Мы из угрозыска

Мы из угрозыска

Все дни перед собранием Владимир сторонился товарищей, старался избежать всяких разговоров и расспросов.

Подумать только, как любил он раньше комсомольские собрания, как хорошо себя чувствовал на них! Еще бы — ведь тогда он наравне со всеми обсуждал все вопросы, оценивал и осуждал проступки других, а теперь вот он сам — предмет обсуждения, мишень для взглядов — сочувственных, равнодушных или осуждающих.

На собрание Владимир пришел к самому началу. Ему не хотелось встречаться с Борисом, который непременно стал бы выражать ему сочувствие, а Владимир боялся услышать в его тоне превосходство и этакое снисходительное покровительство, на которые Борис так легко всегда сбивался.

Борис все же встретил Владимира в самых дверях зала — ждал, что ли? — и дружески взял под руку.

— Пойдем сядем вместе.

Из-за стола президиума поднялся Суббоцкий и сообщил, что на собрание не явился один человек.

— Впрочем, прошу извинить, явка стопроцентная, — поправился он, увидев шедшую по проходу между рядами молодую полную женщину. Это была Махонина, та самая, о которой Борис когда-то говорил с Симочкой. Она, как всегда, была в форменном костюме, с огромным кольтом на поясе. Оружие, казалось, приросло к ее монументальному боку. У Бориса от сдержанного хохотка дрогнули ноздри, когда он узнал тот самый уникальный браунинг, который был ему вручен в первый день прихода в МУР. Махонина прошла вперед, как ледокол, оставляя за собой усмешки собравшихся, особенно девчат, группировавшихся вокруг Симочки.

Владимир оглядел зал. Здесь собралась комсомолия уже вполне зрелая — двадцати-двадцати четырех лет. Все они каждый день допрашивали людей, в разной степени виноватых, и ко всякого рода оправданиям относились с выработанным в себе профессиональным скептицизмом.

Борис, видимо, угадал его мысли, шепнул: «Плохо дело, если такие ребята примутся из тебя душу вытрясать».

Но до «вытрясания души» было еще далеко. Первым на повестке дня стоял доклад секретаря райкома. Борис был приятно удивлен, когда услышал, что комсомолец, Верхоланцев сумел завоевать авторитет в заводской ячейке.

Перешли ко второму вопросу. Суббоцкий сразу взял обвинительный тон, который не оставлял места для объективного разбора дела. Борис подумал, что в свое время именно Суббоцкий не советовал Владимиру выступать против Косых, а Владимир его не послушался. Уж не тогда ли еще затаил Суббоцкий досаду? Не понравилась Верхоланцеву и спешка, с которой тот подготовил персональное дело, не дождавшись приезда секретаря, не посоветовавшись с ним.

Значит, под предлогом комсомольского расследования Суббоцкий решил свести счеты с Осмининым.

Поняв это, Борис уже не удивлялся, что Суббоцкий пересыпал свою речь такими выражениями, как «связи с преступным миром», «злоупотребление служебным положением», «взятка натурой» и тому подобными.

Осминин сидел бледный от возмущения. Он бы, наверное, не смог совладать с собой и крикнул бы что-нибудь с места, если бы Борис не сдерживал его.

«Вероятно, Суббоцкий подготовил к выступлению человек двух, трех…» — думал Верхоланцев.

— Ты не обвиняй, а докладывай! — крикнул он с места, когда Суббоцкий начал обвинять Осминина в моральном разложении.

Но не один Борис настороженно отнесся к сообщению Суббоцкого. Когда тот кончил, Человидников спросил:

— Проверены ли факты?

— Проверены, и очень обстоятельно! — докладчик приподнял папку, по толщине достаточную для дела по обвинению в тяжком преступлении.

Осминин внутренне ахнул: «Когда успели такое дело соорудить? Неужели с Алей разговаривали?»

— Что думает по этому поводу бюро? — раздался вопрос из зала.

— В бюро мнения разделились, давайте решать здесь, на собрании.

— Пусть Осминин выйдет и расскажет сам.

Владимир поднялся и вышел к столу президиума, страдая от того, что так волнуется, что выглядит жалким и растерянным.

Сразу посыпались вопросы.

— Ты просил прекратить это дело?

— Назначал ли ей свидания и где?

— Почему не произвел обыска?

— А осодмильцы твои видели, что ты гулял с подследственной?

«Ого! Дело усложняется. Видное сейчас задают вопросы те, кто обещал Суббоцкому выступить», — прикинул Верхоланцев.

