Наша навсегда

44

Голос мой совсем тихий, но и Лешка, и Лис мгновенно поворачиваются в мою сторону, а затем, так же синхронно, к экрану.

— Отец, тормозни вот здесь, — тут же командует Лис, и его отец послушно жмет на пульте на паузу.

А затем, уже не дожидаясь следующих слов, увеличивает лицо светловолосой девушки на весь экран.

Видно не особенно четко, все же, запись любительская, и освещение так себе… Да и сама девушка на кадре слишком молоденькая и сильно накрашенная, наверно, по моде тех лет: подведенные черным веки, губы, с темным контуром и светлой, практически на контрасте, помадой. Челка, полностью закрывающая лоб.

Но это она, моя мама.

Это точно она.

Я жадно вглядываюсь в ее лицо, неожиданно понимая, что у нас дома нет ни одной фотографии из ее юности. А ведь тогда было уже много возможностей для фотографирования. Цифровики не были чем-то нереальным… Почему же не осталось фото?

И почему я не знала, что мама жила в Питере?

Хотя, по сути, я вообще ничего не знала про нее. Как и про отчима. Только то, что сам отчим — местный, здесь его родственники живут, родители жили. А вот про маму — полный провал.

Странно так…

И теперь, наверно, понятно, почему.

А я и не интересовалась, надо же…

Хотя, мама всегда была замкнутой и не особенно ласковой, я не помню, чтоб мы говорили на личные темы, чтоб просто болтали. Когда была ребенком, мне это казалось нормальным.

Других-то отношений я не видела.

А вот потом, уже в школе, наблюдая за общением своих одноклассников, слушая рассказы девчонок о том, что они с мамой пошли, например, платье вместе покупать и сели в кафе поболтать, или с папой в парк развлечений, я поняла, что я как-то не так живу. Потому что мы не ходили покупать мне одежду, родители покупали ее сами, приносили мне со словами: пока мы оплачиваем твою одежду, мы сами будем решать, что тебе носить. И парк развлечений — это грех. Туда нельзя ходить.

И так во многих вещах. Во всех, практически.

Потому, наверно, мне и в голову не приходило интересоваться прошлым своих родителей.

А зря, оказывается.

У мамы, вон, какая занимательная юность…

Пока я смотрю в экран, молча, только сжав пальцы Лиса, обманчиво мягко лежащие на моей коленке, все молчат. Наверно, какой-то дополнительной реакции от меня ждут. Или дают возможность прийти в себя.

Первым паузу нарушает Бешеный Лис.

Он щурится на изображение, еще приближает:

— Мама, говоришь? Интересно… А я не помню вообще, кто эта девка.

— Отец… — тут же тормозит его Лис, — это ее мать, так-то.

— Ну, это не отменяет того, что я ее не помню, — пожимает плечами Демид Игнатьевич. — Прости, малышка.

— Да ничего… — бормочу я.

— Тогда время такое было… — спокойно продолжает Бешеный Лис, — много движняка, много тем разных… Много быстрого бабла. И много девок вокруг нас. Всех разве запомнишь? Твоя мать, Генька, мне по этому поводу вечно мозги выносила… Конкретно здесь шлю… хм-м-м… — он косится на меня, затем, под пристальным взглядом сына, продолжает аккуратней, — случайных не было. Новый год же… Семейный праздник… Только жены и постоянные девушки. Я ее не помню, значит, она первый раз там появилась. Значит, кто-то ее привел из пацанов, как свою девочку.

— А… Тут можно увидеть, с кем она? — несмело прошу я продолжить трансляцию записи.

Демид Игнатьевич кивает и нажимает на просмотр.

В полном молчании мы следим за людьми, празднующими Новый год. Меня тогда еще в помине не было.

Надо же… Так странно…

Многих из этих людей уже нет в живых. От них остались только надгробья с пафосными надписями. А тут, на записи, они улыбаются, шутят, разговаривают… Целуются, вон.

Моя будущая мама целуется с высоким парнем.

Я смотрю, как он тискает ее, как жадно сжимает своими большими татуированными лапами…

— С Большим пришла, значит, — комментирует Бешеный Лис.

Камера перепрыгивает на начинающие бить куранты, все поздравляют, затем резкое переключение на съемки на улице, салют в темном небе, какие-то игры в снегу, валяния и визги девчонок.

Но, как я ни вглядываюсь, больше не вижу ни маму, ни ее спутника.

И Лешка своих тоже не видит.

Запись обрывается резко, словно тот, кто снимал, задолбался, вырубил камеру и отправился праздновать со всеми.

