Наша навсегда

76. Камень

— Это реально твое?

Я снова и снова переслушиваю текст песни, затем перевожу изумленный взгляд на Васю. Она краснеет и смущенно кивает.

— Мое.

Смотрю на Лиса и понимаю, как именно сейчас выглядит моя морда. Охреневшей в край.

Потому что… Блядь… Потому что есть вещи, которые не ожидаешь узнать. Не представляешь, что такое возможно.

Что оно — рядом с тобой.

А оно… Рядом.

Она рядом.

Сидит, такая земная, такая твоя. Ты ее буквально полчаса назад сладко трахал в рот, поставив на колени прямо в душевой.

И теперь эта картинка вообще никак не вяжется с тем, что ты узнал.

Нет, то, что Вася очень даже талантливая, я помню еще со студенческих времен.

Как она пела тогда, перед моим боем с москвичом…

Я, правда, больше на ее грудь в тот момент смотрел… И бешенство во мне бурлило пополам с дичайшей похотью, от которой яйца поджимались. Она стояла посреди ринга, прямо на том месте, где буквально за десять минут до этого бились в кровь.

А она — словно не от мира сего была. Волосы — золотистым покрывалом ниже бедер, глаза — огромные, глубокие озера. Хрупкая, изящная. И голос… Нежный и сильный.

Сирена.

Блядь, реально сирена, из тех, что моряков заманивали своим пением. И те, одурманенные, плыли на эти звуки для того, чтоб, в итоге, разбиться о скалы. И умереть счастливыми.

Как я тогда себя переборол, не рванул сходу на сцену, движимый одним диким желанием: схватить, забрать, спрятать! Чтоб никто не смел смотреть! Никто не смел даже думать про нее! На нее же тогда весь зал дрочил!

Я много чего передумал, пока сидел. Благо, там времени вагонище, хватит, чтоб все вспомнить, осмыслить, пережить заново.

Так вот, пение моей маленькой девушки всегда в памяти на особом месте было. Оно спасало. Реально поддерживало.

Я никому никогда не признавался, даже Лис не знает. Узнал бы, ржал и стебался бы сто процентов! Потому что это стремно очень, так расклеиваться. Мужик так не должен делать.

А я делал. Выл по ночам от боли, думая о том, что она сейчас с Весом трахается… А потом вспоминал, как она пела… И в тот раз, когда с этой приезжей певицей — тоже. И на репетициях. И на тусовках каких-то… Как светились ее волосы. Как горели ее глаза. Как сводил с ума ее голос. И становилось легче.

Но это все было в прошлом, и я как-то не предполагал, что Вася продолжает этим заниматься. И, мало того, что продолжает заниматься… Она, блядь, в этом охуенно продвинулась!

— Охренеть… — Лис моргает изумленно, — я эту песню слышал… Там… У нас парень был, он западал по певице, постоянно слушал, когда были свободные минуты. Но погоди… — он смотрит на Васю, смущенно опустившую длиннющие ресницы, — там же… Там же очень популярная личность! Он говорил, тысячи подписчиков!

— Да, — пожимает она плечами, — как-то так набрались… Я не специально… Просто… Когда было тяжело, хотелось куда-то уйти. Физически — не могла. А вот так… Эмоционально…

Музыка еще звучит, но теперь тихие слова под нежный и грустный гитарный перезвон воспринимаются совсем по-другому.

Это же она… Это же она про Веса! Урода! Это же он ее убивал! Сука… Почему я не могу его убить, блядь? Почему? Хотя, стоп… Почему это не могу? Могу!

Я встаю, и, видно, на моей морде отчетливо читается вполне очевидное намерение, потому что Вася торопливо подскакивает, ее ноутбук, с которого она нам и запускала песню, подпрыгивает.

— Леша! Леша, стой! Ну что ты? — она повисает на моей шее, такая встревоженная, отчаянно напуганная, — это же уже давно в прошлом! И, поверь, все не так жутко было… Ну, то есть, в моменте мне казалось, что жутко, но сейчас вот вспоминаю… Он меня не бил, не мучил… Даже сексом со мной не занимался! Не принуждал… А это все… Это так… Эмоции. Гипертрофированные.

— Какие? — я стою, не в силах двинуться с места, потому что тонкие ручки удерживают вернее, чем надежный замок, который шустрый Лисяра успел закрыть на ключ, чтоб меня тормознуть на пути к справедливой мести.

— Ну… Чрезмерные, понимаешь? Яркие излишне. Так бывает… Зато они хорошо потом продаются. Люди любят эмоции… Особенно такие вот… Живые.

Она шепчет мне это все, успокаивающе поглаживая по щеке тонкими взволнованными пальчиками, Лис стоит у двери, типа, надежно закрыв ее не только замком, но собственной жопой. Хотя, если бы не Вася, ни один замок и ни один полудурок меня бы не удержали…

Но Вася… Вася — это орудие массового поражения.

— И чего? Ты сама все это раскрутила? — Лис, поняв, что угроза ушла, отлипает от двери и идет к нам, ревниво косится на все еще прижимающуюся ко мне Васю, но не пытается ее отлепить. Понимает, что я пока еще очень сильно не в себе. Он, так-то, тоже очень неспокоен, но в руках себя держит. В отличие от меня.

Меня до сих пор колотит, стоит лишь представить, что довелось пережить моей маленькой девочке за эти пять лет… Если она такое писала! Это же пиздец, как душу рвет!

