Мы из угрозыска

«Это наш общий успех»

Александр Германович Фаст не принадлежал к числу тех, о ком говорят — «в семье не без урода». Сколько он помнил себя, в их доме вечно собиралась передача кому-то из родных, находящемуся в тюрьме. То это был старший из сыновей — Борис, то второй брат — Лева. Когда подросли сестры Эмма и Рая, милиции добавилось хлопот. Сестры пошли «по торговой части» — вечно они что-то скупали и перепродавали.

Младший из детей этой цветистой семьи — Сашка — не долго стоял на распутье, выбирая между специальностями «фармазона» и «скокаря». Он отверг и ту и другую, решив, что жить надо «по-умному», и занялся мошенничеством. Руководствовался он, очевидно, тем, что за мошенничество, если попадешься, наказывает суд, а за простую кражу может и самосуд выпасть, народ пошел строгий, непрощающий, можно и красотой своей поплатиться. А Александру Фасту очень нравилась собственная физиономия. Физиономию-то он сберег, а вот на мошенничестве попался довольно скоро и, как малолетний, был направлен в колонию. В колонии большинство норовит пристроиться поближе к кухне и этим скрасить свое там пребывание. Но Сашка смотрел дальше и пристроился не к кухне, а к гаражу. В результате справил там себе удостоверение шофера третьего класса. Класс его, однако, не удовлетворял, поэтому он весьма искусно заменил слово «третьего» на «первого». Отбыв срок, он отправился на Кавказ, и водить бы ему автобусы вдоль Черноморского побережья, да вот незадача — мимоходом позарился на багаж и револьвер одного военного и совершил убийство. Какое уж тут побережье! Пришлось скрываться.

Фаст запутал следы и притаился в Москве. Ознакомившись с обстановкой, нашел одного человечка в Марьиной роще, который за тридцатку вытравил текст на его паспорте и внес новую фамилию. Так появился на свет Александр Карлович Эртлингер, старше прежнего Фаста на три года. Это освобождало его от очередного призыва. Эртлингер устроился в одной из полукустарных мастерских Москвы. Там он наловчился доставать «левые» запасные части для машин.

Однажды, очутившись по своим скупщическим делам в Ленинграде, познакомился с Катей Земсковой, был весьма щедр и любезен и произвел на нее впечатление. Земскова не раз намекала полюбившемуся ей Саше на то, что они могут отлично зажить под одной крышей.

Как-то в разговоре она помянула о Чивакине. И тут вдруг Эртлингер проявил к этому одинокому холостяку живейший интерес.

— У него и иностранная валюта есть? И доллары? А где он их держит, не знаешь?

— Наверное, под полом где-то…

— Откуда ты знаешь? Видела?

— У него увидишь, как же! Просто он как-то мастеров нанимал паркет перекладывать… При его-то скупости! Мог ведь заявление управдому подать…

— Смотри-ка… Правильно рассуждаешь! Ну, а если забраться в эту квартирку, когда его дома не будет?

— Что ты! У него такие запоры, что на день возни с ними хватит.

— Тогда надо идти на мокрое дело. Стоит рискнуть!

Катя колебалась. Алименты она получает хорошие, но это же не на всю жизнь. А ей уже тридцать лет. Завладев деньгами и ценностями бывшего любовника, она могла бы выйти замуж за Эртлингера и зажить обеспеченно.

Встал вопрос: как подобраться к замкнутому, недоверчивому Чивакину.

— А мы предложим ему купить картину, — усмехнулась Катя. — Он куда угодно пойдет, если посулить ему по дешевке!

— Вдвоем нам не управиться, — размышлял Фаст. — Есть у меня один на примете. Он сможет продать вещи.

Сашка имел в виду Хасматуллу Шарафутдинова, бывшего хозяина текстильного магазина в Казани. Жестоко обошлась с ним судьба. Лишившись собственного магазина, Хасматулла побывал директором мастерской химчистки, акционером дутой фирмы «Озет», продавцом, затем взял мешок (остальное имущество старательно припрятал) и пошел в старьевщики, скупая по дешевке всякий хлам. Жить было можно, тем более, что Эртлингер познакомил его с несколькими ворами, поставлявшими старьевщику краденые вещи, но скудно.