Но вот раздается звонкий голос Симы:

— Тебе нравится эта девушка?

Осминин отвечает подряд на все вопросы, не задумываясь, не подбирая выражений. Вот и на Симин вопрос прямо так и сказал:

— Да, нравится!

— А если бы она тебе не понравилась, ты ходил бы в суд, помогал бы ей устраиваться на работу? — ехидно спросил Суббоцкий.

«Ну, кажется, пора вступать», — подумал Борис и выкрикнул:

— Прошу огласить объяснение Финиковой!

Огласили. Объяснение было дано очень сдержанное, не содержало ничего, компрометирующего Осминина.

— А где протокол допроса Финиковой Осмининым? — снова спросил Борис.

Суббоцкий сделал вид, что не слышал этого вопроса. Тогда Верхоланцев обратился к Осминину:

— Кто она по происхождению, эта девушка?

— Какое отношение… — попытался вмешаться Суббоцкий, но зал дружно загудел.

— Пусть ответит…

Владимир ответил.

«Вот сейчас возьму слово и задам тон выступлениям», — Борис поднял руку, но Суббоцкий ее намеренно не замечал.

— Слово имеет Лугин! — выкрикнул он.

Лугин говорил очень ехидно.

— Удивительно, — сказал он, — Осьминин все девушек опекает. Вот я слышал о деле с кражей шуб. Там была такая Нелька Фиксатая. Так Осьминин даже хотел ее отпустить. Нездоровый, по-моему, это интерес к девушкам-то! — И в заключение предложил:

— Снять с оперативной работы и исключить из комсомола.

Осминин побледнел. Борис успокаивал:

— Это он с запросом!

Но в зале не послышалось шума недовольства, и это было скверным признаком.

— Кто еще просит слова?

По проходу звонко застучала каблучками Симочка.

— Ребята! Да что это тут у нас происходит? О ком это здесь говорят — исключить, снять с работы?! Да вы что, не понимаете ничего? Парню понравилась девушка…

— Ну, уж это совсем по-женски… — шепнул Верхоланцев Владимиру.

— Ведь Финикова-то не блатная какая-нибудь, она наш человек! — продолжала с жаром Симочка. — Уж если на то пошло, так не она, а сестра ее должна была перед судом отвечать. Да и сама Финикова все поняла и снова работает… Что же ее теперь-то подследственной считать? А что она Осминину понравилась — так в чем же тут чья вина? Сердцу не прикажешь!.. Я считаю, что на Осминина никакого наказания накладывать не нужно. Оправдать его!

В зале разгорался бурный спор.

Махонина встала и, не проходя к трибуне, зычным голосом сказала:

— Что за глупости? «Сердцу не прикажешь!» — передразнила она Симочку. — При чем тут сердце? Может, еще душу вспомнишь? Мы работники МУРа и якшаться с разными там подследственными не имеем права. А тем более ухаживать. Все это мещанство. Мы должны быть выше этого!

— А мы не в безвоздушном пространстве живем, — возразил ей Человидников, — зачем пренебрегать людьми, да еще к тому же простыми рабочими людьми? Не понимаю я тебя. Такое может быть с любым из нас.

— Все будем жениться на подследственных? — съязвил Лугин.

Кто-то захохотал, кто-то нарочно звонкими аплодисментами поддержал злую шутку Лугина, но большинство было настроено серьезно.

Клотовский, пришедший на собрание, как секретарь партийной ячейки, выступил одним из последних. Он сказал, что руководству МУРа далеко не безразлична судьба каждого работника, тем более молодого. Ведь молодежь — главная сила в коллективе.

— Мы облечены большим доверием народа, — говорил Клотовский. — Мы из МУРа, товарищи. Нам много дано, с нас еще больше спрашивается. Но не надо думать, что мы принадлежим к какой-то особой касте, что мы выше простых людей. Ведь им-то мы и служим.

Осминин работник хороший и честный. Я помню, как настойчиво требовал он выезда экспертов на кражу, как упорно работал над «делом с коловоротом». Он предан нашему делу, живет его интересами. Конечно, собрание решит, наказать ли его и как. Я только думаю, что ведь о проступке своем он заявил сам, а ведь мы порой и преступника прощаем, когда он является с повинной. Но ясно, что встречаться с девушкой, дело которой он вел, ему пока нельзя. Да и избранница Владимира Осминина пока что несовершеннолетняя, а, судя по всему, намерения у него серьезные. Вот и пусть подождут, пусть, время покажет Осминину, достойную ли он себе выбрал подругу. Пройдет год, станет лучше видно, серьезно ли восприняла девушка этот жизненный урок. И что же — в принципе мы не будем против того, чтобы Аля Финикова стала женой Осминина и нашим товарищем. Впрочем, решать вам, комсомольцам!