— Нет, конечно, — улыбается Вася, — сама бы я еще три года тыркалась! А это… Мы с Ирой нашлись чисто случайно… Это… Ну, помните ту певицу, с которой я выступала? Дуэтом пела песню про последний троллейбус? Ну вот… У нее уже был раскрученный канал на ютубе. Я сначала ей песни давала свои, она их пела. И как-то пошло все. Мне отчисления авторские начали капать. А потом она помогла мне с созданием своего канала. Объяснила всякие подводные камни, монетизацию и прочее… И я стала выкладывать то, что не могла отдать ей… Или продать другим исполнителям.

— А ты еще и другим продаешь? — удивляюсь я масштабам.

— Ну да, — пожимает она плечами, — у меня заказов много… Расписано все на пару месяцев вперед… Кстати, уже дедлайны…

— А кто покупает?

Вася называет несколько имен, которые мне вообще ни о чем не говорят, но у Лиса все больше вытягивается морда:

— И этот тоже?

Вася кивает, улыбаясь его удивлению.

— Охереть… Малышка… Но это же очень большие бабки!

— Ну… Не то, чтоб большие… Но да, я уже больше года вообще никак от Тошки не завишу.

Меня коробит, что она Веса все еще Тошкой зовет. Отдает это опять нежным, блядь, детством на двоих. У них с Весом это детство есть, воспоминания общие, память, все такое… И он это все похерил, урода кусок. Ему такое счастье выпало, такая удача привалила! А он все просрал…

И чуть мою девочку не замучил! Блядь…

Убью, все же.

Реально, похер на Большого, его планы и обещания. Ну не должен этот мразота жить! И воздухом дышать! После всего, что он сделал!

Вася, на интуиции чувствуя мое настроение, снова тревожно сдвигает брови и касается моей щеки, успокаивая.

— Блядь… — Лис валится на спину, все еще находясь под впечатлением от услышанного, — малышка… Да ты — звезда! Я не думал никогда… А ведь сколько раз слушал! Слушай… А “Колесо судьбы”?

— Моё, — кивает Вася, — одно из первых, что я Гуру продала.

— Бля-а-а-а… Камешек, малышка наша — уникальная просто!

— Я и без того знаю, — пожимаю я плечами.

— Да не! — Лис волнуется, — эта песня била все рейтинги! Ты не помнишь ее, что ли? Два года назад?

— Я два года назад другие песни слушал, — сухо напоминаю я Лису о реалиях нашей жизни, — а ты, походу, загорал там у себя, да? Курорт был, мать твою?

— Ага, — усмехается Лис, — вон, глянь, шрам под татухой… Как раз на курорте и словил. И потом два месяца в больничке отдыхал. Вот там реально курорт был… И девочки-медсестрички обожали эту песню.

Тут он замолкает, кидает на Васю осторожный взгляд, и я понимаю по шкодливой морде, что девочки-медсестрички не только эту песню обожали, но и одного очень активного Лисенка.

Осуждать не могу, сам не монахом жил все эти годы.

Но сейчас вспоминать тошно. И ему, судя по красной роже, тоже.

Все, что было в этом пятилетнем промежутке, теперь воспринимается грязью. Той самой, которую надо побыстрее вычистить из памяти, чтоб не испачкать нашу девочку.

— Поставь еще что-то из своего, — просит Лис, но в этот момент в дверь принимается ломиться Большой:

— Вася! Там обед готов уже! Спустишься или принесут пусть?

Он старательно не обращается к нам с Лисом, полностью игнорируя нас, как факт. Старый козел.

Не вытерпел, все же.

— Я спущусь, — повышает голос Вася.

Большой еще пару мгновений стоит под дверью.

— Тебе помочь?

— Нет, мне ребята помогут!

Большой тихо и прочувствованно высказывается в наш с Лисом адрес и тяжело топает вниз.

От его шагов трясется добрая половина дома, а я думаю, что мне в прошлый раз удалось завалить этого матерого секача исключительно на нерве. Он тяжелее меня килограмм на десять, не меньше. И непробиваемый совершенно. Шкура дубленая, а под ней — мышцы. Для его возраста, да блядь, для любого возраста — охуенная форма.

И сейчас эти сто двадцать кило живой массы в ярости топчут родовое гнездо Лисенка…

Повезло нам с будущим родственничком, да…

— Пошли, — Вася встает, натягивает джинсы, убирает волосы в пучок, и я на мгновение дико жалею ее длинных роскошных локонов… Они так светились золотом когда-то…

Сейчас они кажутся темнее.

Вася ловит мой взгляд, смущенно поправляет прядь волос за ушко.

— Они отрастут, — шепчет она, — они очень быстро растут…

— Да пофиг вообще, малышка, — Лис ее подхватывает на руки, кивает мне, чтоб открыл дверь.

— Ты что? — смеется Вася.

— Как что? Помогаю тебе спуститься! А потом Камешек поможет подняться. И вместе мы поможем тебе раздеться.

— Боже… Только при отце не говорите такого…

— А то он не в курсе, что мы тут с тобой делаем, — хмыкает Лис, вынося нашу общую драгоценность в дверь.

— Вот потому что в курсе, и не стоит… Мне кажется, он упорно старается об этом не думать, — шепчет Вася.

— Блядь, а придется принимать реальность! — ржет Лис, чуть подбрасывает Васю, она взвизгивает, хватается за него.

— Осторожней, придурок сивый, — бурчу я, с тревогой наблюдая тем, как Лис нарочито легко несет Васю по лестнице вниз.

— Отвали, — добродушно фырчит Лис, — мне сейчас одного ревнивого здоровяка за глаза.

Так, переругиваясь, мы появляемся на пороге гостиной.

Большой, сидящий за столом, вскидывает на нас жесткий горящий взгляд, и я машинально поднимаю подбородок и усмехаюсь с вызовом. И краем глаза вижу, как Лис зеркалит мою реакцию.

А потому что нехрен! Вот!