— Нам нужно все предусмотреть, — говорил Сашка. — Начнутся розыски, и могут взять тебя. У профессора могут отыскаться знакомые или родные, которые знают про тебя.

Так было решено, что Катя приедет в Москву только на один день и на день этот заранее обеспечит себе алиби, взяв билеты в театр на спектакль, который предварительно посмотрит.

Сашка получил фотографию Чивакина и занялся изучением его дневного расписания. С утра профессор шел на занятия в институт, часов около двух обедал в небольшом ресторане на Трубной. Затем отправлялся в библиотеку, где отдыхал, перелистывая книги и альбомы с репродукциями, а к вечеру возвращался домой. Дома Чивакин до глубокой ночи просиживал над коллекцией марок, но это Сашку уже не занимало.

Катя, приехав в Москву, легко нашла своего профессора. Она подкараулила его недалеко от трамвайной остановки. Чивакин шел медленно, запрятав руки в карманы. Воздух был влажен, клочковатые тучи обещали дождь.

— Николай Иванович! Вы?! — воскликнула появившаяся перед ним стройная женщина в дорогом осеннем пальто, с изящным баулом в руках. Она протянула руку, затянутую в тонкую желтую перчатку. Запах дорогих духов и звук любимого когда-то голоса тронул сердце профессора.

— Катя! — воскликнул он растерянно, но тут же сумел овладеть собой и сделал вид, что не заметил протянутой ему руки. Но Катя смотрела на него с ласковой улыбкой, и не заметить это было бы бестактно. Чивакин улыбнулся в ответ, и Катя уже уверенно стянула с руки перчатку. Профессору оставалось только поднести эту руку к своим губам — ведь он был светским человеком!

— Всего на два дня приехала сюда! Может быть, пройдемся? Я не тороплюсь, — Катя взяла ученого под руку.

— К сожалению, тороплюсь я, — все еще сухо возразил Чивакин. — У меня лекции.

— Ну, тогда я вас чуточку провожу! — нашлась женщина. — Вы не представляете даже, Николай Иванович, как я рада видеть вас здоровым и таким моложавым!

Они медленно двигались к Сущевскому валу. Земскова говорила без умолку, не давая собеседнику вставить слово и, наконец, будто только что припомнив, воскликнула:

— Вот ведь память какая! Видно, стареть стала, — Катя кокетливо улыбнулась. — Я ведь могу оказать вам услугу. Один мой знакомый художник продает картину. Он пытался сдать ее в Русский музей, но там нет денег на покупки. Привез в Третьяковку. Здесь, оказывается, нужен экспертный совет и еще что-то там. Кроме того, у него есть портрет с автографом не то Васнецова, не то Верещагина. Вы уж простите мне мое невежество! Вот я и подумала сейчас — может быть, вас это заинтересует? Есть возможность воспользоваться тем, что без проволочек денег нигде не дадут, и купить по сходной цене. Может быть, даже в рассрочку…

— Какая картина? — спросил Чивакин, решивший было не поддаваться на Катины речи.

— Наверное, хорошая, раз он ее в музей предлагает!

— И портрет у него с собой?

— Да. Очень известный художник. Я видела — с большой бородой!

— Тем и знаменит? — уже почти ласково улыбнулся профессор. — Ну что ж, приведите мне этого вашего художника.

— К вам? Нет, Николай Иванович, мне бы не хотелось к вам на квартиру идти, только не обижайтесь, пожалуйста. Да и художник вряд ли захочет тащить картину.

— Вот как, Катюша! Значит, вы не хотите больше встретиться со мной? — неожиданно даже для самого себя обиженным тоном сказал Чивакин.

— Нет, нет! Об этом не может быть и речи! Я теперь замужем, «к прошлому возврата больше нет», — с печальным укором продекламировала Катя.

— Где живет ваш художник? Какой трамвай туда ходит? — скрывая горечь, спросил профессор.

