Наша навсегда

61

Песня звучит в тишине салона машины, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей и прислушаться. Ну надо же…

Голос Ирины яркий и в то же время вкрадчивый. Он мягок и пронзителен одновременно.

Лис, сидящий за рулем, тянется к панели и прибавляет звук.

Я сажусь ровнее, поправляю волосы и встречаюсь в зеркале заднего вида с взглядом Лешки.

В нем — внимание и ласка.

Это греет, лечит меня, не хуже объятий маленького, но такого проницательного Михо.

Удивительно, как мои мужчины меня чувствуют.

После разговора с Маринкой я была все еще основательно не в себе, хотя и умылась, и поужинала у нее, и поиграла потом с Михо в машинки, помогла уложить его спать, вдоволь налюбовалась сонным ангелочком, и, вроде, полностью успокоилась, но…

Но внутренне как-то напряжение было, которое ничем не объяснялось и никуда не пропадало.

Маринка, понимая, что мне тяжело, не старалась больше говорить о чем-то сокровенном, не ударялась в воспоминания, а просто легко забивала эфир рассказами про сына, его садиковские проделки, показывала фотографии его маленького, и, в итоге, когда за мной заехали освободившиеся Лис и Камень, я уже была в таком полусонном благостном состоянии.

А напряжение, хоть и не исчезло, но спряталось куда-то далеко.

И вот теперь, по дороге к дому Лешки, мы слышим голос Ирины. Она поет песню на мои стихи, что-то вроде рок-баллады со средневековым колоритом, которую я написала еще года полтора назад, в легком трансе, представив героя — строгого жесткого рыцаря, которому не знакомы любовь и радость.

Он привык к боям и смерти. И, тем не менее, в душе его, где-то глубоко, скрыто чувство… К той, что не боится его суровости, не страшится его яростного оскала. Ей спокойно и радостно засыпать в тепле его рук…

Написав и перечитав написанное, я плакала, помню. И завидовала героине. Потому что у нее были руки, в которых тепло. Которые грели.

Песня звучит, отражаясь от темноты ночи, и находит отклик в глазах мужчин, сидящих впереди.

Они смотрят на меня по очереди, и кажется, что обнимают…

Замерев, я вслушиваюсь в слова, не веря, что сама их когда-то написала. И поражаюсь, до какой степени они созвучны с тем, что я чувствую сейчас.

Что это?

Кто мне нашептывал это все в тот момент, когда я была совсем одна? Когда чувствовала себя брошенной, нелюбимой, никому не нужной?

Кто-то наверху, видя мое горе, пытался таким образом приободрить меня? Давал понять, что все будет хорошо? И есть на свете люди, тепло чьих рук согреет меня…

Голос Ирины становится глуше, тягучей.

Она повторяет последний куплет, и последняя фраза: “Хочу, чтоб помнила тепло моих рук…”, долго бьется эхом о стекла машины.

В наступившей тишине слышно только наше дыхание и шорох шин по асфальту.

— Интересно, кто певица? — спрашивает, наконец, Лис, — хорошая песня.

— Да… — роняет Камень, — надо запомнить… Что-то такое есть…

Я молчу, и как-то неловко сказать, что это — моя песня. Слишком много в ней боли. И личного, сокровенного, такого, чем не поделишься ни с кем. Даже с теми, кто ближе самых родных людей.

Наверно, потом. Как-нибудь.

Мы доезжаем до дома Камня, тормозим во дворе.

Лис выскакивает первым, пока Камень, матерясь на то, что на низкой тачке стесал себе жопу об асфальт, выбирается с пассажирского, и помогает мне выйти из своей гоночной красотки.

Тут же подхватывает меня на руки.

Охнув, хватаюсь за его шею, смотрю в глаза. Серьезные, внимательные такие.

— Малышка грустная… — шепчет он, — чего так?

— Да так… Михо такой колобочек… — вздыхаю я, невольно делясь эмоцией.

— Хочешь такого?

Как он понял-то?

Я сама еще ничего не поняла!

— Чего залапал сразу? — ворчит недовольно Камень, подходя ближе и закрывая с пульта ворота, — дай мне.

— Отвали, — огрызается Лис, — дверь открывай давай. Малышка грустит. И хочет маленького колобочка.

— Да вообще без проблем, — тут же отзывается Камень, с готовностью двигаясь к дому и распахивая нам дверь, — я тоже хочу маленького Камешка.

— Облезешь, — нервно шипит Лис, — сначала Лисенок будет.

— Да с хера бы? Ты наглая сивая морда, думаешь, и тут вперед пролезешь?

— Отвали!

— О боже… — я закрываю лицо руками, — вы — такие дураки… Я просто любовалась… Ну какие колобки?

— Самые настоящие… — Лис доносит меня до кровати и падает вместе со мной на нее, тут же принимаясь целовать в шею, стягивая по пути ненужную, по его мнению, одежду, — маленькие… Сладкие… Рыженькие…

— Вот ты удод… — Камень стягивает через голову толстовку, и это зрелище достойно того, чтоб его поставить на репит и пересматривать бесконечно, — наглый скот.

Он дергает ремень на джинсах и тоже шагает к кровати.

Лис, к этому времени уже стянув с меня верх, возится с джинсами и одновременно сладко и нежно целует подрагивающий от волнения живот:

— Вот тут, тут будет маленький колобок… — бормочет он, — да, малышка? Да?

— Да я же не это… — у меня не хватает слов для выдоха и сил для вдоха.

Я никогда, никогда не привыкну к этому. Никогда не наемся.

Камень скользит ко мне всей своей обескураживающей горячей массой, гладит по лицу, трогает губы. Глаза его темны, а пальцы — настойчивы.

— А мы — это, — уверенно и спокойно говорит он, — это.

И целует меня. Долго, сладко до дрожи, до головокружения. Я теряюсь полностью, а, учитывая, что Лис к этому времени успевает добраться до белья, стянуть его и, жадно урча, лизнуть внизу… О-о-о… Я вообще не выплываю.

Они терзают меня одновременно губами, целуют, и не понять, чей поцелуй развратней и слаще. Меня выносит волнами наслаждения, качает на них, в их руках.

Теплых, теплых руках…

И нет на свете ничего надежней их.