— Пусть Осминин скажет, как он сам все понимает и что собирается делать, — выкрикнули из зала.

Владимир еще раз вышел к трибуне. Решительно тряхнув своей белокурой головой, он заговорил твердо и искренне:

— Если какой-нибудь честный человек по ошибке или по своей вине попадет под следствие — для него это будет хорошим уроком на всю жизнь. Он никогда не забудет ни допросов, ни арестантской машины, ни камеры. Так и я никогда не забуду сегодняшнего собрания. Аля Финикова мне нравится. Даже больше, я… — Владимир остановился и не смог продолжить фразу, начал о другом: — Я не считал и не считаю ее виноватой. Но я не подумал о том, как знакомство с ней будет выглядеть в глазах моих же осодмильцев. Ведь я для них пример. Если мне надо сейчас сделать выбор, так я уже его сделал. Работа в МУРе для меня дороже всего, дороже личного счастья. Я не буду встречаться с Финиковой, даю слово.

— Пока не надо. А будущее покажет, — с ударением на «пока» мягко сказал Клотовский.

После выступления Владимира все стало для всех очень ясным и простым. Осминину решили никакого наказания не давать, ограничиться обсуждением. Кое-кто не очень был доволен таким оборотом дела, но большинство есть большинство!

Когда после собрания Владимир и Борис последними вышли из подъезда, у здания еще задержалась группа ребят, ждавших машину. Это были те, кто жили далеко, в пригородах, их обычно в позднее время развозили по вокзалам.

— Поедем ко мне! — предложил Владимир.

Борис представил себе холодный, дачного типа домик, необходимость растапливать печку и поежился.

— Нет, я лучше домой, к родителям, у них, по крайней мере, тепло.

— Да ведь завтра выходной, можно встать попозже.

Глянув на печальное лицо товарища, Борис не смог ему отказать. Подошла машина — крытый грузовичок с досками, положенными поперек кузова. Ребята весело рассаживались, каждый старался переброситься словцом с Осмининым, словно желая подчеркнуть, что ничего не произошло, все обстоит так, как надо. Даже Суббоцкий не сел, как обычно, в кабину, а забрался вместе со всеми наверх. Но Владимир с трудом заставлял себя поддерживать непринужденный, шутливый разговор. Мыслями он все еще был на собрании. Именно сейчас, как это часто бывает, пришли ему в голову настоящие, убедительные слова. Очень тягостно было думать, что теперь его имя долго будет связываться с этим случаем, чего доброго, не раз будет фигурировать в качестве назидательного примера другим.

Борис и Владимир сели в последний поезд, идущий в нужном направлении. Это был состав, который тянул паровичок, зовущийся «максимкой». В памяти людей старшего поколения это ласковое имя вызывало представление о промозглых вокзалах, о сутками стоящих на станциях эшелонах, о крепком запахе карболки. Теперь такие поезда ходили только на небольшие расстояния и назывались местными. Поскольку тащились они еле-еле, то пассажиры, даже ехавшие всего километров на тридцать, опускали полки и ложились спать, порой проезжая нужную им станцию.

Поплыли мимо окон станционные фонари, запостукивали колеса, Борису и Владимиру невольно вспомнилась недавняя совместная поездка по делу Чивакина.

Верхоланцев ждал, когда заговорит Владимир, а тот молчал. Так, молча, доехали они до маленькой станции, где нужно прыгнуть вниз с метровой высоты ступеньки. Под ногами мягко чавкнула сырая насыпь. Тьма кругом кромешная — единственный фонарный столб с тускло мерцающей лампочкой делал окружающую тьму еще более густой. Шли на ощупь, пока не услышали радостный лай собаки.

— Это Налет всегда меня чует, — усмехнулся Осминин. — Ты иди осторожно вдоль стены, как бы он тебя не хватанул.

В комнате слабо горела керосиновая лампа с прикрученным почти до отказа фитилем. На столе, прикрытые подушкой, стояли чайник и кастрюлька.

— Садись, — Владимир подвинул табуретку. — Видишь, мать каждый день вот так оставляет еду, а приезжаю я раз в неделю. Ешь давай, на меня не обращай внимания. Мне сегодня что-то не хочется.