— Да любой! Это в районе Арбата. Давайте встретимся здесь вечером, часов в девять, и съездим, посмотрим.

— А не поздно?

— Раньше рискуем не застать его дома. Телефона там нет — справиться нельзя. Так, значит, здесь в девять вечера, — повторила Катя и, кивнув профессору, застучала каблучками, пошла обратно к остановке, не дав Чивакину раздумать, отказаться от свидания.

Чивакин глядел ей вслед и размышлял о том, что с этой женщиной у него связаны все-таки очень глубокие воспоминания. Когда-то душевные терзания привели Чивакина к тому, что он стал считать себя недостойным людей своего круга, замкнулся в себе и наконец обратился к религии. И постепенно, после частого посещения церквей, ему пришлась по сердцу идея «все понять, все простить». Екатерина Земскова из «ненавистной и проклятой» преобразилась в мученицу. Профессору казалось символичным то, что и зовут ее так же, как героиню толстовского «Воскресения»…

В тот день Чивакин очень рассеянно читал свои лекции и потом дома без обычного наслаждения перебирал коллекцию марок. Вновь и вновь вспоминал он во всех подробностях время, проведенное с Катей, и ему все больше хотелось вернуть это время. Девяти часов Николай Иванович ждал с нетерпением, хотя и не хотел себе в этом признаться. «Просто мне не терпится поскорее увидеть эти картины… Говорит, что замужем. Что-то не верится мне. Нет, положительно не надо было мне ее встречать, к чему снова эти волнения, это беспокойство?» Руки его между тем выбрали и стали завязывать наиболее модный галстук.

«Денег возьму с собой только полсотни, хватит на то, чтобы посидеть в ресторане», — думал он, надевая пальто.

Он вышел на полчаса раньше, чем следовало, поэтому до Екатерининской площади решил пройти пешком. Дождь, до этого как бы нехотя ронявший капли, вдруг зачастил.

Вот и она, Катя, идет навстречу, прикрывшись зонтиком. Шляпка с вуалеткой делает лицо строгим и еще более привлекательным.

— Пойдемте скорей, а то я ноги промочу, — Катя быстро пошла впереди, а Николай Иванович, приподняв брюки, молодо преодолевал лужи, следуя за ней к трамваю. Он чувствовал себя элегантным и полным энергии, хотя знал и всегда помнил о том, что рядом с Катей проигрывает в росте.

Из-за угла, разбрызгивая воду, вывернулась машина.

— Такси! — воскликнула Катя, устремляясь к ней. В это время из-под навеса углового дома появился мужчина и тоже побежал к автомобилю. Он успел раньше и выкрикнул: «На Арбат!»

— Нам туда же! — подбежала Катя. — Возьмите нас, пожалуйста! — и, повернувшись к подоспевшему профессору, добавила: — Вместе дешевле!

Кое-как, потеснившись, уселись втроем, Чивакин сидел в середине.

Шофер нажал на педаль, и машина быстро пошла вперед. Мелкие зигзаги дождя струились по стеклу, стало темно и уютно. Чивакин взял Катину руку и ласково пожал ее. Пальцы женщины привычно дрогнули. Николай Иванович осторожно наклонился и нежно коснулся губами того места, где через тонкую кожу едва ощутимо бился пульс.

Машина затормозила. Шофер, круто повернувшись, встал коленом на сиденье, и Чивакин услышал его сиплый голос:

— Ну, старина, молись!

В ту же минуту ладонь Кати, податливая и теплая, зло напряглась, а другая ее рука остро вцепилась в локоть профессора…

Фаст, он же Эртлингер, полностью признал себя виновным. В частности, он показал:

Земскова и Шарафутдинов также не отрицали своей вины. Однако Земскова, желая облегчить свою участь, утверждала, что преступление совершила под нажимом со стороны Эртлингера.

Борис читал обвинительный акт, и перед ним возникали лица обвиняемых, он вспоминал, как вели они себя во время следствия. Фаст пытался найти оправдание своим преступлениям, ссылаясь на семью, на среду, в которой он рос, и даже на физические недостатки. Его дальнейшая судьба Борису была совершенно ясна. Затем он представил себе Катю. Нелегко судьям будет решать участь этой женщины. Тяжела и позорна ее роль. Человека, который ее любил, она предала, обрекла на смерть. Но ее маленькая дочка? С кем останется она? Может быть, ради ребенка Кате сохранят жизнь?

