Наша навсегда

28

Прихожая у Марины огромная, даже не прихожая скорее, а вестибюль. Но мне внезапно кажется в ней настолько мало места, что воздуха не хватает. И фигуры огромных мужчин у порога плывут, теряя четкость очертаний.

Тигр, подхвативший на руки радостного сына и целующий тянущуюся к нему жену, занимает совсем немного моего внимания. Вообще не занимает, можно сказать.

В отличие от другого.

Высоченного, широкоплечего, огромного.

Мы виделись буквально недавно, но сейчас мне кажется, что Лешка Каменев стал еще больше. И еще массивней.

Он смотрит на меня, никак не реагируя на окружающий его шум: на приветствие Маринки, на писк Михо, судя по всему, отлично знакомого с гостем, на бубнеж Тигра…

Лешка только меня видит.

И я вижу только его.

Появление его именно сейчас, именно в это мгновение рядом неожиданно и полностью выбивает из колеи.

Я не успеваю сосредоточиться, не могу ничего придумать, чтоб сказать, не помню, что хотела сделать только что.

В голове лишь слова Марины про зону и срок.

И флешбеками — наше прошлое, прощальные поцелуи парней… Последняя наша встреча с ними.

И настоящее: адреналин, страх, непонимание… И что-то темное, жуткое, по-прежнему сковывающее нас троих.

Сейчас это темное и жуткое — между нами. Мной и Лешкой.

На смеси полярных эмоций, нерве, стрессе я в какой-то момент просто перестаю себя контролировать.

Смотрю в темные глаза моего первого парня, моей первой любви…

И плачу.

Сама не понимаю, что делаю это, просто щекам становится мокро, а силуэты мужчин еще больше расплываются.

Мне хочется сказать Лешке, что я не знала. Что я не хотела! Я просто не знала ничего! Правда-правда!!!

Хочу, но не могу.

Слезы в горле комом.

Что-то говорит Тигр, слышу это как “бу-бу-бу”… Что-то спрашивает обеспокоенным тоном Марина. Фоном. Все фоном.

Я — в стихии. В вихре. И ориентир — только глаза Лешки. Только лицо его.

Я ведь и в самом деле не знала… Но виновата… Я так виновата…

Шум нарастает, и я падаю…

Или лечу.

Лечу.

Мне не страшно лететь в этот раз. Потому что меня подхватывают и держат.

Жесткие горячие руки, такие знакомые.

Окутывает запах, терпкий, будоражащий. Тоже знакомый.

Родной.

И у меня сейчас нет сил сопротивляться этому.

Я жадно пью из источника силы и жизни, только моего, только для меня. Приникаю к нему всем телом.

— Вася… — шепот мурашками по коже, будоражаще и нежно, — маленькая…

— Я… — все же пытаюсь сказать я, не в силах молчать, — я…

— Не плачь, маленькая…

Руки смыкаются сильнее, меня протаскивает по мощному телу вверх, вдоволь насыщая телесными, чисто тактильными ощущениями. Я, словно кошка, трусь всей поверхностью кожи, всеми доступными мне рецепторами, о свой центр вселенной.

— Понимаешь… — бормочу я, внезапно оказываясь лицом к лицу с Камнем, близко-близко, жадно изучаю каждую черту лица, каждую морщинку, которых раньше не было, — понимаешь… Я не знала… Не знала!

— Тихо… Тихо, маленькая… Тигр, мы пойдем.

— Ага… Не жести там, Камень.

— Разберусь. Мара, пока, Михо, крестный завтра машинку принесет.

Все эти слова — снова фоном.

Я их слышу.

И даже понимаю.

Но вообще ничего в душе не трогается.

Наверно, это ужасно, вот так покидать гостеприимный дом.

Наверно, это неправильно, особенно на глазах у малыша, так цепляться за мужчину, за его крестного, как я понимаю…

Но у меня сейчас этих понятий просто нет в ориентирах.

У меня — чисто животное: ощущение родного горячего тела под ладонями, запах, забивающий все рецепторы, заставляющий их сойти с ума, голос, хрипловатый, спокойный, тот, который нужен, так нужен! Взгляд, внимательный, черный-черный.

Я ощущаю себя не человеком.

Человеком бы я себе такого не позволила.

Я настолько отпустила себя сейчас, что самой страшно.

И в то же время до ликования счастливо.

Я была такой дурой только что, когда всерьез хотела не встречаться. Уехать.

Как бы я смогла это сделать?

Никак.

Никак!

Я трусь носом о мощную шею Лешки, пока он несет меня по лестнице подъезда вниз. Полностью отдавая себя в эту черную, всепоглощающую власть. И такое освобождение от этого чувствую.

Веду губами, позволяя себе все, жадно собирая дрожь мощного тела — реакцию на мои неосмотрительные действия.

— Маленькая… — слышу я предупреждающий измученный хрип, — не надо так… Я же не железный…

Я знаю! Знаю! Ты — живой! И мне невероятно хочется это почувствовать. Снова. Живой. И меня делаешь живой.

Боже, какая я, оказывается, все это время неживая была!

Страшно осознавать, что это может прекратиться. Контраст оглушает.