— А я тоже не хочу, — ответил Борис. — Я привык ложиться без ужина. Оставим селедочку на завтрак…

Владимир уступил другу свою постель, сам лег на диване. Двигался он очень осторожно, стараясь не шуметь — в соседней комнате спали родители. «Разговор, видно, не состоится», — подумал Борис, укладываясь. Но сон куда-то пропал, совсем перестала одолевать дремота. Борис долго вглядывался в то место, где белела рубашка товарища, которого он мысленно видел облокотившимся на подушку.

— Не спишь? — шепнул он.

— Да где уж заснуть! Все, знаешь, на собрании выступаю, — хотел пошутить Владимир, но получилось грустно. Он немножко подождал ответной реплики — ее не было. Поощренный молчанием, он снова заговорил, сначала шепотом, постепенно переходя чуть ли не на полный голос.

— Ведь я впервые встретил такую девушку. Показалось, что именно об этой Але я и мечтал все время, именно ее и представлял, когда с тобой спорил… И просто-удивительное дело — ведь если бы я ее повстречал тогда, когда работал на заводе, то и в голову никому бы не пришло, что она мне не пара. Преспокойно бы мог жениться на ней, и все бы меня поздравляли. А теперь — что получилось! Не успел найти, как приходится терять. Знал бы ты, какая она славная!

— Слушай, так, может, тебе тогда стоит уйти из МУРа — и построить свою личную жизнь, как хочется?

— Никогда! Как ты мог до этого додуматься? Ты что думаешь — я нашей работе меньше предан, чем ты? Нет уж! Клотовский и ребята правы. Если она настоящий человек, то подождет, поймет меня. Я позвоню ей и все расскажу начистоту.

Проснулся Борис от тихого прикосновения к своему плечу. У кровати стоял Владимир.

— Который час? — встрепенулся Верхоланцев.

— Да уж десятый… Пора завтракать. Слышишь, как пахнет? Пойдем умываться.

В доме, действительно, пахло пирогами.

— Да сапоги не надевай, тут близко. На вот тебе шлепанцы.

Борис встал, сунул ноги в предложенные ему домашние туфли и рассмеялся.

— Ты чего? — удивился Владимир.

— Да так, случай один смешной вспомнился. Знаешь у нас Лугина? Урынаев его малохольным зовет. Как-то, ну давно еще, когда с формой совсем плохо было, ему все выдали по форме, а сапог не дали. Он оделся чин чином, гимнастерочка, портупея, а на ногах — лапти. Прямо на носки их напялил.

— А лапти-то где взял?

— Да тут же, в гардеробной. Видно, еще от старых времен остались, от сыскной полиции. А тут его к Ножницкому вызывают. Он в таком виде и заявился. Тот и глазом не моргнул, спокойненько так скомандовал: «За ношение смешанной одежды на гауптвахту — кругом марш!»

Владимир расхохотался.

— Когда это было?

— Да я тебе говорю — давно, еще до моего поступления.

Друзья прошли в сени, погремели там по очереди рукомойником и отправились, как выразился Осминин, — «вдоль по запаху».

Кухня в домике была тесноватая, наверное, потому, что третью часть ее занимала русская печь, да еще с лежанкой. Тут же стояли широкая кровать, старинный комод и стол, окруженный табуретками. Было чисто и тепло. Навстречу Борису поднялся невысокий, худенький старичок. У него были веселые глаза и небольшие подстриженные усики. Как и Владимир, он ходил по половикам в толстых носках домашней вязки.

— Встали наконец, — приветствовал он молодых людей.

— Мой папка, — представил его Владимир. — Томишься, поди, еле дождался нас?

— А как же? — хохотнул старичок. — Ну-ка, ребятки… — Он вытащил из-под кровати валенок. — Вот здесь она, потаенная, — сказал он, вынимая из валенка бутылку. Вдруг отворилась дверь, и бутылка моментально скрылась в валенке, из которого появилась.

— Ну, давайте знакомиться, — громко сказала полная, лет пятидесяти женщина, выходя на середину комнаты. В руках у нее была тарелка с квашеной капустой.

На столе уже стояла дымящаяся картошка в большой миске и жирная, нарезанная крупными кусками, селедка в селедочнице. Стаканчиков на столе не было.

— Садитесь давайте, — сказала мать. — Начинайте закусывать, а я пойду опущу пельмешки.

— С чего закусывать-то? — воскликнул отец. — Прежде чем закусить, выпить надо!

— Да ты уж, небось, заготовил?

Видимо, считая вопрос исчерпанным, отец достал валенок.

— Ах ты, прохвост! — всплеснула руками женщина. — Вот ты где это зелье хоронишь, а мне и невдомек…

Старичок только хохотнул и быстренько достал небольшие граненые стопочки.

