ему и, по мере надобности, другим старшим уполномоченным. Не забудьте переодеться, — добавил он. — Мы ходим на работу в штатском. Да, еще зайдите к секретарю комсомольской ячейки.

Секретарем комсомольской ячейки уголовного розыска был Вадим Балташев — высокий, стройный и смуглый брюнет. Верхоланцеву он откровенно обрадовался.

— Из седьмого? Вот хорошо! Там ведь на двадцать человек всего четыре коммуниста, да теперь ты будешь — единственный комсомолец.

Балташев познакомил Бориса с обстановкой.

— Раньше в седьмом отделении работали отличные работники: Осипов, Керцели и другие. К сожалению они несколько недооценивали научных методов работы. Особенно Осипов. Слишком он полагался на свое знание уголовного мира. Знать-то, действительно, знал. И его хорошо знали преступники-профессионалы. Уважали даже. Вот было дело с динарами. Только благодаря авторитету Осипова среди преступников его раскрыли. Сами уголовники нашли эти динары и принесли, но воришку, конечно, не выдали.

Поэтому и получалось, что до прихода Вуля, всего полгода назад, в угрозыске тон задавали старые работники. А традиции у них были такие, от которых отдавало уголовщиной. Например, не выносить сор из избы. Свою работу они тщательно засекречивали, старались избежать всякого контроля, вступали в недопустимые взаимоотношения с преступным миром. У некоторых даже у самих в прошлом судимости были. Ты про Шубу слышал? Или про Ваню Зуйчика?

Борис отрицательно покачал головой. Может быть слышал когда-нибудь, но ничего не связывалось для него с этими именами.

— Интереснейшие люди, — и Балташев рассказал Борису о сыщиках старого времени.

Иван Зыков жил в районе Трубной площади, был учеником-ремесленником. В этом районе, кроме множества ремесленников, всегда было полно праздношатающихся, попросту бродяг, а также и преступников. Среди последних особенно известен был вор, тоже Иван, по фамилии Шуба.

После октября 1917 года Зыков, или, как его прозвали, Зуйчик, стал агентом по тогдашнему угрозыска.

Шубу задержали «на деле». И тут кому-то пришла мысль сделать его оперативником: «Преступный мир знает как свои пять пальцев». А Зуйчик поддержал, сказав про Шубу: «Он трудящихся не грабил — было классовое самосознание».

Обстановка в те годы была сложная. Тут и ежедневные налеты на квартиры, и бандитские «подвиги» в губерниях, и существование черной биржи, и разнузданные анархисты и «бывшие».

Шуба в новом качестве проявил большие способности. Его и Ваню Зуйчика старые уголовники боялись, а новичков они сами видели насквозь. Многочисленные знакомства среди всякого темного люда давали этим сыщикам постоянную и точную информацию.

— Но потом, — продолжал Балташев, — вопрос был поставлен так: работник МУРа должен быть безупречен во всех отношениях. Чересчур тесная связь с преступным миром имеет и оборотную сторону. Кому-то могли и снисхождение оказать. МУР начали чистить. Шубу уволили, как имевшего уголовное прошлое, а Зыков попросил перевод в Ташкент. Работает там сейчас и, говорят, очень неплохо работает.

Все это началось с приходом из ГПУ Вуля. Он начал коренную перестройку работы. Прежде всего произвел чистку личного состава. В управление прибыло около сотни человек по партийной и комсомольской мобилизации. Но сам понимаешь — люди совсем сырые, не имеющие никакого опыта. Чтобы стать мало-мальским работником, года мало, так что у них все еще впереди. А оставшиеся еще «старички» тем временем палки в колеса вставляют — над промахами молодых потешаются, «сявками» да «фраерами» их навеличивают. Шпана, конечно, учла все это и распоясалась. Да и не только в этом дело. По данным института по изучению преступности, по сравнению с двадцатыми годами, преступность снова резко возросла. Видел, поди, сам, что на улицах снова появились беспризорные. Это объясняется обострением классовой борьбы в деревне. Раскулаченные, их семьи — вот откуда материал для уголовного мира.

Сейчас положение такое, что действуют не отдельные преступники, а целые группы во главе с «паханами» — так они главарей своих называют. Паханы, конечно, матерые уголовники, а остальные вербуются из разных элементов, в частности из беспризорных.

Главари эти правила неписаные установили, свой суд учредили, свои наказания провинившимся, а если кто выдаст своих, то и к смерти приговаривают. Случалось, что и в тюрьме доставали, приговор свой в исполнение приводили.

Важная задача теперь поставлена — предупреждать преступления. Кто же не понимает необходимости этого? Только ведь дело-то кропотливое и внешне мало заметное, а «старички» привыкли уже после преступления работать, да некоторые еще при этом даже на сделки с преступниками идут.

Сейчас у нас в ячейке почти восемьдесят комсомольцев. Это уже неплохо. Но и работа предстоит огромная — ведь чтобы преступления предупреждать, надо к людям идти, заинтересовать их нашим делом, опираться на них. Времени, конечно, у каждого из нас мало, но для такой работы найти его придется. Ты, говоришь, в школу-то с завода пришел? Вот я тебя и прикреплю к твоим же заводским ребятам. Сходишь туда, беседу проведешь, помощников себе присмотришь. У нас, у МУРа, Осодмила нет, так ты желающих помогать нам через 17-е отделение милиции оформишь. Это рядом, в Колобовском переулке.

— Ты мне целую лекцию прочитал, — пошутил Борис.

— Ну а как иначе-то? Надо, чтобы ты сразу был в курсе того, что у нас происходит. А то собираемся редко, некогда все. Ну, да сам увидишь.