Мы какое-то время сидим молча.

Я растерянно таращусь в потухший экран, Лешка смотрит на свои сцепленные пальцы, Лис мягко, утешающе гладит меня по ладони, а его отец спокойно разливает по четвертой.

— Давайте, ребят, — кивает он на стол, — за то, что было. Это было… Сложно. Но очень весело.

Мы молча пьем.

С непривычки алкоголь мне немного ударяет в голову, хоть и не пью я наравне с мужчинами, а просто губы промакиваю, но, видно, все равно хватает.

В висках чуть стучит, словно кровь быстрее начинает бежать по венам, а перед внутренним взором — лицо мамы. Молодое, счастливое.

Абсолютно счастливое. Надо же, она умела так улыбаться.

Она была когда-то такой же, как я.

Беззаботной и верящей, что у нее все будет хорошо.

Обязательно будет!

На глаза наворачиваются слезы, и я, не сдержав их, шмыгаю носом.

Ко мне тут же поворачиваются Лис и Лешка, одновременно тянутся:

— Маленькая…

— Малышка, ты чего?

И от этой их искренней обеспокоенности, мне становится еще хуже. Слезы льются по щекам, и удержать их невозможно.

Секунда, и я рыдаю, уткнувшись в грудь Лешки, а Лис утешающе гладит меня по спине, что-то бормоча, успокаивая.

А я…

Я оплакиваю ее, ту девчонку на записи. Ту, которая верила. Это так больно почему-то…

Но мои мужчины не дают мне погрузиться в эту боль, гладят, что-то бубнят одновременно тревожными голосами, тепло прижимаются, даря опору.

Под этим двойным напором я и в самом деле быстро прихожу в себя, вытираю лицо влажными салфетками, потом Лис провожает меня в туалет умываться и выдыхать.

— Не закрывайся только, малышка, — говорит он, — я тут подожду.

В туалете я пару минут смотрю на себя в зеркало. Ищу и нахожу знакомые черты. Я похожа на нее.

Оказывается, очень похожа.

Не на ту безумную располневшую и рано постаревшую женщину, что лежит сейчас, привязанная к больничной кровати.

А на ту веселую и счастливую девчонку с записи, улыбчивую, тоненькую, влюбленную.

Она светилась ведь. Радовалась. И ждала от жизни чего-то чудесного.

Ничего не напоминает, Вась?

Пять лет назад я была такая же.

Счастливая и влюбленная.

И даже больше, чем та девушка на видео. Потому что у меня поводов для счастья было больше! Меня любили двое офигенных парней. У меня было счастливое будущее, много-много планов! Я пела со сцены! Я училась! Я любила!

Я умываюсь, словно хочу смыть с себя тот морок чужой судьбы, несчастливой судьбы, который сейчас примерила на себя неосознанно.

Нет!

У нее жизнь сложилась так, как сложилась.

Ее сломало что-то.

И я, кажется, даже знаю, что именно.

Меня не сломает.

Я — не она.

Я выхожу из туалета, улыбаюсь в ответ на тревогу в глазах Лиса:

— Все хорошо, прости меня. Я просто… Что-то разнервничалась.

— Малышка… — с облегчением выдыхает он, тянет меня к себе, целует сладко-сладко.

И я позволяю себе расслабиться, прижаться к нему в поисках уверенности в себе, в нашем будущем, в том, что теперь, что бы ни произошло, мы останемся самими собой. И будем любить друг друга.

— Пойдем, — шепчу я, когда Лис отпускает меня, — а то там Лешка переживает…

Лис кивает, и мы возвращаемся в гостиную.

На пороге я чуть ли не спотыкаюсь, настолько внимательным взглядом меня награждает Бешеный Лис, но затем ловлю в фокус спокойное лицо Лешки и улыбаюсь.

Иду к нему, сажусь рядом, Лис падает с другой стороны.

Лешка наклоняется и целует меня в макушку, а Лис ласково гладит по щеке.

Его отец наблюдает за этим, качает головой:

— Не отпустило, смотрю…

— И не отпустит, пап, — холодно говорит Лис, — смирись уже. Ты и так много всякой хрени сделал.

— Ничего я не сделал, говорил тебе уже, — вздыхает Бешеный Лис, отворачиваясь.

— А с этого места поподробней… — тяжело роняет Камень, подаваясь вперед. Очень незаметно, но так… массивно, с такой угрозой, что становится понятно, еще чуть-чуть — и случится обвал. Горный.