Борис хотел было сказать, что он пьет только вино, да постеснялся огорчить гостеприимного хозяина, который весь засветился, разливая по рюмкам зеленоватую жидкость.

— Горный дубняк, — приговаривал он. — И крепость есть, и все-таки не простая водка. Вы, небось, — обратился он к гостю, — как и Володя наш — чиниться будете?

— Нет, отец, сегодня не будем, — ответил за двоих Владимир. — Нас все-таки трое воинов на пол-литра, как-нибудь выстоим!

— Не тот пошел нынче народ! Я, бывало, в ваши-то годы, с хорошей-то закуской, да если еще под разговор, сам-третий четверть убивал, да не такого, а беленького. Скучно живете!

— Ну, теперь он пойдет рассуждать, — шепнул Владимир другу.

— А потому, — продолжал отец, выпив стопку и закусив, — что в начальники не лезли. Раз ты человек рабочий, так и не лезь никуда, знай свою специальность. Разряд получил хороший — что тебе еще нужно? Да хоть в тюрьму попадешь, и там ты будешь первый человек! А вы? Работаете, работаете — а ведь до первой беды… Володя-то бы сейчас уж токарем шестого разряда был или вовсе бы на инженера выучился. И женись бы на ком-либо, никого не касается!

Борис понял, что Владимир ничего от родителей не скрывает.

— Отец! — остановил его покрасневший Владимир.

Старик смутился и торопливо закончил свою речь:

— Конечно, жизнь сейчас не в пример легче… Мне вот хоть небольшую, а все-таки пенсию дают. А ведь раньше как — состарился, ну и иди под забор. Нет, ничего живем, хорошо… Вот только домишко, окаянный, жизнь портит. То крыша прохудится, то штукатурка обвалится, а теперь вон фундамент сел. Капитальный ремонт требуется, а ведь на него тысячу, не меньше, надо — где ее взять?

— Ладно, отец, жаловаться! — прервала его излияния мать Володи. — Живем не хуже других. И нечего тебе на ребят нападать — что не пьют они, так за это хвалить надо, а не насмешничать. Давайте-ка, наваливайтесь на горячие пельмешки. Да не стесняйтесь, — улыбнулась она Борису. — Досыта ешьте!

Борис и не стеснялся. Он очень просто и уютно чувствовал себя в этом доме. После пельменей был чай с клюквенным вареньем, и в комнату Владимира друзья вернулись, отдуваясь, глядя друг на друга посоловевшими от великой сытости глазами. Сели, закурили, посидели, молча глядя в окно.

— Может, будешь просить перевод в другое отделение? — спросил Верхоланцев, стараясь говорить тихо, чтобы не слышали с кухни родители.

Владимир нахмурился так же, как вчера на собрании.

— Да нет уж, где обмарался, там и отмываться буду. Соберу своих ребят-осодмильцев, расскажу им все…

— Стоит ли?

— А как же! Я вообще не люблю, когда между людьми какая-то ложь встает. Ведь мне работать с ними, это же замечательные ребята, чего же мне от них таиться? Чтобы они за моей спиной судили-рядили?

Во дворе послышался громкий, сердитый лай Налета. Слышно было, как отец Володи вышел в сени, коротко с кем-то перемолвился и тут же вернулся.

— Володя, это за вами!

На пороге комнаты уже стоял милиционер. Приложив руку к фуражке, он поздоровался и объявил:

— Товарищ начальник! Вам приказано прибыть в МУР!

Владимир и Борис одновременно вскочили со своих мест.

— Что такое?

— Уполномоченного Косых нашли под поездом…

Сейчас же Владимир вспомнил, что летом, в общественной уборной на Ярославском вокзале, куда часто заглядывают всякие отбросы общества, он увидел на стене надпись: «Гришка Косых! Ты мой заяц, я твой охотник». Надпись эту Владимир затер и в тот же вечер рассказал о ней уполномоченному.

— Григорий Иванович, вас кто-то зайцем считает…

Косых выслушал это сообщение серьезно.

— Этак блатные объявляют войну не на жизнь, а на смерть, — сказал он. — Видимо, меня проиграли.

— Вот беда! — усмехнулся Каланов, подшивавший дела. — Не в первый и не в последний раз. Кого из нас не проигрывали?

Надпись оправдала свой зловещий смысл…

Борис быстро натягивал сапоги. Передышка кончилась. Они опять на посту, снова в круговороте своей нелегкой, тревожной профессии, преданность которой сохранят да конца своих дней.