И я снова и снова тянусь губами, вожу ими по шее, наслаждаясь вкусом, запахом, облизываясь и чуть ли не урча.

И с восторгом отмечая, что объятия Лешки становятся все крепче и крепче, а сам он каменеет в буквальном смысле.

— Маленькая… Не надо так… Я не довезу тебя… Не донесу даже…

Да если бы я могла тормознуть, боже! Если бы!

Дверь подъезда, темнота улицы, замкнутое пространство машины.

Заднее сиденье.

Я скольжу спиной по гладкой коже и вижу перед собой только его: глаза, губы, огромная черная тень, полностью укрывающая меня.

Я в безопасности.

Боже, я наконец-то в безопасности! Впервые за столько лет!

Обнимаю его за шею, притягиваю к себе. Мне хочется поцелуй.

Меня так давно не целовали.

Те, кого я люблю.

— Маленькая… — хрип заглушает неистовое биение сердца, — моя… Это будет быстро. Прости. Быстро.

Боже, о чем он вообще?

Я даже не понимаю, в своем стремлении как можно больше напиться из моего источника жизни, что он говорит. Что вообще происходит. Все фрагментарно.

Треск одежды, оглушающее ощущение голой кожи по скользкому сиденью, непомерная тяжесть на мне, благословенная тяжесть!

Выдох в губы.

Поцелуй меня уже! Поцелуй!

И поцелуй.

Глубокий, жесткий, сминающий все, уже несуществующие преграды.

Я ничем не управляю, покорно открываю рот, позволяя напористому языку вылизывать себя, глубоко, сильно, ритмично. Вкус забивает все рецепторы.

Я не дышу. Нечем.

Жадно хватаю ртом горячий свинец, заменивший воздух в этой машине, когда Лешка прижимается губами к шее, кусая, по-звериному жадно и жестко.

А потом выгибаюсь и кричу, ощущая невероятно острое вторжение.

Все мои нервные окончания словно в одно мгновение убежали вниз, туда, где резко, до конца, вошел в меня здоровенный, обжигающе горячий член.

Это настолько неожиданно почему-то и больно, словно в первый раз!

Словно я опять лишаюсь девственности! И лишь сладких утешений Лиса не хватает. Он отвлекал меня тогда, успокаивал.

А Лешка…

Лешка просто смотрит так, будто сожрет сейчас, всю, без остатка!

Чуть выходит и снова таранит меня!

И в этот раз к боли сладким дополнением — возбуждение. Оно никуда не делось же, просто тело, шокированное после пятилетнего перерыва, выдало первую из возможных реакций.

И сейчас выдает вторую.

— Маленькая… — хрипит Лешка, судя по всему, чуть-чуть вернув себе ясность рассудка из-за моей реакции, — сколько мужиков у тебя было после… нас?

— Никого, — не задумавшись даже, отвечаю я чистую правду. — Никого!

В глазах Лешки загораются настолько явные хищнические огни, что я даже слепну на мгновение. И чуть чуть ерзаю, ощущая, как тело привыкает к непомерному вторжению, подстраивается. Вспоминает…

— Охуенно, маленькая… И не будет, не будет! — рычит Лешка возбужденно, его хищный оскал заводит меня, тянусь в его лицу пальцами, желая погладить, желая снова поймать то ощущение полного, безоговорочного счастья, что испытывала рядом с ними двумя. Я ведь только спустя годы поняла, что именно эти несколько месяцев я была абсолютно, нереально счастлива. Поняла и оплакала ту себя, глупую и счастливую.

А теперь… Теперь у меня есть шанс вернуть! Неужели упущу?

Ни за что!

Лешка ловит мои пальцы губами, как большой дикий кот, рычит, раскачиваясь во мне. Это уже не больно. Это… Это так невероятно! Как я жила без этого, боже? Как я жила вообще?

— Маленькая… Потом поиграем, да? Сейчас я тебя чуть-чуть потрахаю, сниму напряг, а то голова не соображает… — лихорадочно шепчет он, — а потом… Ко мне, да? Да?

На каждое свое “да” он делает толчок бедрами, и я вскрикиваю согласно.

Конечно, да! Боже! Да!

Лешка счастливо выдыхает, а потом…

Потом я погружаюсь в такое сумасшествие, что снова забываю все слова. И себя забываю! Он меня с такой силой таранит своим здоровенным членом, что я давно бы уже улетела с гладкого кожаного сиденья, если б не его руки, не тяжесть его тела.

Лешка полностью ложится на меня, укрывая собой, ему, огромному, тяжелому, неудобно даже в этой здоровенной машине, но я этого не замечаю. Он меня настолько сковывает, настолько сильно держит, бесконечно целуя, хрипя что-то повелительное, жесткое, кусая в шею и грудь… И не переставая двигаться, размашисто, длинно, плотно.

Я превращаюсь в нечто аморфное, неспособное даже отвечать.

Нет сил, нет энергии. Он все себе забирает. Всю меня.

И я отдаю.

И еще отдам.

Без остатка.

Потому что нельзя по-другому мне, оказывается.

Потому что иначе я — не живая.