Хасматулла Шарафутдинов во время следствия сохранял на своем лице угодливое, приказчичье выражение. Но оно плохо скрывало его лютую ненависть к советскому строю. «Бюрократы советские!» — вспомнил Борис его злой выкрик на телефонной станции. Шарафутдинов на среду сослаться не мог. При обыске у него нашли бриллианты, золотые монеты, пачки советских и николаевских денег. Верил Хасматулла, что вернется еще в свое мануфактурное заведение.

Борис пробежал взглядом список свидетелей, и снова перед ним прошли высокая, статная Екатерина Гех и надменный, замкнутый брат Чивакина.

— Ну, как? — в комнату вошел Савицкий. — Прочитал? Убедительно.

— Да, вполне, — сказал Борис и задал Савицкому вопрос, который ему казался очень важным. — Но вот скажите, пожалуйста, Виктор Александрович, мы действительно в результате собственных усилий раскрыли это дело, или нам просто случай помог?

Савицкий начал отвечать тем спокойным раздумчивым тоном, который Борису особенно у него нравился:

— Видишь ли, Боря, что такое случай? Я как-то слушал лекцию Луначарского, так он говорил, что не все в жизни зависит от человека, поскольку он не управляет природой и не властен над всеми законами общества. Мы окружены случайностями, которые вторгаются в нашу жизнь. Иногда тщательно продуманные и разработанные планы идут насмарку из-за пустяка. Все предусмотреть вообще трудно, а уж преступнику тем более. Он всегда еще и нервничает. Но вернемся к Чивакину. Случайно ли у Кати оказалась пятиминутная фотография, оторванная от сезонного билета? Конечно, нет. Катя заботилась о своем алиби и преувеличила его значение. А поэтому упустила другое. Карточка ей примелькалась, возможно, она даже забыла, чья она. Мог ли Эртлингер предполагать, что на вокзале украдут тюк? Когда это произошло, он просто обрадовался, полагая, что, обнаружив труп, воры поспешат скрыться и уж, конечно, будут помалкивать. А эти воришки-то как раз находятся в сфере внимания не только угрозыска, но и общественности. Значит, искусство следователя должно проявиться в умении найти обороняемую улику.

— Этим и Шерлок Холмс занимался, — вставил свое слово Борис. — Важно не упустить и другие пути, а с этим в одиночку трудно справиться.

— Прежде всего их должен предусмотреть ведущий расследование, — Савицкий строго посмотрел на Бориса и добавил: — Но и следователь — всего только смертный человек, не чуждый слабостей. Вот мы, по секрету говоря, уцепились за одну версию — с женщиной — и ведь упустили хотя бы то, что не все такси могут быть в гаражах. А уж чего было проще просмотреть все автомашины типа «рено». Мы пришли бы к этому, потерпев неудачу с Катей. Но — позже. И еще — владелец мануфактурного магазина Шарафутдинов долго сам был приказчиком и набил руку на упаковке вещей. Попадись он с крадеными вещами — эта примета сыграла бы свою, роковую для него роль. Таким образом, как говорится в священном писании: «Несть ничего тайного, что не стало бы явным».

Оба вспомнили отца Николая и усмехнулись.

— Виктор Александрович! Вот вы все время говорите «мы», «наше дело», «наш успех». А вы не думаете, что это ваш персональный успех?

Савицкий как-то остро глянул на Бориса и покачал головой. Он явно разгадал этот нехитрый ход.

— Это дело убедило меня в правоте Ножницкого. Даже тогда, когда следователь идет на единоборство с преступником, он все-таки не бывает совсем один. Он опирается на закон, он прибегает к помощи людей, скажем, свидетелей. А уж если он работает в аппарате активного розыска с ежедневно возникающими делами, то без постоянной поддержки товарищей он окажется попросту несостоятельным.